Путь Абая. Книга III

3

Новость подтвердилась: Базаралы бежал с каторги и вернулся в родные края. На это он решился действительно после того, как волостным акимом был избран Кунту, из рода Бокен-ши. Весть дошла каким-то образом и до его каторги. Оставалась бы власть у Такежана и Шубара, которые и загнали его на каторгу, Базаралы не решился бы на побег и открыто не появился в родном краю...

Избрание Кунту стало полной неожиданностью для многих тобыктинцев. Последние выборы проводил уездный начальник Казанцев, лично прибывший из Семипалатинска. Давно служивший на этой должности, Казанцев хорошо разбирался в политике кочевников в степи и был весьма удивлен тем, что на должность волостного головы вместо кого-нибудь из отпрысков Кунанбая, привычных для уездного начальства, вдруг выдвинули и выбрали из другого рода. Для иргизбаев это было неожиданным ударом, да и сам уездный начальник был весьма недоволен.

Выборы были проведены весной прошлого года в стане Оспана, младшего сына Кунанбая, на джайлау в Пушантае. А перед этим в его родовом ауле Жидебай был созван сбор старшин Чингизской волости, на который пригласили около ста аткаминеров из всех родов Тобыкты. Призывал на сбор Кунанбаев Шубар, тогдашний волостной начальник. Он советовался со своей родней - Майбасаром, Такежаном, Исхаком, сообща они выстраивали козни и плели интриги, выявляя мнения старшин и аксакалов насчет того, кто на предстоящих выборах должен был усесться на место волостного главы. Итак, зарезав ритуальную серую кобылу со звездочкой на лбу, коккаска, и как следует угостив аткаминеров, аульных старейшин, выборных-елюбасы, Кунанбаевы старались перетянуть на свою сторону тех, кто колебался, и подавить всякого, кто противился дать добро их ставленникам.

Объявленным же поводом для схода послужил вопрос о налогах, вернее - сборах с кочевников, которые среди них получили недоброе название черных поборов - карашыгын. Это были не годовые налоги, собираемые русскими властями с каждой юрты, а свои, родовые, денежные поборы, которые собирались теми же волостными и аульными старшинами для того, чтобы устраивать приемы городского начальства в степи, равно как и оплачивать дорожные издержки акимам, биям и аткаминерам, ездившим в город на поклонение начальству. Черные поборы, душившие в основном степную бедноту и средний народ, не касались баев и начальников, которые должны были организовывать приемы и совершать поездки в город, и не определялись по размеру, и не устанавливались по какому-нибудь известному порядку. Все зависело от произвола волостного начальства, кому в карман и шли собранные средства.

Но черные поборы не могли быть съедены одним лишь волостным начальником, - он полюбовно делился со всеми, кто помогал выколачивать их из народа, и поэтому в прошлом году, когда Шубар значительно увеличил объем карашыгын, никто из родовых и аульных старшин не стал возражать. Чин-гизская волость разделялась на двенадцать аульных атками-нерств, их представители, собравшись в Жидебае под шаны-раком Оспана, живо раскидали дополнительные расходы по отдельным «дымам» многочисленных мелких аулов, освободив свои родные от излишней нагрузки.

Не касаясь зажиточных и влиятельных людей рода, черные поборы всей тяжестью ложились на самых слабых, безответных, малоимущих, обрекая бедные очаги на нищее существование. Ни для кого из них не было спасения от карашыгын. Родовые вожди говорили им: кому принимать начальственных гостей из города? Не вам же! Не могут они останавливаться в ваших дырявых юртах, пить ваш прокисший айран! Вот мы за них и в ответе, достойно принимаем гостей. Но ведь и вы же наши родичи? А раз так, то почувствуйте и на себе тяжесть расходов!

Единение богатых при этом было похоже на стихийную спаянность аульных псов, которая появляется у них, когда приближаются волки. Простой народ прекрасно знал об этом, поэтому не мог надеяться на сочувствие и заступничество своих биев, аксакалов, старшин, волостных начальников.

