Путь Абая. Книга III

1

Уже месяц по своем возвращении Базаралы принимает у себя гостей и сам часто ездит по приглашению родственников, друзей. Его аул хотел устроить большой благодарственный той с жертвенным столом ради его благополучного возвращения, но Базаралы, видя великую бедность, запущенность и убогость отцовского очага, уговорил родичей не давать тоя. Первые две недели он с утра до ночи ездил в дружественные аулы Жигитек, Бокенши, Котибак, Кокше, где его принимали с искренней радостью, молились вместе с ним в благодарение за живое и здравое возвращение с каторги.

В среде иргизбаев он навестил только аул Абая. Сам Абай первым почтил Базаралы своим приездом, побыл у него день и всю ночь. После чего, пригласив с собой друга, поехал в свой аул вместе с ним и добрым десятком его родственников.

Щедрый, просторный очаг Айгерим встретил Базаралы как самого почетного гостя. Юрта была празднично украшена дорогими коврами, пол устлан войлоками-сырмаками в цветных орнаментах. Весь круг молодых акынов Абая так и вился вокруг Базаралы, не оставляя его одного, и с упоением слушал его рассказы, смеялся его шуткам и чутко следил за его настроением. Ибо молодежь была предупреждена Абаем, сколько пришлось пережить и претерпеть этому человеку, и к нему должно проявить особую чуткость, теплоту и дружелюбие... Абай сдержанно расспрашивал друга о пережитом, но Базара-лы сам довольно много рассказал, в основном о людях, которых пришлось встретить и повидать. Однако был у него настрой -не жаловаться на судьбу, не выставлять своих страданий и ран, не уподобляться тем, которые склонны мрачно заявлять: «Испытал столько тягот и лишений... потерял веру в жизнь...»

За вечерней беседой Абай решил отвлечь друга от его тяжелых воспоминаний, вовлечь его в разговоры и в круг интересов акынов, которых собрал возле себя. Решили просить спеть Кок-пая, ему и протянул домбру сам Базаралы.

Кокпай домбру взял в руки, но с некоторой нерешительностью, и стал отнекиваться:

- Базеке-ау, я давно не пел, немного отвык. Не хочется мне портить песню. К тому же здесь присутствуют такие славные певцы, как Мука, Алмагамбет!

- Нет, спой ты, айналайын! А этих, кого я еще не слышал, мы обязательно попросим спеть потом. - Этими словами Базаралы почти убедил Кокпая. К тому же сам Абай-ага поддержал База-ралы:

- Кокпай, наши песни будут для Базеке как шашу⁶ на свадьбе - на радость и для услаждения! Начинай! А потом и другие подтянутся. Все будут петь.

Услышав эти слова - «все будут петь», гости, и молодежь и старшие, оглянулись на Айгерим, что говорило о том, что люди давно не слышали ее чудесного пения, и им хотелось бы послушать...

Кокпай запел. Перед тем уточнил: «Песня Биржана. Он ее пел, словно райская птица. Я же спою, как смогу.» Это была любимая в народе песня. Своим протяжным напевом и задумчивой размеренностью мелодии она была в пределах доступности искусства Кокпая и подходила к его мягкому, красивому голосу.

Когда он закончил петь, все увидели, как был доволен База-ралы. Это была и его любимая песня.

- Хорошо! - воскликнул он и добавил: - Она появилась в то далекое лето... В светлые, радостные дни... - И он умолк, взгрустнув.

Проходит жизнь, прибавляются года. А прошлое не отпускает, мучительно преследует человека... Базаралы вспомнил, как любил петь эту песню его младший брат, красавец и весельчак Оралбай. И, как всегда, воспоминание о сгинувшем братишке опечалило его, Базаралы пригорюнился, низко наклонив голову.

