Путь Абая. Книга III

3

Аулы теснились на равнине в виду друг друга. Бросались в глаза стоящие на краю аулов черные юрты и дырявые лачуги бедняков. На зеленом джайлау эти нищие жилища смотрелись особенно убого, и, глядя на них, нетрудно было догадаться, каково живется их обитателям.

Широко разбредались по пастбищам пестрые отары овец и табуны лошадей. Паслись стада о сотни голов, порою о тысячи. Большие стада принадлежали владетелям из белых юрт, но счет скотине в этих стадах и табунах знали лучше обитатели черных юрт, которым днем и ночью приходилось пасти их, обихаживать, заботиться о них. В черных юртах и дырявых балаганах жили семьи табунщиков, чабанов, доильщиков кобылиц, коровьих и верблюжьих пастухов, сторожей многочисленных стад. Зимой и летом от зари и до зари и даже ночью приходилось работникам заниматься байской скотиной. Беспокойные мысли о ней не оставляли их и во сне.

Не только на джайлау Кызылкайнар столь беспокойна жизнь кочевников. Подобные нелегкие будни можно наблюдать и в аулах Бокенши на джайлау Ак-Томар, расположенном на дальнем краю Чингизской волости, и в урочище жигитеков в Суык-Булаке, и на Тонашак у котибаков, и на Айдарлы у сактогалаков. Заканчивались пространства тобыктинских джайлау урочищем Карасу, владением рода Есболат.

Сегодня с полудня на все эти джайлау обрушилась, словно черная буря, большая беда. Но она свалилась на одни лишь черные и серые маленькие юрты - и ни одной большой белой юрты не задела. Не впервые в степь приходит эта беда - каждые год-полтора она ввергает в тоску и ужас, словно мор, бедных людей кочевых племен. Беспомощное, тоскливое чувство овладевает ими.

Название этому бедствию - сбор недоимок. В этом году к ним прибавились еще и налог с дыма - покибиточный налог, и, самое отвратительное, карашыгын - черные поборы, определяемые своей, волостной родовой властью.

Бедственная весть прилетела в аулы Иргизбая знойным полднем, обдав души бедных людей зимним холодом. Привез черную весть аткаминер первого волостного аула Утеп. Вместе с ним прибыли на Кызылкайнар два шабармана с бляхами на груди, дерзкие грубияны и задиры - Далбай и Жакай. Спеша по направлению к Ак-Томар, они успели исхлестать плетями табунщиков, которые не поторопились дать им сменных лошадей. Врываясь в аулы, они проскакивали их бешеным галопом, пугая детей, разгоняя скотину и доводя до иступления всех аульных собак. Далбай и Жакай умели вызвать у людей страх и панику.

Старшина Утеп спешился у белой юрты Исхака и велел ша-барманам согнать к ней всю бедноту аула. Перед оробевшими людьми держал речь:

- К нам в волость прибывает начальство. Нас винят в том, что мы, в Чингизской волости, отбились от рук и уже несколько лет не платим царские налоги, также и недоимки. Поэтому сановники и едут к нам, - хотят в три дня собрать налоги за нынешний год и недоимки по прошлым годам. Также готовьтесь отдать карашыгын для кормления и содержания сановников из города. Начальство уже прибыло, остановилось в Ак-Томаре, у Бокенши. Вызвали к себе всех биев, аткаминеров, волостного писаря. Я тоже тороплюсь туда, мне держать ответ перед сановником за вас. Меня самого загнали в угол, и я тоже не собираюсь вас жалеть! Завтра же к полудню отдайте долги, чем хотите - деньгами ли, скотиной. Не соберете денег - заберу последнюю дойную корову или пяток коз, или лошадь и погоню к сановнику!

Все это он повторил в других иргизбаевских аулах и к ночи ускакал со своими атшабарами в Ак-Томар.

Так все и началось. До самых сумерек шатались по аулу растерянные бедняки, словно неясные тени, не находя себе места.

То, чем пригрозил Утеп, не было шуткой. Завтра же он выполнит угрозу, не посмотрит ни на какие слезы, отнимет последнее. Разве в прошлом Утеп не так же поступал?

И, встревоженные, вконец убитые безысходными думами, батраки и бедные «соседи» потянулись к белым юртам своих хозяев.

В дом Исхака пришел вечером верблюжий пастух Жумыр. На голове - свалявшаяся, местами протертая до кожи, мерлушковая шапчонка, на ногах изношенные войлочные сапоги. Чапан по виду напоминал тряпку, выброшенную на кочевой стоянке и пролежавшую там, на земле, немалое время. Опоясан он был обрывком узкого потрескавшегося ремня, который жутким образом наводил на мысль, что человек сначала повесился на этом ремне, затем сорвался и ушел от виселицы нужды, перепоясавшись снятой с шеи ременной петлей.

В байской юрте никого из посторонних не было - только Исхак и его любимая супруга, надменная смуглая байбише Ма-нике. Оба возлежали на высоко взбитой постели, подсунув под локти груды подушек.

Маленький старый пастух, умаявшийся за целый день беготни за верблюдами, стал у порога и, глядя красными воспаленными глазами на байбише, заговорил с робким видом:

- В доме хоть шаром покати, очаг мой пуст, нечем мне платить недоимки... И карашыгын... и налог за дым... Разве я могу? Вы же сами знаете. Всего скота у меня - единственная кобылица. Как мне быть?

- Е-е, а мы тут при чем? - ворохнулся на подушках дородный Исхак.

Байбише, даже не обернувшись, выпятила свои большие губы и, шумно выдохнув, произнесла затем:

- Ты что? Разве мы - волостные или старшины? Налоги не мы взимаем. Так что за этим не обращайся к нам. Убирайся, не беспокой людей!