«Что толку жаловаться им? Путь к сочувствию богатых невозможно увидеть, как тропинку меж пестрых камней на горном склоне!» - говорили измученные поборами бедняки. «Когда псы в единой стае, то у каждой собаки хвост крючком! - добавляли они. - Дружно облают тебя, поддерживая друг друга, а когда ты захочешь что-нибудь сказать им, твои слова будто рассеиваются по ветру! И что тебе остается делать? Только одно - молча отдавать им свое добро».

Но раскидывать черные поборы на множество бедных юрт оказалось делом нелегким. Прибыв с утра раннего, попив чаю и затем поев мясо серой кобылицы, баи трудились до обеда, но завершить разговоров не смогли.

Сразу же пополудни приехал Дармен, и тогда, оставив большие комнаты деловитым аткаминерам, Оспан увел на свою половину, в дальнюю комнату, всех своих друзей и неделовых гостей, любителей просто поесть и погулять, провести весело время, переходя из аула в аул. Для них нашелся и кумыс, и бесбармак, и время для шутливых, праздных разговоров.

Появлению юного акына Дармена Оспан был рад, усадил его возле себя, налил в пиалу густого осеннего кумысу, затем подал ему домбру...

- Вовремя приехал! Тут собрались не самые бедные, разумеется, но все очень переживают, что в глотку им мало попадет, потому что «расходы» у них, понимаешь ли, и надо им все аулы обобрать. Айналайын, пусть исполнятся все твои желания, но не найдется ли у вас с Абаем каких-нибудь ядреных песен, чтобы продрало как следует их толстые шкуры? А, Дарменжан? - сказал гороподобный Оспан, рассмешив всех присутствующих.

Дармен ждать себя не заставил, живо запел весьма пространную песню, которую никто из гостей еще не слышал. Она как раз пришлась по душе Оспану. В песне была довольно злая сатира на волостных и родовых взяточников, обирал, неимоверно цепких и проворных в делах мздоимства. Время от времени, подхохатывая пению Дармена, громадный Оспан вдохновлял его с мальчишеским задором:

- Вот разделал, так разделал! Барекельди! Прямо под дых им дал! Словно сыромятных ремней из сволочей нарезал!

Всех собравшихся в дальней комнате развеселили выкрики Оспана, раздавался громкий смех. Кое-кто из аткаминеров в большой комнате, услышав шум, захотел узнать причину и выполз оттуда в малую. Послушав песнопение, уполз назад и сообщил сидящим там, о чем поют в комнате Оспана.

Вскоре после обеда появились у него припозднившиеся Жиренше, Оразбай, Бейсенби, Абыралы и другие, молча уселись и стали дослушивать песню. Ее обличительный пафос как раз к этой минуте взлетел на самый гребень, и волна сатиры накрыла с головою клятвопреступников, мздоимцев, корыстолюбцев, готовых ради выгоды пойти на братоубийство.

Оразбай не смеялся, как другие гости Оспана, сидел, насупившись, поджав губы. Кучка биев, заявившихся вместе с ним, также сидела с застывшими лицами, с отсутствующим выражением в глазах. И тогда могучий Оспан, обернувшись к Оразбаю, задорным мальчишеским голосом воскликнул:

- Е, уважаемый бий! Отчего ты скуксился весь? Или тебе не понравилось, как Абай дубасит вас по голове, а?

Оразбай, сидевший с холодными глазами, как будто бы уйдя мыслями в себя, вдруг заговорил размеренно, многозначительно, словно пророчествуя:

- Это время наше такое... Похоже, все начало кругом загнивать... Мы стоим накануне опасных перемен, а когда это случится, то окажется, что разрушителями были такие люди, как сыновья хаджи. - закончил Оразбай и, все тем же холодным, отрешенным взглядом, пророчески уставился куда-то поверх головы Оспана.

Баи, бии и аткаминеры, окружавшие сидячей толпой Ораз-бая, закивали головами, одобряя его, и то смотрели понимающе на Оразбая, то переводили посуровевшие взоры на Оспана.

Затем Оразбай, приняв обиженный тон, обратился прямо к нему:

- Собрал почтенных людей в своем ауле и теперь бьешь их по голове! Что ж, унижай наше достоинство! Топчи нашу честь, изваляй нас в грязи! А всем своим слугам, малым детям, пастухам и конюхам дай волю, - прикажи им, чтобы они нас раздели донага и голыми погнали по степи! - И Оразбай в гневной досаде махнул рукой.