Но тут домбру взял Мука и запел звонким, как у жаворонка, голосом, сразу заставившим встрепенуться все сердца. Богатый звук этого голоса, уверенное владение певцом его тончайшими возможностями говорили о высоком певческом искусстве в степи. Мука запел песню Абая - «Шлю, тонкобровая, привет», которую Базаралы еще не слышал. И слова, и напев ее были настолько жизнерадостны и светлы, что смогли сразу отвлечь Базаралы от его грусти и печали. Написанные в пору счастливой любви Абая, слова были пронизаны страстью и нежностью поэта. Спев три куплета, Мука хотел остановиться и перейти на что-нибудь другое, но Базаралы не позволил ему этого:

- Пой, айналайын, пой дальше, баурым! - стал просить он сэре, и Мука допел песню до конца.

После другое сочинение Абая исполнил молодой сэре Алма-гамбет. Это была песня «Ты - зрачок моих глаз», нежная, полетная, сразу протянувшая воздушную тропу от унылой поздней осени к весеннему ликованию цветов. В этой песне торжествовала душевная радость мая.

- Иншалла! Свершилось! Нет больше печали и мрака в моей душе! Вот оно, снадобье для меня! Я излечусь, силы вернутся ко мне. - Так шептал, чуть слышно, Базаралы, закрыв глаза, самозабвенно вслушиваясь в песню.

В одну из добрых минут этого музыкального вечера Базара-лы забрал у кого-то домбру и со смиренным полупоклоном протянул ее Айгерим.

- Душа моя Айгерим! Я не буду говорить, что только ты виной тому, что в сегодняшних песнях гуляет одна лишь любовь. Наверное, есть и другие красавицы в степи, которых тоже любят. Но ты здесь одна, - и тебе придется спеть, держа ответ от имени всех остальных. Спой, жаным! - так говорил Базаралы, и его голос звучал с братской нежностью.

Айгерим тотчас покраснела, ее переливчатый голос выразил непритворный испуг:

- Уа, Базеке! Напрасно вы... Ведь я так давно не пела!

- Нет, Айкежан, нет! Базаралы ничего не знает! Базаралы только помнит то, как чудесно ты пела, а он слушал тебя и плакал. Спой еще, айналайын!

После этих слов Айгерим больше не заставила себя уговаривать. Она запела «Письмо Татьяны».

Пела она также проникновенно и нежно, как много лет назад. И все, слышавшие раньше или слышавшие в первый раз эту песню в ее исполнении, сидели, не шелохнувшись, зачарованные силой искусства - Абая и Айгерим. Но для Базаралы, не слышавшего песен Абая, написанных им за годы разлуки, они стали настоящим потрясением. Певцы, будто договорившись, в этот вечер пели одни лишь сочинения Абая.

Получилось, что народ преподнес вернувшемуся живым с каторги Базаралы свой самый лучший подарок - высочайшего уровня искусство зрелого Абая. И теперь, глядя на него, База-ралы воскликнул:

- Апырай! Как многое изменилось! И слова песен изменились, и напевы! Они пронзают душу, - в душе моей все захолодело! Ту-у! Что вы сделали со мной!..

Посидев молча, покачивая головой, он спокойным голосом добавил:

- Абайжан, а как чудно сочетаются у тебя слова песен и напевы! Айналайын, ты явил большое искусство, спасибо тебе!

Тут Магаш заговорил о песнях самого талантливого из молодых - Дармена:

- Ага, а ведь Дармен сочиняет поэму про Енлик и Кебека. Неплохо было бы послушать ее.

Абай вспомнил, что осенью, при охоте с ястребами на дроф, он поручал Дармену написать такую поэму-дастан. Но, не зная, как у юного акына обстоят дела с этим, он дружелюбно попросил его:

- Ничего, если не успел еще закончить. Почитай или спой то, что успел уже сделать.

Дармен не заставил себя ждать. Чернобровый белолицый джигит с тонко подрезанными усиками, склонившись к домбре, нетерпеливо и бурно проиграл вступление, затем быстро выпрямился и запел. В его больших, черных, ярких глазах загорелся огонь вдохновения, с молодой силою степной души в нем соединился гордый и высокий разум истинного азамата. Он слетел с орлиного гнезда новой поэзии, из-под крыла Абая, и являл собою яркого акына нового времени. Таких, как он, и ждал народ - заступников всех обиженных перед их извечными обидчиками, поборников совести народной...