Старик не ушел, выжидая чего-то.

- Апырай, а я надеялся. думал, что заступитесь, спасете, как это говорят, бедного человека за его труды. - пробормотал он.

- Уай, за какие это труды? - язвительно сказала байбише, решив взять в свои руки бразды правления в разговоре. - За что нам спасать-то тебя?

- За то, что я послужил вам немало. И не только я тружусь ради ваших верблюдов, но и старший сын мой, которого вы переименовали в Борибасара, ходит в пастухах твоих ягнят.

В ту же минуту, услышав свое имя, вошел в юрту и сел рядом с отцом у входа худой, вислоносый мальчик. Он был босиком, грязные ноги его потрескались до крови.

- Но я тебе немало давал за твой труд! - повысил голос Исхак.

- Чего-то я не помню, карагым, чтобы ты давал... а я брал...

- Как не помнишь? А кто питается из моего казана всю зиму и лето? Не ты ли со своей семьей? - взвилась с подушек бай-бише.

- Какое там питание. Худая кормежка! Остатки от сорпы, кости одни. Такой корм добрый хозяин и собаке постесняется дать.

- Е, а у тебя, оказывается, язык без костей, старое помело! А если я скажу тебе, что хорошая собака лучше плохого пастуха верблюдов, что ты сделаешь со мною? Убьешь, наверное?

- Уай, байбише, зачем выкалываете глаза слепому! Ты мне лучше скажи, почему вы сыновьям моим дали собачьи клички? Значит, для вас мы хуже собак. - умолкнув, с обиженным видом, пастух Жумыр ушел из байского дома, увел с собой мальчика.

У Жумыра трое малолетних детей, самому старшему, который приходил с ним, тринадцать лет. Второй чуть младше, а третий - совсем малыш. Старших отец назвал Такежаном и Исхаком. Когда Жумыр пришел в «соседи» к новому баю, вздорная байбише была возмущена тем, что имена его детей были такими же, как у двух сыновей Кунанбая. К тому же Исхак был ее мужем. Она порешила тогда:

- Негоже, чтобы никудышной собачонке давали кличку Бо-рибасар - волкодав. Сущая наглость для жатаков давать сыновьям имена своих мырз! Мальчишек переименовать - одного пусть так и зовут теперь Борибасар, а второго - как нашего охотничьего пса, Корер.

Вот так были забыты настоящие имена двоих сыновей Жу-мыра, они стали жить с собачьими кличками. Беспредельными были презрение и нелюбовь бая к своим работникам, ждать от них человеческой помощи было бесполезно, - потому и ушел без всякой надежды Жумыр из юрты толстого бая Исхака и его такой же толстой байбише Манике.

В тот же вечер на краю аула бая Такежана, в серенькой юрте старухи Ийс тоже царила печаль. Выдаивая свою единственную корову, старуха плакала, слезы давно текли по ее лицу.

На руках у Ийс остались двое внуков, Асан и Усен, - вскоре после гибели Исы умерла и его жена, молодая невестка, и старуха поднимала детей одна. Сиротам было - одному шесть лет, другому четыре года. Они не голодали благодаря тому, что у них оставалась серая корова, - и вот ее завтра должны были увести из-за недоимок и черных поборов. Старуха доила свою кормилицу в последний раз, отчаянно скорбела и думала, чем завтра кормить маленьких внуков. Вскипятив последнее молоко, дав его покушать детям, старуха уложила их спать, а сама пошла в дом бая Такежана.

Там оставались байские сын Азимбай и жена Каражан, сам же Такежан отъехал по вызову чиновника в административный аул на земле Бокенши. В этом году Такежан снова был волостным старшиной. До старой Ийс в его юрту уже приходили двое бедняков, тоже просили помочь с налогами, - но так и ушли восвояси, ничего не получив. Один из них был Канбак, аульный сторож и охранник стад. На его просьбу о помощи Азимбай ответил: «Недавно волки задрали у тебя двух ягнят, а ты спал в это время. Я тебя отругал, а ты что мне ответил? Ты же меня поносил! Тогда я и подумал: «Ничего, скоро придется платить недоимки, посмотрим, как ты забегаешь!» Вот и пришел этот день!

Канбак не вынес издевательства Азимбая и бурно запротестовал, напомнив, что он три года платил и недоимки, и черные поборы, и ни разу не обращался к нему за помощью. А хозяин, со своей стороны, ни разу не заплатил ему за труды и, значит, держал его за раба! Перепалка обратилась во взаимную ругань и оскорбления, Азимбай наконец выматерил Канбака, исхлестал плетью и вытолкал вон из своего дома.

Вторым приходил доильщик аульных кобылиц Токсан. Много лет он работал на Такежана, изнывал у его порога, пытаясь заработать на калым за нареченную невесту. И вот ему уже тридцать пять лет, а калым стоимостью в пять верблюдов все еще не выплачен, и живет Токсан до сих пор бобылем, не имея собственной крыши над головой. Коварный Азимбай уже пять лет нещадно издевается над Токсаном, обещает выкупить для него невесту, и под это обещание ничего не платит работнику. Его будущий тесть тоже из прислуги Такежана, так Азимбай шепчет и ему, чтобы он не торопился отдавать дочь за Токсана, обещая со временем выдавить из него более значительный калым.

Дело в том, что Токсан очень хороший доильщик кобылиц, и если он выплатит калым и женится, то ни за что не останется у Такежана, уйдет к другому хозяину. Азимбай хорошо знает об этом и потому путает и вяжет Токсана без веревки, крепко держит при себе... Сегодня молодой бай снова его запугал, задурил и отправил ни с чем назад.