- Уай, байеке, о чем вы? Если ты не тот, кого раздевает догола песня, то тебе незачем беспокоиться и не на что обижаться. А если тот самый, то и поделом тебе! Ха-ха! Обижайся сколько угодно, хоть лопни от злости, а мне вот только смешно! - Сказав это, Оспан вновь расхохотался.

Невольно засмеялся и Дармен. Окидывая его и Оспана презрительными, надменными взглядами, баи, бии и аткаминеры покинули комнату и присоединились к собранию старшин.

Солнце уже близилось к закату. Вышедший на свежий воздух, во двор, Оспан заметил, как около сотни коней под седлами пасется на том нетронутом лугу, который он берег для своих лошадей, до сих пор подкармливаемых прошлогодним сеном. Еще не закончилась зима, до весенней травы еще далеко - береженый подножный корм очень был нужен его коням к весне. Оспан буквально рассвирепел, увидев, что кони этих захребетников, обсуждающих черные поборы, объедают его луг. Зычным голосом он кликнул работника Сейткана, тоже огромного роста, как хозяин, но костлявого, черного, горбоносого джигита. Тот немедленно явился.

- Мало того, что они сами обжираются у меня мясом, так еще и лошади их потравили мой заповедный луг! Но я им покажу! Сейткан! Хватай соил и гони их прочь! Запри коней в верблюжьем загоне! Лупи их соилом и гони туда!

И огромный джигит, схватив длинную черную палку, отвязал от коновязи первого попавшегося коня, вскочил на него и поскакал к лугу, размахивая соилом над головой. Это был простоватый джигит, немереной силы, драчливый и задиристый, послушный слуга и приспешник своего знатного хозяина, кичливый и заносчивый оттого, что служит в таком богатом ауле. Готов был, как говорится, снять голову, если ему велят состричь с кого-нибудь волосы.

Ударами соила подгоняя коней, направляя к воротам загона, Сейткан торжествующе выкрикивал названия родов и племен, к которым принадлежали хозяева скакунов, - читая это по таврам, что были выжжены на лошадиных крупах:

- Сак-Тогалак! Котибак! Топай! Жигитек! Бобен! Карабатыр! Жуантаяк! Торгай!.. - и при этом на каждом выкрике наносил увесистые удары дубиной по бокам, по ногам и крупам мирно пасшихся до этого стреноженных лошадей.

Словно гонимая степным пожаром, лавина неловко скачущих спутанных коней устремилась к воротам пустого верблюжьего загона, мгновенно сгрудилась перед низкой перекладиной ворот - и вдруг с ужасающим треском стала прорываться под ними, ломая высокие деревянные луки седел, скалывая их в щепки ударами о жердину верхнего прясла, перегораживавшего ворота.

Распределение черного побора между баями, биями и старшинами родов было к вечеру благополучно завершено: как всегда, больше всего «на расходы» отхватили себе дети Кунанбая. Чем остались весьма недовольны Жиренше, Ораз-бай, Кунту, Бейсенби, Абыралы, Байгулак и другие. Но ко всему этому, высокородных биев и мырз ожидало еще одно жестокое оскорбление: деревянные точеные луки на седлах коней, запертых в верблюжьем загоне, оказались почти у всех отломаны, вместо высоких, загнутых передков остались куцые обрубки. Выезжая из ворот загона, оскорбленные гости не прощались с Оспаном, даже не оборачивали лица в его сторону. Не прощались они и с Шубаром, братом Оспана, по просьбе которого и был собран сход в Жидебае.

Ехавшие одной кучкой бии Жиренше и Оразбай, присоединившиеся к ним Кунту и Бейсенби в громкую ругань обсуждали прошедший съезд. Особенно бушевал Жиренше:

- Оказывается, мы собирались, чтобы сообща покрыть расходы одного Шубара! Уай, сородичи! Мыслимое ли дело? Чего они себе дозволяют, волчата Кунанбая? Все отхватили себе, ничего не осталось на нашу долю! Хоть кому-нибудь из них пришло в голову, чтобы и нам перепало кое-что? Ко всему этому, еще вот какое приготовили унижение! - И Жиренше с силой ударил кнутовищем камчи по обломку седельной луки Кунту, трусцой ехавшего рядом.