Его дастан начинался с описания неслыханной красоты Ен-лик, с восхваления и других ее немалых достоинств. Она выросла у деда Икана с бабушкой, ибо рано лишилась родителей, и была у стариков сразу за внучку и внука. Отважная и сильная, она переодевалась в мужской костюм и выходила на охоту к подножию горы Хан, где они жили.

В дастане молодой акын с незаурядным мастерством описывал красоты родного Причингизья в пору ранней зимы. Как раз в это время охотники выходят по первой пороше на охоту-салбурын, с беркутами и гончими собаками. После осенней стрижки и перед кочевкой на зимники начинают шевелиться ночные разбойники-барымтачи, конокрады и грабители на больших дорогах. В поэме рассказывалось, как девушка Ен-лик, охотница с луком и стрелами, слышала от многих людей, проходивших мимо их дома, что появился на дорогах отважный джигит, охотник, который защищает одиноких путников от разбойников, и тем заслужил всеобщую любовь и признание.

Живущая уединенно рядом со своими родными стариками, Енлик возмечтала об этом благородном батыре и бессонными девичьими ночами несчетно повторяла его имя... И в один из дней поздней зимы, в начале февраля, во время бурана из бушующей метели явился перед нею некий всадник, весь запорошенный снегом. Перед седлом, на подставке сидел зачехленный в колпак беркут. На тороках седла висела огненно-рыжая лисица, добытая в недавней охоте.

Енлик пригласила джигита в свой аул, к своему очагу, и ее старики приветливо встретили гостя. Он оказался человеком воспитанным, учтивым, открытым и доброжелательным, щедрым на веселье и вполне пристойные шутки-прибаутки. Много забавного и интересного рассказывал джигит о диких зверях, ибо он был заядлым охотником. Заглядевшись на румяное, мужественное лицо молодого охотника, Енлик чуть заметно, одними губами, приветливо улыбалась. Но вот он, отвечая на вопрос старого Икана, назвал свое имя, - и юная охотница вся встрепенулась и уже по-другому стала смотреть на джигита. Ее сердечко как будто замерло на мгновение, - затем бурно забилось в груди, щеки запылали огнем. Она услышала имя того батыра, о котором думала в свои бессонные ночи.

На этом месте песенного повествования молодой акын смолк, положил пальцы на струны домбры и со скромным видом объявил, что дальше он не успел ничего сочинить.

- Эй, джигит, ты что с нами делаешь? - воскликнул Базара-лы. - Только раззадорил, сердце зажег - и на тебе, оборвал песню!

Огорчились, что нет продолжения дастана, и другие слушатели, особенно молодые - Магаш и его друзья. Абай долго смотрел на Дармена растроганными, любящими глазами, но вслух высказал довольно сдержанное, неожиданное мнение:

- Дармен, я коснусь только двух вещей. Первое, - когда описываешь красавицу-охотницу, ее одинокую жизнь, ночную бессонницу, - старайся вызвать у слушателя не только страсть и чувственность. Нет, - образ Енлик сразу должен предстать возвышенным, окрыляющим сердце, вызывающим самые высокие чувства. А во-вторых, когда говоришь о прошлом, постарайся вложить в разговор наши сегодняшние чувства и представления, ты понимаешь меня? И когда будешь сочинять дальше, пиши так, чтобы в былых народных страданиях легко узнавались сегодняшние страдания, в старинных народных мучителях узнавались бы современные мучители народа.

Молодежь почтительно молчала, слушая своего учителя. Первым нарушил тишину Какитай:

- Абай-ага, наш Дармен уже на шаг отстоит от того, о чем вы говорите. Он все понимает, как надо!

- Если он такой умный, может быть, он поймет, что тогдашний Кенгирбай - это сегодняшний Кунанбай? - сдержанно, с глухим вызовом, молвил Базаралы, оглядывая потомков названного человека.

- Басе! Превосходно! Базаралы остается самим собой! Но ты должен знать, Базеке, что перед тобою акыны нового поколения, которые не оглядываются назад, а смело смотрят вперед. И каждый ищет свою Мекку в той стороне, куда ему указывает его сердце.