А теперь, вот, пришла старая Ийс. Плача, она стала жаловаться байбише Каражан, рассказывая о своей последней беде. Смиренно напомнила, что она одна плетет веревки и арканы для аула, плетет конскую упряжь, сбрую, волосяные канаты-жели. Слезы старухи как будто тронули байбише, и она обратилась к сыну:

- Но разве не вывели эту бедняжку из списка тех в нашем ауле, которым надо платить налоги? Разве ее очаг не отделен от нашего шанырака?

Такая мягкотелость матери пришлась сыну не по нраву, и он резко ответил ей:

- Я, что ли, должен был делать это? И зачем только вы мне про это говорите, апа?

Старуха Ийс:

- Не дайте забрать коровку! Она кормит сироток моих. Без нее - что нам делать?

Но ничто не смягчило Азимбая: у него был свой расчет. Он хотел навсегда привязать Ийс к своему порогу. Пусть несчастья раздавят ее, и тогда ей деваться будет некуда, и она до конца своих дней будет вить веревки для них и плести ремни. Угадав по молчанию Азимбая, что он не собирается ей помочь, старая Ийс навзрыд заплакала и заголосила:

- Мой сын Иса, свет жизни моей, простудился и умер, спасая твоих овец! В буранную ночь побежал за стадом, почти раздетый, погиб ради твоего благополучия! А ты даже о его сиротах не подумаешь! Пожалел бы их, молодой бай!

Азимбай грозно рявкнул на старую женщину:

- Вон из дома! Хочешь пеню за него выколотить? Попробуй, взыщи! Прочь от меня!

И он прогнал старую Ийс. Азимбай решил оставить ее без коровы, чтобы она теперь навсегда осталась в его ярме.

Ийс ушла, проклиная его.

- Чтобы вовек не видать тебе удачи! Будь ты проклят, пусть на тебя падут все мои несчастья! Чтобы слезы моих сироток отлились на тебе! Мне бы лучше к врагу пойти за помощью, нежели к тебе! - Так проклинала старая Ийс Азимбая, шагая в темноте к своему дому.

Она проплакала всю ночь, обняв своих малышей-сирот. До утра ворочалась и вздыхала. Тихо причитала, обливаясь слезами:

- Сиротинушки мои... Несчастные мои... Да куда же нам теперь деваться... Куда приткнуться головой.

Подобные плачи и горестные стенания звучали в ту ночь во многих аулах иргизбаев - у Акберды, Майбасара, Ирсая.

И богатые баи родов Котибак, Жигитек, Бокенши слышали от своих батраков в эти дни одни жалобы, мольбы о помощи и проклятия.

В ауле Сугира в роду Бокенши уже началось взыскание налогов и недоимок. Бии и аткаминеры так и кружились угодливо около крестьянского правителя Никифорова, ждали от него указаний. Называли степняки Никифорова - «Никапора». То и дело слышалось:

- Е! Сам Никапора так велел!

- Никапора нынче свиреп!

- Никапора - строгий нашалнык!

Этим баи и продувные старшины запугивали простодушный народ.

Заночевав в ауле Сугира, наутро команда сборщиков налога принялась беспощадно выколачивать из бедного населения Бокенши, Борсак, Жигитек все эти недоимки, подушные, кибиточные и черные поборы. Стоны, плач и вой бедняков поднялся над черными юртами.

В эти дни особенно устрашающе звучали имена тех налоговиков, которые не знали никакой жалости к людям. Одного пристава народ прозвал Кокшолак, что означало - серый лютый волк, другого урядника назвали Сойкан, хищник то есть, - из-за созвучия этого слова с фамилией пристава - Сойкин. И Кокшо-лак, ненасытный взяточник, и Сойкан - не только взяточник, но и любитель помахать плеткой, вполне соответствовали своим прозвищам. Так, для острастки, накануне урядник избил посыльного Далбая. За некоторую задержку скота недоимщиков Сойкан в кровь исхлестал пятерых из рода Борсак. Следя за его действиями, аткаминеры мрачно пошучивали: «Он ничего не разумеет, кроме взяток и плетей! Все остальное он не принимает, словно отраву!» В стае лютых налоговиков подвизался еще и писарь Чингизской волости Жаманкарин. За его лютый нрав и бешеную злобность бедняки рода Бокенши прозвали его - Кабанкарин - черный кабан.

Все эти волки лютые, хищники алчные, кабаны черные нещадно терзали тела и души людей.

Ночью за картами, с приставом и урядником, Кабанкарин договорился с русскими представителями власти, что они будут действовать дальше заодно с Такежаном, Жиренше и другими степными воротилами. Городские власти прибыли в степь, чтобы собрать с населения покибиточный налог - «за дым», а заодно выколотить из аульчан недоимки за прошлый год. Воротилы предлагали им вытрясти из народа еще и карашыгын, которые в казну не пойдут, - но кое-что благополучно осядет в их карманах. Кабанкарин доходчиво объяснил, что черные поборы будут поделены между городскими и степными властями таким образом, что все будут очень довольны, в том числе и главный начальник, крестьянский правитель Никифоров - Никапора. Кабану недолго пришлось уговаривать волка Кокшолака и хищную птицу Сойкана, они очень быстро все поняли. Узнав об этом, старшины и бии - Такежан, Жиренше, Бейсенби - заулыбались, быстренько перемигнулись. К их клике прилегали и старшины Утеп, Кусен, Тойшыбек, Бокембай, Абылхайыр.