- Кунанбаевские волчата перепрыгнули своего отца Кунан-бая... Никто для них не указ, даже сам Кудай всемогущий! -злобно выкрикнул Оразбай. - И это мы сами избаловали их! Но если и дальше будем им потакать, то нас покарают аруахи, вот увидите! Надо выступить против Кунанбаев сообща, и начинать уже с сегодняшнего дня!

Бейсенби был немногословен, но всегда говорил точно и по делу. Оглядев лица тех, кто говорил, и молча посмотрев на тех, которые еще ничего не говорили, Бейсенби молвил, слегка придержав лошадь:

- Уай, неужели действительно так силен гнев, охвативший вас, джигиты? Докажите искренность ваших слов, уважаемые бии! - И Бейсенби бросил пронзительные взгляды на Жирен-ше и Оразбая. - А во мне можете не сомневаться! Аллах един, и Коран для нас един. Мы с вами едины в нашем гневе!

- Клянусь, буду мстить! - воскликнул Оразбай.

- Клянусь единым Богом и Кораном, пусть даже умру вместе с тобой, но буду мстить! Только скажи, во имя Аллаха, что нам делать?

Бейсенби теперь заговорил быстро, решительно:

- Если желания истинны, то пусть не останутся намерения только в словах. Пусть гнев наш не расплещется вместе со словами! Болтать особенно незачем! Все понятно. Отныне враг наш - тот, кто захочет донести наши слова до сыновей Кунанбая. Нам следует язык держать за зубами. А сейчас -поедем на могилу Кенгирбая. Не стоит нам брать много людей, семь человек поедут - и достаточно. Там и поговорим как следует, дадим друг другу клятву верности.

- Едем!

Прежде чем баи и бии тронулись в путь, Жиренше проговорил:

- Иншалла! Благослови нас Бог! Поклянемся на могиле предка, держа над головой камень с нее. Теперь хочу слышать тех, кто захочет пойти со мной ...

Этими словами Жиренше дал понять всем, что он возглавит заговор против сыновей Кунанбая. Четверо-пятеро из окружения бия отъехали в сторону и, остановив коней головами в круг, коротко переговорили. Затем, отделившись от остальной группы всадников, маленькая ватага поскакала к мазару предка Кенгирбая, находившемуся от Жидебая на расстоянии одного перехода стригунка.

К сумеркам заснеженная степь, смутно сокрытая во тьме, испускала голубоватое свечение. Бело-голубая холодная степь, - на этом ровном сияющем фоне издали была заметна темносерая, почти черная, островерхая стела на могиле Кенгирбая. Лет уже сто возвышался этот мазар на холме, возносясь узким, как кончик ножа, острием пирамиды выше всех могильных памятников во всей огромной округе. Даже по прошествии этого времени старый мазар ничуть не обветшал, удивительным образом сохранился, как новый. Не было в каменной кладке ни трещинки, ни осыпей. Таинственную мощь и жестокую потустороннюю власть сохраняла эта могила, уже целый век поддерживая дух ослабевших сынов Олжая, Жигитек. Глядя на этот мазар, думалось, что никакого века не проходило, и жестокие, косные законы степи по-прежнему всевластно довлеют над кочевниками. В проем узкого полуарочного входа аспидно-черной выглядела внутренность склепа. Там царила неподвижная вечная мгла. Свету не было туда доступа и днем - свет застывал на пороге... Вдруг взвыл и пронесся в морозной полумгле внезапный порыв ветра, словно свист раздался из угрожающей темноты надвигающейся ночи. Закачались, встряхивая метелками, испуганные толпы тростника-чия, словно сетуя на свою зимнюю безысходность. Стали тревожно вздрагивать, трепетать низкие оголенные кусты таволги. И над всей этой мятущейся, в страхе и слабости, суетной растительностью - непоколебимо и величественно высился темный мазар, дом вечной смерти.