Базаралы молча выслушал, подождал, пока все выскажутся, и затем стал рассказывать:

- Когда я задумал побег, то посоветовался с двумя старыми каторжниками. Одного из них звали Керала, он был из мужиков - крепкий, кряжистый, как дуб. Второй - из образованных, когда-то учился на врача, да вот, попал в Сибирь на каторгу, звали его Сергеем. Вдвоем они распилили мне кандалы на руках и на ногах, и я смог бежать. Ни для чего я им обоим не был нужен, чтобы так рисковать за меня, - обнаружься, что они помогают мне, то пришлось бы им ох как худо! Раскромсали на куски мои кандалы и сказали мне: «Лети на свободу! Передай привет от нас своей степи, друг!» Спрашивается, чего ради эти совершенно чужие мне русские люди оказали такую бескорыстную помощь?

Абай спрашивал его, что ему пришлось испытать после побега, проходя Сибирью, что бывало при встречах с русским населением. И Базаралы отвечал на эти вопросы с удивившими слушателей теплотой и благодарностью.

- Пробираясь иркутской Сибирью, я выходил только к бедным крестьянам в поселениях, города обходил, в богатые дома не совался. Я понимал, милые мои, что несчастного беглого бродягу могут пожалеть только сами несчастные. Стоило вечером в сумерках постучаться в дом на окраине городка или деревни, как тебя без всяких расспросов пускали, кормили, прятали до утра. Потом подсказывали, по каким дорогам безопаснее пробираться, и провожали ради Бога. Бывало и так, что и днем прятали меня, когда опасность какая-нибудь появлялась, а ночью выводили за село и показывали тайные тропы. Получая такую помощь от простых русских людей, я словно окрылялся, я верил, что доберусь до родных мест.

Эти несколько дней у Абая показались Базаралы каким-то блаженным временем, проведенным где-то на зачарованном зеленом острове, посреди бушующего мутными волнами озера.

Базаралы, наконец, заговорил о конфликте семи аулов жа-таков с Азимбаем, сыном Такежана, и осведомленный про это Абай дал другу свое представление дела. Оно совпало с тем, как его понимал и Базаралы, уже встречавшийся с жатаками этих аулов, среди которых было много прямых родственников Базаралы. Как раз перед его появлением в родных краях жа-таки хотели заняться самовольным перевозом заготовленного Азимбаем сена в свои аулы, но разнеслась весть - «вернулся Базаралы», и застрельщики дела, среди которых были друзья и почитатели Базаралы, такие как Сержан, Абди, старик Келден, - решили, что не стоит раздувать распри накануне его приезда. «Успеем, осень еще простоит долго!» - рассудили они. К тому же им передана была просьба Абая: подождать, ничего не делать, пока он не переговорит с Такежаном. Вот и просили жата-ки Базаралы, чтобы он при встрече с Абаем спросил у него, был ли у него разговор со старшим братом.

Но Абай, оказалось, с ним еще не успел встретиться, - аул Такежана находился на дальнем осеннем пастбище. Однако вскоре он должен был перекочевать поближе, и тогда Абай намерен был отправиться к нему. После переговоров о результатах тотчас известит Базаралы и Келдена.

Побывав в ауле Базаралы, Абай увидел, как плачевно обстоят у того дела с мясным и молочным питанием, узнал также, что и верхового коня у него не оказалось. И в тот раз, когда Базара-лы побывал гостем у него в ауле, на прощанье передал ему с десяток голов скота для зимнего согыма и подарил редкого по здешним местам темно-серого, со стальным отливом, в светлых яблоках молодого жеребца под седло.

Когда темно-серый конь с белыми пятнами на боках и на гладком, округлом, как перевернутый таз, крупе оказался под богатырским седоком, вся округа залюбовалась и на коня, и на всадника. Двигаясь в сплоченной дружине верховых, могучий Базаралы на своем аргамаке выделялся среди остальных всадников, словно самая высокая вершина горной гряды над другими, и смотрелся, как сказочный батыр.