Смрад взятки заставлял трепетать ноздри всех этих хищников. Они вели себя как звери-падальщики или же как птицы-стервятники, со всех сторон устремляющиеся к зловонному трупу. Казалось, сбежались и слетелись эти трупоеды со всех окрестных гор - Орды, Догалана, Шуная, Ортенды.

Итак, на второй день начался жестокий набег налоговиков. У большинства кочевников среднего достатка денежных средств было немного, а у бедняков денег вообще не водилось, лишь в окованных сундуках у богатых баев лежали припрятанные пачки кредиток. А налог с дыма, недоимки и черные поборы начислялись деньгами, и потому у несостоятельных должников забирали скот. Причем оценивали его заведомо по низкой стоимости.

Плетями и нагайками, под угрозой оружия, выгонялся скот из аулов. Из многих дворов его забирали подчистую, не оставляя ни единого барана, коровы или коня. Стон поднялся над аулами. Кричали женщины, плакали дети. Старые матери причитали, словно по покойнику.

Как будто страшные потоки сели обрушились на аулы кочевников, унося с собою все, чем они существовали на этой земле.

Чем дальше продвигался к Кызылкайнару страшный поток налогового набега, тем длиннее вытягивалось угоняемое разномастное стадо. А за этим черным потоком шли толпы плачущих людей, у которых отобрали все средства к существованию, убили саму надежду на жизнь. Они никак не могли отстать от своей отобранной и угоняемой скотины - своего единственного достояния. В гневе, горечи и отчаянии люди слали проклятья насильникам. Ни один бедняцкий аул Бокенши, Жигитек, Коти-бак не уберегся от них. По всему Чингизскому округу прошла эта черная беда, не миновав ни одной бедной кибитки на всех джайлау.

В далеком урочище Суык-Булак расположился большой аул жатаков из рода Жигитек. В этом ауле жили отважные люди, такие, как Базаралы, Абди, Сержан, Аскар, старый Келден. Слухи о том, что повсюду бедный люд отчаянно стонет из-за непомерных налогов и карашыгын, дошли и до них.

- Что будем делать, когда придут и к нам? Денег у нас нет, скота - всего по паре коз, считанные овцы, дойных коров держим на два двора по одной. Идет слух, что и это все забирают. Поверят ли нам, что прошлогодний кун Такежана вконец разорил нас? - сказал аксакал Келден.

Он говорил это, придя к Базаралы, тревожась не за себя, но за всю общину жатаков. Что будет с голодными, нищими очагами, с исхудавшими детьми и слабыми стариками?

Базаралы лежал больной. Однако, подняв голову с подушки, спокойно ответил:

- Пусть приходят, а там посмотрим. Ни одна живая душа просто так не отдаст последнее, что имеет. А пока передай нашим крепким джигитам, Сержану, Абди, Аскару, и всем остальным, чтобы никуда из аула не уезжали. А когда приедут загребалы, пришлите ко мне, пусть сначала поговорят со мной.

Атшабары от сборщиков налога появились сразу пополудни. Их было трое. Самым устрашающим из них был безрассудный Далбай, с медной бляхой на груди, размером с крышку чайника, и с огромной кожаной сумкой на боку. Спешившись, он пошел по аулу, нахлестывая плеткой по этой сумке, и с такой свирепой рожей, что бабы и маленькие дети задрожали от страха. Даже бешено лающие аульные собаки испуганно пятились от него.

Рядом с Далбаем шагал старшина одного из аулов Жигитека, столь же дурной и безрассудный, надутый спесью - по имени Дуйсен. Для вящей убедительности своей власти, атшабары от налоговиков прихватили с собой в качестве подручника молчаливого джигита Салмена. Атшабар и аульный старшина, вытащив бумагу, подступили к крайним юртам. Им не терпелось скорее разгуляться, наброситься на дойных коров и коз с козлятами, стоявших во дворах в ожидании послеобеденной выгонки скота на пастбище.

Подошли старый Келден и джигит Абди, аксакал обратился к Далбаю: «Вас ждет Базаралы. Будьте людьми, пойдите сначала к нему, он хочет говорить с вами».

- Е, кто такой этот Базаралы, чтобы я пошел к нему? Пусть сам приходит сюда! Ишь, строит из себя божка! Пусть попробует подойти, а я посмотрю на него!

- Базаралы болен, в постели лежит. Поэтому и зовет...

На что Далбай, в один момент взъярившись, стал замахиваться на старика плетью. В это время Сержан, подойдя сзади, перехватил камчу и с силой рванул за рукоять. Крепкий ремешок петли, больно впившись в кисть руки, потянул за собой, и атшабар упал навзничь на землю.

Аткаминер Дуйсен с криком ярости кинулся к Сержану, но его схватил за ворот Абди, встряхнул с силой и бросил наземь. Сержан успел только сообщить:

- Базаралы велел, чтобы мы притащили налоговых шабар-манов к нему, - и, насильно подняв с земли Далбая, стал подталкивать его в сторону юрты Базаралы.

Оглушенного Дуйсена дюжий Абди потащил волоком. Молодой, тихий джигит Салмен перепугался насмерть и, не произнеся ни слова, покорно следовал за всеми.

Базаралы не стал тратить много слов, лишь сказал:

- Знаю, что вы со вчерашнего дня рыщете по аулам, как волки. Довольно! Будет с вас. Теперь, джигиты, заголите им зады и

всыпьте как следует! Абди, Сержан, ну-ка, возьмите в руку камчу!

На Далбая и Дуйсена дружно навалились Аскар и еще три джигита, уложили на пол лицом вниз. Абди и Сержан, поплевав на ладони, встали с плетками в руках над шабарманами налоговиков.