Прежде чем начать читку Корана над могилой, бий Ораз-бай произнес возмущенные слова, - оказалось, он все еще не отошел от того гнева, который вызвало в нем пение Дармена. И в особенности бий гневался на того, кто сочинил эту длинную изобличающую байские пороки песню:

- Их абыз - идолище, которому они поклоняются, это Абай.

И я уповаю на одного лишь тебя, великий дух моего предка Кенгирбая, что ты предстанешь перед Всевышним, чтобы он достойно наказал Абая! Или ты сам, священный аруах наш, возьми да и накажи разрушителя наших древних устоев!

После того, как Бейсенби вполголоса прочитал молитву, все собравшиеся семь баев и биев провели ладонями по лицу, потом поклялись действовать вместе. Участниками тайного сговора были: Абыралы, старшина родов Сак и Тогалак; Бейсенби - вождь рода Жигитек, а также Оразбай от племени Есболат, Жиренше - от Котибак, Кунту - от Бокенши, Байгулак - от племени Жуантаяк, Байдильда - от рода Топай.

Клятва над могилой Кенгирбая должна была остаться их глубокой тайной. Решили: с этого освященного часа вести непрерывную тайную борьбу против детей Кунанбая. За три оставшиеся до выборов месяца подготовить народ, чтобы люд всего Причингизья выступил на выборах не за кунанбаевскую партию. Тайными подкупами перетянуть на свою сторону всех выборных-елюбасы, числом в двенадцать старшин. И в то же время, чтобы усыпить бдительность кунанбаевцев, относиться к ним с еще большим внешним дружелюбием, чем раньше. Во всем на словах уступать им: «Е! Пусть будет по-вашему», - проявлять по отношению к ним видимую угодливость.

В эту ночь заговорщики решили заночевать на ближайшем зимовье Жиренше. Там и договорились, как действовать, -до самых незначительных мелочей. И этот день, начатый в доме Оспана мясом стригунка - коккаска, завершился ночью мясом жертвенного барана - аксарбас. И пусть сила жертвы аксарбас превзойдет силу жертвы коккаска и очистит от греха нарушения клятвы, данной в доме Оспана!..

Как и было заранее объявлено, через три месяца на просторном степном джайлау в Пушантае, где располагался тогда Большой аул Кунанбая, унаследованный, по обычаю, его младшим сыном Оспаном, начались волостные выборы. Оглашая степь звоном множества колокольчиков, с грохотом прикатила длинная вереница тарантасов с городскими чиновниками, окруженная конными стражниками.

Прибыл сам уездный начальник Казанцев, изворотливый правитель, многие годы состоявший в самых дружеских отношениях с Шубаром и Такежаном, этими сменявшимися поочередно волостными акимами, от которых уездный голова в течение многих лет имел недурное кормление и многие выгоды. На этот раз Казанцев приехал со своей супругою, пухлой миловидной дамой с голубыми глазами, Анной Митрофановной. Во время их трехдневного пребывания в Большом доме Оспана на плечи Анны Митрофановны набросили роскошную соболью шубу, крытую черным шелком, а в дорожный сундучок Казанцева попали заботливо перевязанные пачки крупных ассигнаций.

На этот раз сыновья Кунанбая решили уступить место волостного начальника Оспану, который впервые не только согласился на должность, но и сам попросил ее у братьев... Оспан, в отличие от них, при жизни отца не попросил у Ку-нанбая своей доли от его огромного богатства, все свое состояние наживал сам. И жизнь его задалась, состояние было немалое, когда по смерти Кунанбая стал, как младший сын, главным баем Большого дома - самым первым мырзой среди кунанбаевских иргизбаев. Но Бог не дал ему детей, и это стало его неизбывной печалью. Три жены у него было - Ерке-жан, Зейнеп и Торимбала, и ни одна из них так и не понесла. Окруженный множеством людей, бесчисленными родичами из кунанбаевских аулов, богатый, уважаемый всеми, главный наследник Большого дома Кунанбая - бездетный Оспан оставался безутешен. Часто, жалуясь своим самым близким людям, он принимался рыдать, сотрясаясь всем своим огромным телом, и называл себя беспомощным однорогим оленем, ястребом-подранком с перебитым крылом. И ничто не могло утешить его. На этот раз он сам обратился к братьям:

- Сяду на это место. Может быть, тем и отвлекусь немного. Попробую стать волостным начальником.