Кто-то из друзей, навестивших его в ауле, пошутил:

- Базеке! Где вы взяли такого аргамака? Неужели из дальних краев привели? Или все эти годы прятали его в горах Чингиза?

Но сам Базаралы не склонен был распространяться, откуда у него такой конь. Вернувшись домой и увидев, в каком состоянии находятся его родичи, отцовский очаг, он не мог даже от души порадоваться царскому подарку своего друга...

Кончились веселье и пиры по его приезде, друзей и родных захватили их предзимние будни, и Базаралы, засев дома и ока-

завшись совсем один, смог оглядеться вокруг и определить всю меру разрухи и потерь, постигших родной аул, пока он был в изгнании. Уже не было на свете отца - прошлой зимою Каумен заболел и скончался, потеряв всякую надежду увидеть перед смертью хотя бы кого-нибудь из трех своих сыновей: Балагаза, Базаралы, Оралбая. На смертном одре он беспрестанно повторял имена двух последних, младших и, впадая в бред, твердил: «Я иду, уже иду к вам, родненькие мои!» Незадолго до того, как испустить дух, он только беззвучно шевелил губами...

Обо всем этом рассказала ему наедине жена Одек, и, выслушав ее, Базаралы уединился и весь серый осенний день провел в скорбном молчании.

Да, осень нынешняя никого не очаровывала, бедного человека ничем не обнадеживала. Когда перешло за середину октября, степь утонула в жухлом мерцании увядающих трав. В домах забыли, что такое тепло, - сколько ни топи очаг. Тяжкие глины покрыли дороги, - казалось, это ветер швыряет на путника грязь, а не летит она из-под копыт. Юрты, давно лишившись любовного ухода хозяев, зияли черными дырами по войлоку кровли. Стоило пойти дождю, как в дом просачивались водяные струйки. И вместе с холодным ветром, врывавшимся в дыры, осень завывала свою тоскливую песнь.

Сегодняшний дом Каумена представлял собой жалкое зрелище, это был самый убогий очаг во всем обнищавшем ауле. Таким его застал Базаралы, когда вернулся из дальней каторжной чужбины.

Маленький аул Каумена в эту осень забрался в самый дальний угол Шоптиколя, окраинное пастбище рода Жигитек. Оно было расположено недалеко от нищего поселка жигитеков на Ералы, и оттуда прибыл в Шоптиколь старый Даркембай, решивший повидаться с Базаралы.

Старые друзья, сидя в дырявой юрте Базаралы, уже немалое время провели в беседе. Она в основном состояла из взаимных жалоб и сетований. Вначале Базаралы подробно изложил перед другом все обстоятельства той жизни, что обнаружил он, вернувшись домой. Глядя на свою исхудавшую, постаревшую жену, которая принесла от соседей охапку таволги и собиралась растопить очаг, чтобы сварить чай, Базаралы говорил Даркембаю:

- Вот она, твоя любимая невестка Одек, ходит кряхтит, сама вся высохла, как ветка таволги, которую сует в печку. Только и знает, что горько плакать, жалуясь на бедность. Единственный сын Сары тоже высох, как срубленный курай, идет - шатается, как тростиночка, за шапку дырявую держится, боится, как бы ветром не унесло, в развалившихся саптама ходит. Что ему делать, чтобы прокормиться? Неужели пойти в услужение к какому-нибудь богатею? Моя опора, арыс бесстрашный, старший брат Балагаз сгинул где-то на чужбине, угнанный на каторгу раньше меня. Извелись от нищеты и его жена, и дети. Словно вспыхнул и сгорел на ветру, пропал без вести и мой младший брат Оралбай... Неизвестно, в каком безымянном овраге находится его могила. Он был одарен Всевышним больше, чем Балагаз и я, красавец наш, в нем горел огонь великого искусства. Исчезли братья мои - пропали по злобе врагов. Подумаешь обо всем этом - и придет мысль, что Кудай за что-то решил извести семя Каумена. А за что? Разве мало людей в молодости бывают дерзкими и отважными, не желают быть под чужой пятой? Скажи, сосед, а меня самого разве покарали за злодейство, грабеж и разбой? Мне теперь могут голову снять за побег с каторги, но я скажу тебе: вернулся оттуда и вижу, что здесь, в степи, немногим лучше. Несчастных, вконец обнищавших стало еще больше, чем раньше. В черных лачугах бедолаг обсели зеленые мухи, глаза им обсасывают, и в этих глазах горит огонь мести!.. Не заглушить врагам огня мести и в моем сердце! Мой несчастный отец, старый Каумен, - ты будешь отомщен, как и все, ходящие сегодня в лохмотьях!