При виде тяжелых плеток в руках здоровенных джигитов, шабарманы завопили, прося пощады у Базаралы. Он же, подмигнув джигитам, все еще не давал команды начать порку. Повременив, достаточно послушав мольбы и вопли шабарманов, Базаралы с кровати свесил голову над ними и молвил:

- Как бы я ни поступил с вами, все для вас будет мало, собаки! Е! Никто не придет к вам на помощь, если я даже буду убивать вас!

- Акетай! Отец родной! Не убивай нас!

- Прости, агатай! Мы виноваты!

- Еще появитесь в этом ауле, чтобы забирать последних козлят у людей?

- Нет, нет! Будь я проклят!

- Кафиром⁸ буду, если еще раз появлюсь здесь!

- А властям будете жаловаться на нас?

- Не будем! Молчать будем!

- Никому ничего не скажем, что видели, что знаем! Только пощади, не бей! Клянемся жизнью, не скажем.

- Еще бы! Прикажу вас бить, - все равно этой жизни лишитесь! Подохнете, как собаки! Какую клятву дадите, что будете молчать?

- Ойбо-ой! Любую дадим! Хотите, поклянусь на Коране, прижав его к груди? - вопил Далбай; ему вторил Дуйсен.

Базаралы, однако, не торопился им поверить. По-прежнему перемигиваясь с джигитами, он продолжал допрос:

- А как следует с вами поступить, если сейчас поклянетесь, а потом нарушите клятву и пожалуетесь начальству? Напустите на нас его гнев?

- Быть нам навеки опозоренными!

- Быть проклятыми!

- Е, вам веры мало! Неужели завтра придется ночью прийти к вам и зарезать вас в ваших домах?

- Приходи и режь, если мы окажемся такими неверными псами!

- Тогда прижмите Коран к груди и клянитесь!

- Поклянемся, апырау!

- И больше не придете в аул за недоимками, за карашы-гын?

- Не придем, ойбай-ау!

- Тогда принесите Коран! - велел Базаралы присутствующим в юрте.

- Уа, какой может быть Коран в нищем ауле? - начал было Абди, но Базаралы жестом руки остановил его.

- Коран есть, не говори так. Вон там возьми, за уыком!

Сержан быстро смекнул, в чем дело, и вытащил из-за выгнутой жердины верхнего остова юрты довольно пухлую рукописную тетрадь. Подал ее Базаралы. Это был не Коран, а стихи Абая, переписанные прошлой зимой, которые Базаралы читал вслух молодежи жатакского аула. И неграмотный Далбай даже и не подумал, что протянутая ему тетрадь - вовсе не Коран. Да и старшина Дуйсен, с отчаянной готовностью протягивающий руку к тетради, чтобы скорее прижать «Коран» к груди и произнести клятву, ничего не заметил.

Произнеся слова клятвы, поцеловав «Коран», оба незадачливых посланца от налоговой службы поспешно уехали восвояси, спасая свои души.

Таким образом, благодаря находчивости Базаралы, единственный аул жатаков остался в стороне от всеобщего вымогательства властей города и степи. Чиновники налогового ведомства так и не дошли до этого аула. Их обвели стороною и повезли дальше.

Вскоре огромный обоз и конфискованные стада подошли к землям иргизбаев. Сборщики налогов прошлись по аулам Таке-жана, Исхака. Впереди ехали самые рьяные налоговики, ведомственные из города и местные, от степных властей, урядники Кокшолак и Сойкин, аткаминер Утеп, атшабар Далбай, Кабан-карин и другие.

В окружении таких биев, как Жиренше, Такежан, крестьянский начальник Никифоров покойно продвигался на степном тарантасе вслед за передовой группой хищников и фискалов. В иргизбаевских аулах семьи Кунанбая особенно не задерживались. Проскочили дальше, выхватив со двора Жумыра серую кобылицу, пять коз у Канбака, единственного годовалого стригунка у Токсана и серую коровенку старухи Ийс. Весь скот ретивые атшабары погнали вперед, скорее вон из аула, торопясь присоединить к ушедшему вперед огромному стаду угнанных животных. Плачущие в голос бедняки бежали следом, не в силах отстать от своего угоняемого скота.

Когда приставы и атшабары, уводившие корову Ийс, выгоняли скотину за край такежановского аула, истошный крик старухи достиг соседнего аула Абая. Услышав этот крик, Дармен, выезжавший оттуда вместе с Баймагамбетом, свернул с пути и галопом прискакал в аул Такежана. Он увидел, как малолетние сироты Исы, громко ревя, идут с двух сторон увлекаемой за веревку, понуро шагающей коровы, держа ее за рога. Дармен знал семью покойного Исы, куда в прошлом году посылал его Абай, чтобы устроить достойные похороны отважного пастуха. Увидев Дармена, старая Ийс вскричала еще громче, заплакала отчаяннее.

- Родной, заступись! Что будет с нами, светик мой?

Дармен, спрыгнув с коня, бегом устремился к Далбаю.

- Кровопийцы! Отдайте корову! - яростно крикнул Дармен. -Не видите - дети?!

- Пошел прочь! - рявкнул Далбай и замахнулся камчой.

Дармен быстро выхватил нож из ножен и одним махом перерезал веревку, за которую, в общей связке с другой скотиной, тащили серую корову. Она, словно быстро сообразив, повернулась назад и бегом побежала обратно к аулу. В это мгновенье, жутко матерясь и размахивая плетками, кучей наскочили урядники и атшабары: Утеп, Жакай, Кабанкарин. Кабан хлестнул плетью Дармена по голове. Дармен тоже стал отмахиваться плетью. Однако он был пеший, противники же на конях. Лицо Дармена окрасилось кровью. Увидев это издали, Баймагамбет с места рванул галопом и, примчавшись на помощь, закрыл собой джигита. Но его стали оттеснять в сторону Утеп, Жакай и другие. Увидев, что ему не справиться со всеми, Баймагамбет поскакал к аулу Абая, в виду которого происходила эта схватка.

А уже навстречу ему несся во весь опор Абиш, размахивая над головою камчой. Заметив кровь на лице Дармена, Абдрахман весь побелел от ярости. Подскакав к Кабанкарину, он перехватил за кнутовище его камчу и с такой неожиданной силой дернул в сторону атшабара, что тот вылетел из седла и грохнулся на землю. Увидев перед собой джигита в военной форме, Кабанкарин совершенно растерялся, изрядно струсил и стал отползать в сторону.

Пристав Сойкин издали увидел потасовку, из-за которой движение растянутого стада задерживалось, и, хрипло матерясь, отведя для удара руку с зажатой в ней плетью, помчался в сторону дерущихся степняков - усмирять, бить, приводить в порядок. Поравнявшись со старой Ийс, которая кинулась бегом вслед за своей коровой, пристав с ходу ударил старуху. В тот же миг на него наехал Абдрахман, схватил его коня под уздцы.

- Свинья! Ах ты, свинья! - бешено крикнул Абиш.

Услышав слова на русском, увидев перед собой человека в юнкерской форме, Сойкин растерялся. Но быстро опомнился и хрипло проревел:

- Кто такие?! Откуда бунтовщики! Я вам покажу сейчас!

В это время подоспел Абай.

Одновременно подъехали Никифоров на тарантасе и сопровождавшие его верхом бии. Набежала и большая, шумная толпа плачущих женщин, разъяренных мужчин. Со всех сторон, окружив повозку, степняки стали с угрозами подступаться к начальству и своим биям, Такежану и Жиренше. Абай прикрикнул на них:

- Не видите? Сейчас разгорится пожар. И первыми сгорите вы! Уносите ноги, пока живы! Скорее! А с чиновником буду говорить я!

Абай яростно напирал на биев, и, увидев его в таком гневе, Жиренше и Такежан стали заворачивать коней. Никифоров, наблюдая это, изрядно перепугался. Толпа разъяренных кочевников все ближе подступала к нему. Увидев гнев Абая, слыша его крики, толпа возбудилась еще больше. И тогда Никифоров громким окриком стал осаживать своих людей - Кокшолака, Сойкина, Кабанкарина. Атшабары отступили...

Абай давно был знаком с Никифоровым. А прошлой ночью они в ауле Такежана успели поговорить за ужином.

Разговор в основном шел о том, чтобы сбор налогов в степи прошел законным образом, без нарушений и местнического произвола. Обычно уверенный в себе, властный чиновник Никифоров в этот раз держался крайне сдержанно, даже нерешительно. Ему не нравился разговор, не по душе ему был и сам Абай, но, не желая ссориться с сильным родом Кунанбаевых, чиновник согласился заночевать в ауле Такежана. Действуя тайно, через урядника Сойкина и старшину Жаманка-рина, он мог бы отхватить от черных поборов немалый кусок, и ради этого готов был закрыть глаза на то, что вместе со сбором царских налогов местная власть собирает и «черный» налог, устанавливая его размеры по собственному произволу.

Но открытое заступничество Абая за бедное население испугало и насторожило нечистого на руку чиновника.

В ночном разговоре Абай добился ясности в том, что от черных поборов освобождаются все неимущие, и поборы перекладываются на богатых. Никифоров пообещал это, опасаясь решительных выступлений Абая против него уже в городе.

И сегодня, во время назревающего бунта, Никифоров остановил своих урядников и конвой, готовых приступить к расправе над отчаявшимися ограбленными бедняками.

К тому же немедленно был остановлен «налоговый гурт» и возвращен малоимущим хозяевам весь отобранный скот.

Но чиновник, струсивший перед Абаем, как только они расстались, написал и отправил в город донос на него, обвиняя Абая в разных незаконных действиях...

Прошло несколько дней. В последнее время Абаю все чаще хотелось уединения, он сторонился людей и проводил время в тишине очага Айгерим, читая книги. И сейчас он сидел возле кровати, с раскрытой книгой на коленях, но не читал, а о чем-то думал, уставив печальные глаза в неведомое пространство.

Айгерим занималась по домашности, неслышно передвигаясь по юрте. Она поглядывала на мужа спокойно, без какой-либо тревоги, видя его за его обычным занятием, с книгой в руках. В последние два дня он несколько раз просил ее принести ему карандаш и бумагу, что означало время рождения нового стихотворения. Любящая, внимательная Айгерим давно уже научилась понимать подобные его состояния и благоговейно относилась к ним. Она оберегала его творческое уединение и, храня его душевный покой, не допускала в дом посторонних людей. И даже молодежи из поэтического круга Абая мягко, но решительно заявляла: пишет стихи, собирайтесь без него, в другом месте.

Одинокие бдения Абая проходили в глубоких, печальных, безутешных размышлениях. В прошлую ночь он не сомкнул глаз, до утра ворочался в постели, то и дело тяжко вздыхая.

В иные дни, не находя себе покоя, он по утрам, а иногда и по вечерам, один уходил из аула за прилежащие к нему холмы. Покидая постель раньше всех стариков, мучимых бессонницей, бесцельно бродил по степи, иногда возвращался уже в глубоких сумерках.