Так делился Базаралы своими мыслями, давно тяготившими его, с родичем и другом Даркембаем. Старик, понюхивая табачок, понимающе кивал головой. За годы разлуки эта голова вся поседела - не только волосы, усы и борода, но и брови Даркем-бая стали белыми, словно покрылись инеем. Однако глаза его все еще светились молодым задором жизни.

Многое повидавший на своем веку, этот старый человек не стал говорить приличествующих слов сочувствия другу, зная, что словами не утешишь и не окажешь помощи. Выслушав его, старик отвлек внимание Базаралы тем, что стал рассказывать, кто, где и насколько разбогател за время его отсутствия. Всякими правдами и неправдами Такежан стал владетелем восьмисот лошадей, у Жиренше также их восемьсот, а Оразбай имеет косяк в полторы тысячи голов. Абыралы, Кунту, Жакипа называют «тысячниками». И в то же время бедняков-жатаков стало намного больше в тобыктинской степи, а нищета их стала еще свирепее, чем раньше.

- Мы говорили с тобой о тех, кто кочует. Хочешь знать, что с теми, которые стали оседлыми, жатаками и, как ты советовал когда-то, занялись хлебопашеством, словно русские мужики? Так вот, скажу тебе, что оседлые до сих пор живут, как и жили, и те сорок очагов, которые стали еще при тебе хлебопашцами, мыкают горе до сих пор, пребывают в бедности и несбыточных мечтаниях наесться досыта. Хотя и, правда, с голоду мы не умираем, но и с нуждой не расстаемся. «Труд несчастливого - всегда напрасен» - так ведь говорят. Но пусть мы будем трудиться, как проклятые, зато не станем гнуть шею перед баем и не будем его умолять, чтобы он взял в «соседи» - ради чашки прокисшего айрана. И хотя над нами смеются, говорят, что шеи наши стали тощими и сморщились, как у волов, тягающих ярма, что мы копаемся в земле, как русские мужики, однако жатаки землю не бросят. И пусть мы сдохнем от тяжкого труда, но зато нас похоронят, завернутых в наши собственные лохмотья.

Итак, встретились Базаралы с Даркембаем и обменялись сетованиями и жалобами на свою жизнь. Но Даркембай рассказал все же об одной радости жизни, утешающей его старость, - о юном джигите Дармене.

У старика был младший брат по имени Коркембай, которого Базаралы помнил по годам своего детства. Еще в те времена Коркембай отчего-то покинул родные края и ушел жить в среду русских. И пока Базаралы находился на каторге, пришла печальная весть от Коркембая его старшему брату, Даркембаю: «Навести - свидеться бы еще раз, пока жив!» Даркембай поехал, нашел брата, и тот умер у него на руках. Перед смертью он отдал наказ: «Забери с собой единственного сына и старуху мою». Наказ был выполнен - и теперь этот сын Коркембая, Дар-мен, явился опорой Даркембаю на старости лет.

Но друг жатак открыл Базаралы то, чего еще никогда никому не говорил: Дармен не был родным сыном Коркембая. На самом деле он был племянником Кодара, того самого, которого Кунанбай обрек на страшную казнь через повешение. Этот мальчик был сиротой, его отец Когадай умер безвременно, и мальчик рос у дальних родственников, которые относились к нему крайне плохо. Это его, с больными глазами, одетого в рубище, босиком, приводил Даркембай в городе к Кунанбаю, когда тот уезжал на хадж, и для него, как для единственного наследника Кодара, требовал кун, - мзду за убийство человека. Мальчика тогда называли Кияспай, «упрямец», такое прозвище получил сирота, живя у родственников. Ничего не добившись для него, Даркембай определил сироту к своему бездетному брату Коркембаю, и тот с радостью усыновил его... А теперь и сам Даркембай не чаял в нем души.