Все чаще настигало его душевное безвременье. Печаль его была безысходна. И только приезд Абиша нарушил этих скорбных дней череду. Сила радости в душе Абая на какое-то время взяла верх над его неизбывной печалью.

Но сейчас - вновь с головою его накрыла скорбная волна. В продолжение уже немалого времени она несет Абая в потоках горестных размышлений, и они излились во всех стихотворениях последних лет.

Его переживания были - о людском горе. Безысходная, тяжкая доля людей, пребывающих в невежестве, в нищете, в позоре бесконечных унижений... Такие мысли и состояние души вернулись к Абаю сразу после событий третьего дня, в ауле брата Такежана. Беспощадное противостояние и вражда между богатыми и бедными, обездоленными еще раз явились перед ним во всей непримиримости.

Безысходность, беспомощность бедного народа, впавшего в отчаяние от карашыгын и царских налогов, предстала и перед сыном Абая, Абишем, и лишила его сна и покоя в прошлую ночь. Днем он зашел к отцу и откровенно поделился своими мыслями, давно тревожившими его. По мнению Абиша, бунт и насилие тесно связаны между собою, - так же, как и угнетенные и насильники. К насильникам относятся все толстосумы, а так же и чиновники, осуществляющие царскую власть. В России их произвол испытывает на себе тьма крестьянского народу. И там ежедневно происходят крестьянские бунты, столкновения с властями. Петербургский рабочий Еремин, старый человек, рассказывал Абишу, что непримиримое противостояние между богатыми и бедными уже скрыть невозможно. Таким противостоянием теперь охвачен весь мир.

Абиш рассказал отцу о Еремине. Тот приходился старшим братом хозяйки квартиры в Петербурге, где Абиш прошлым летом снимал комнату во время каникул. Поэтому они имели возможность часто встречаться и беседовать со старым рабочим, который принимал участие в организованной тайной борьбе против царизма.

И Абдрахман наедине поведал отцу:

- Старик Еремин рассказывал, что за последние семь-восемь лет в России произошло более трехсот бунтов, в шестидесяти одной губернии. Крестьяне Киевской, Черниговской, Полтавской губерний отказались платить налоги и недоимки, вступили в схватку с властями. Так и вчера - наши табунщики и пастухи были готовы к тому же... Я думаю, ага, что если бы и у нас какой-нибудь достойный человек встал на защиту обездоленных и призвал их к борьбе, то многие перестали бы жаловаться и лить слезы, а сразу нашли в себе силы и смелость выйти на борьбу. Однако такого человека нет, и наш народ не прозрел и не готов дать отпор своим мучителям. Еще не пробудились мы для борьбы.

Абай слушал сына с великим вниманием. Ему досадно и мучительно жаль себя, что жизнь его проходит вдали от страны, где народ как раз пробуждается. Абай чувствовал в себе особенные силы, которые он мог бы отдать на борьбу, - именно потому он и страдал, что невозможно было отдать эти свои силы народу.

Единственным человеком, с которым Абай делился всем самым сокровенным в себе, являлся Ербол. Его он и призвал и раскрыл перед другом свою душу.

- Ербол, айналайын, меня мучают, раздирают тяжелые мысли. Они связаны со вчерашними событиями.

- Поэтому ты и осунулся весь, шырагым! Но переживают об этом и другие люди. И Абиш только и твердит об этом с утра до вечера. Но ты, Абай, чего переживаешь, - ведь тебе удалось вытащить из огня многих несчастных?

Ербол с жалостью смотрел на друга, на его посеревшее, осунувшееся лицо с впалыми глазами. Голос у Абая дрожал.

- Уа, это была всего горстка людей... Но разве можно помочь всему бедному народу, на всех джайлау? Я вчера столкнулся с самым отвратительным, жалким и печальным, что только можно увидеть в нашей жизни. Несчастных людей, бедных, беспомощных, терзают чудовищно, безжалостно. Плач стоит во всей казахской степи, Ербол.

- Оно так, конечно. Но что поделаешь.

- Но это же наш народ, Ербол. наши братья-казахи! Их беспомощность гнетет меня. А как я могу им помочь? Какой могу дать совет? - сказав это, Абай надолго замолк, невесело глядя перед собою мрачно сверкающими глазами; вдруг глаза эти округлились, и он вскричал: - А ведь с юных лет мы старались бороться со злом, говорили, что так завещали нам предки! А кого мы побороли? Какое добро прочно утвердили в нашей жизни? Где плоды наших трудов? Как найти правильный путь для своего народа, если и для себя самого я так и не определил его? «Мечты по-прежнему вдали, жизнь коротка!» Ербол, помнишь ли ты это мое стихотворение?

Друг помнил эти стихи.

- Там еще говорится о том, что человек - это бесконечное одиночество, - начал Ербол, и потом продолжил:

В скитаниях я одинок,

Нет друга, нет счастья ни в ком...

- Дни проходят за днями в этой жизни, и ничто не ново под луной. Беды, вражда, унижение, злоба изъедают сердца людей, как черви. А тут еще, словно стаи волков, налетают хищники, властители, вымогатели и грабят бедный народ, сея в нем страх и сумятицу. Не буду говорить о многих, чужих, - но одним из главных виновников вчерашнего разбоя явился не кто иной, как начальник нашей волости, мой младший брат Оспан. Выходит, за шиворот и в рукава насыпали мне зло, содеянное моим родным братом! Плюнули мне в самую душу мои же родственники! - Так сетовал Абай, обращаясь к своему другу Ерболу, и лицо у поэта было сумрачным, руки дрожали.

И в эту минуту в дом вошел Оспан, которого позвал старший брат. Абай не ответил на его салем. Удивленный Оспан не успел еще присесть на тор рядом с Ерболом, как Абай резко бросил брату в лицо:

- Эй, Оспан! Ты волостной голова, и я спрашиваю у тебя, где ты был вчера, когда враги грабили твоих людей?

- Астапыралла! О каких врагах ты говоришь, брат?

- Эти чиновные барымтачи вволю поиздевались над бедняками, ограбили голодных старух, - разве это не враги? И я снова спрашиваю: где ты был вчера?

- Был на сходе родовых старшин в Сак-Тогалаке.

- Что, Оспан, у тебя мало своего скота? Зачем принес жертву волкам, - разрешил черные поборы? Для кого ты их собирал?

- Ойба-ай! Ты что? Разве я собирал для себя?

- Тебе мало, что дерешь с бедняков царский налог и недоимки! Так ты еще и делаешь вид, что не знаешь, что карашыгын делят меж собой старшины, бии, толмачи и атшабары? Хочешь соврать мне: не знаю даже, для кого собирал?

Ерзая на месте и колыхая всем своим гороподобным телом, Оспан потерянно мялся перед Абаем, робея перед ним больше, чем перед уездным начальником. Оспан был напуган гневом старшего брата настолько, что не стал даже рассказывать про одно обстоятельство. Накануне сборов недоимок и налогов Никифоров нагрянул в его волостную контору в административном ауле и с самым грозным видом приказал, чтобы сборы недоимок и черного налога были проведены с применением самых жестких мер и в срочном порядке. Оспан начал было говорить, что народ ослаб от ежегодных податей и сборов недоимок, но взглянул в лицо Никифорову и сразу опасливо смолк. А тот кликнул урядника Сойкина, и они вдвоем крепко насели на Оспана.

- Ты плохой волостной голова! Не способен даже собрать царские налоги! Да ты знаешь, что с тобой будет, если мы напишем на тебя жалобу самому губернатору? Да он тебя немедленно снимет с должности да еще и отдаст под суд за твое противление сбору налогов! Так что подумай хорошенько! - говорил ему Никифоров.

После этого Оспан сдался и послушно поставил подпись на решении о полном сборе налогов и недоимок, а также и черных поборов. Однако когда пожаловался брату Такежану, что ему вовсе не по душе участие в таком деле, и он «хотел бы держаться подальше от всего этого», Такежан услужливо ему подсказал:

- Е! Зачем тебе присутствовать? Хватит того, чтобы вместо тебя будет бий, а с начальником разберемся мы с Жиренше! А ты уезжай в Сак-Тогалак, там ведь назначен сбор родовых аткаминеров.

Именно так и поступил Оспан, тем самым избежал участия в налоговом разбое. А теперь рассказывать об этом было стыдно, и Оспан молчал, отводя глаза. Наконец буркнул невнятно:

- Волостным стал я недавно, раньше никогда на этой должности не сидел... Мне сказали, что будет сход аткаминеров в Сак-Тогалаке, мне надо его проводить. Ну, я и поехал туда. Как мне сказали, так я и сделал.

- Выходит, решил слопать свою долю, стоя в сторонке?

- Ойбай, говорю тебе, ничего я для себя не хотел! Эх, брат, почему ты мне не веришь, все городишь на меня всякую всячину? Откуда мне было знать, что будут делать эти собаки? - молвив это, Оспан крепко выматерил неизвестно кого.

- Эй, выругай сначала самого себя!

- Апырай! Ты меня, батыр, совсем хочешь в землю вогнать! Лучше посоветуй, как исправить мне свою вину... Кого схватить за шиворот, чтобы недоимки заплатили?

- Взыщи, прежде всего, с богатых. Бедняков не трогай. Поспособствуй тому, чтобы этим несчастным вернули все, что у них забрали.

- У кого брать скотину?

- Прежде всего, у себя самого. Потом у меня возьми. У Та-кежана. И возьми с тех, кто годами не платил своим работникам и «соседям» за их работу. Верни долги батракам, сиротам и старухам. Будь хоть ты честным человеком, Оспан! Разве мало в народе обиженных, плачущих, голодных? И немало тех, кто обворовывает несчастных и беспомощных, не замечая стонов и слез. Вот таких и наказывай!

- Как их наказать? Подскажи.

- Тебе приходится проводить родовые съезды. Преврати эти съезды в суды, карающие беззаконных насильников.

- Е! Это хороший совет! - возликовал Оспан. - А то ведь что получается? Ругаешь меня, душу из меня вытрясаешь, за ворот хватаешь, опомниться не даешь, - сам же толком не скажешь, что делать. Ну а теперь другое дело! Знаю я всех этих злыдней, о которых ты говоришь. Уж я теперь на них насяду, увидите! Оспан не будет держаться за должность волостного, а если ее лишусь, то пусть люди скажут потом: «Бедняга отдал все силы, пострадал за народ!» Ну а вы, злодеи, набившие сумки воровскими деньгами, держитесь! Давить буду всех подряд, никого не пропущу! Сгребу в кучу самых знатных, самых спесивых - и враз обрушу удар на них!

Абай смотрел теперь на брата потеплевшими глазами. Тот был полон решимости немедленно приступить к исполнению своих угроз.

- Пусть сбудется все, что ты сказал, Оспан, брат! Дай мне порадоваться, что мы с тобой родились от одной матери! А если с должности придется тебе уходить, - уйди достойно, как честный человек.

- Все ясно, будет с меня! Говорить больше не о чем. Я пошел! - сказал Оспан.

Огромный, грузный, он легко вскочил с места и вышел из юрты.