Юношу, называемого уже Дарменом, старый жатак привел к Абаю с просьбой принять в круг молодых акынов, растущих возле маститого агатая. И теперь Дармен жил то в ауле жатаков, то рядом с Абаем.

Базаралы сказал:

- Даке, к вашему младшему брату Абай-ага относится с добрым вниманием. Я слышал сам, что он возлагает большие надежды на него, чего не сказал ни о своих сыновьях, ни о младших братьях. Конечно, это говорит хорошо и о самом Абае - он печется больше о народной славе, чем о своей или славе своей семьи. При мне он наказывал Дармену: «Сотвори что-то значительное, покажи высокое искусство».

Далее в разговоре Базаралы рассказал о своих встречах в Семипалатинске с компанией баев и биев - Жиренше, Ораз-баем, Кунту и другими.

- Немало дней они возились со мной, привечали и обхаживали. У них были, как я понял, насчет меня такие соображения: «Это же Базаралы, которого били головой и о подножные камни, и о горные скалы. После того что он испытал, ему ничего не страшно, способен сделать что хочешь. Так пусть бьется на нашей стороне - настроим его против Кунанбаевых, которые срубили род Каумена под корень. Мол, объясним ему: ты затаил месть на Кунанбаевых, и мы точим зубы на них. Не упусти случая - отомсти им, нанеси безжалостный удар!» Вот как они соображают, Даке. А теперь ты дай совет, как мне быть с ними, помоги разобраться в их премудростях.

Даркембай не стал уговаривать друга отойти в сторонку от коварных баев и биев. Но старый жатак сразу же твердо определил:

- Ни в коем случае не раскрывай им душу, пусть даже они сами проникнутся доверием к тебе. Потому что их доверие, их слово - ничего не стоят! Если в час испытаний аркан захлестнет твою шею, они отскочат в сторону и бросят тебя, как ни в чем не бывало. Эти баи и бии способны заботиться только о своей голове.

- Зачем же тогда мне слушать их? - усмехнулся Базаралы.

- Ты не их слушай, а слушай народ. Ты вернулся, а вокруг тебя нет верных, сильных рук поддержки. Но сейчас так вышло, что и у врагов твоих все зашаталось, власть ушла от них - самое время нанести по ним крепкий удар! Но каким образом? Этого ты этим баям и биям ни в коем случае не раскрывай, а посоветуйся с близкими людьми, такими же обездоленными, как и ты сам.

- Даке, сколько бед, унизительных пинков испытали мы от кунанбаевских волчат! Уже давно нет на свете Кунанбая, но его сыновья продолжают раздавать народу эти пинки! Ведь семь аулов жатаков обездолил Азимбай!

- И не говори! А его отец Такежан, - да весь Чингизский край, из одного конца в другой, вопит и стонет от насилий, творимых Такежаном! В ужасе люди натягивают вороты на головы, прячутся от его глаз, плачут горькими слезами и скрежещут зубами от ярости. Конечно, кто-то должен заступиться за народ, однако это будут не названные тобой баи и бии.

Слова Даркембая были обращены к человеку, который в любом случае был готов защищать семь обиженных Азимбаем бедных аулов. Базаралы усмехнулся и сдержанно произнес:

- Твои советы вполне уместны. Но я думаю вот о чем. Сейчас у тех, кто хочет сидеть на шее у народа, между собой идет грызня за власть. Самое время, я думаю, натравливать их друг на друга. Подожди, Даке, мы еще им покажем! Я сумею поднять между ними такую обвальную ссору, что мало не покажется! Кое-что, Даке, пришло мне в голову прямо сейчас... Ладно, мне бояться нечего - я видел что-то и пострашнее их угроз.

Он поднял с дастархана кусочек сухого сыра-иримшик.

- Вот, держа в руке эту пищу, клянусь тебе: устрою им такую бучу, какой они еще не знали, не видывали! - сказал он и закинул в рот катышек сыра.