Так и решили иргизбаи - пусть Оспан сядет в кресло волостного. Им и в голову не приходило, что народ захочет по-другому. Править волостью должны только они, Кунанбаевы, и к мысли этой уже давно привыкли. Каждый из них предполагал: «может, завтра на это место усядусь я», считая, тем самым, его нераздельным достоянием кунанбаевской семьи, определенным Всевышним.

Предназначая дом Оспана для принятия высокого гостя, Кунанбаевы открыто говорили: «Это дом будущего акима волости». Да и сам Казанцев, видя богатство и щедрость хозяина, нисколько в этом не сомневался: «Он и будет избран. Оспан Кунанбаев станет волостным».

И на этот раз традиционные выборные три юрты были поставлены одна за другой, сообщались проходами. В этих юртах с утра провели собрание елюбасы, выборные от племен - так называемые «пятидесятники». В первый день схода они под руководством крестьянского начальника Никифорова определяли твердые подушные сборы, налагаемые на волость через его начальника. А уж этот раскидывал налог по аулам и семьям, исходя от их численности и наличия скота. Таким образом, поборы с каждого дыма были отличны от других: сумму налога исчисляли в ходе подробного разбирательства по каждому аулу и по каждой семье - этим делом занимались целый день крестьянский начальник из города и ат-каминеры становых аулов вместе с елюбасы. При двенадцати старшинах Чингизского округа состояли тридцать елюбасы.

На первом заседании вел собрание крестьянский начальник третьего участка Семипалатинского уезда Никифоров, а сам Казанцев, глава уезда, сидел в величественном молчании, удобно расположив в кресле свое тучное тело, время от времени сурово насупливаясь и дуя в свои бурые пышные усы. Так он показывал кочевникам-казахам, каким должен быть представитель власти царя здесь, в степи. И на степняков все это производило должное впечатление.

Он дозволял себе разговаривать на собраниях только с молодым казахом-толмачом да с писарем волостной управы, Захар Ивановичем, мелким, юрким человеком, которого местные люди называли «Закар». Кроме них были считанные единицы, кого уездный начальник удостаивал своего общения через толмача: дети Кунанбая - Шубар, Исхак, Такежан. В последние дни, будучи гостем в доме Оспана, Казанцев -«Казансып», как называли его казахи, - дозволял себе поговорить с Оспаном, в особенности после его подарков.

Не знающий русского языка, способный общаться только через толмача, Оспан, между тем, оставил хорошее впечатление о себе у начальника Казанцева и его супруги Анны Митрофановны. Понравился Оспан и спутникам высокого начальника. И не только тем, что был радушным и щедрым хозяином, - в отличие от других аткаминеров, скрытных и себе на уме, отводящих свои глаза перед начальством, Оспан поражал своей открытостью, широкой улыбкой, обнажавшей яркие, бе-

лые, безупречные зубы. Притягивал внимание сильным взглядом длинных раскосых глаз, которые широко раскрывались от удивления или сужались при волнении. В этих глазах вспыхивал, словно огонь яркой лампы, свет такой искренности и открытости чувств, что громадный батыр выглядел сущим ребенком, наивным и чистым. Не мешали этому впечатлению ни крупное лицо, ни яркие, большие губы, ни черные густые висящие усы. При разговоре речь его была умна и бурлива, как щедрый кумыс из переполненной сабы. Слова не прятались за велеречивостью, не скрывались в умолчании, но неизменно выражали то веселье его сердца, то гнев, то открытую досаду или обиду. Эта детская непосредственность покоряла людей, и Оспан понравился не только Казанцеву, его супруге, крестьянскому управителю Никифорову, но и сопровождавшим начальство толмачу, уряднику, стражникам.

Причиной такого общего благорасположения к Оспану была не одна лишь замечательная открытость и щедрость его души, но и щедрость вещественная, видимая: хозяин сделал подарки не только начальству, но одарил всех, кто его сопровождал, -прислугу Анны Митрофановны, стражника Сергея, даже атша-бара уездной канцелярии - рябого джигита Акымбета.

После двухдневного налогового разбирательства и собрания выборных-елюбасы сразу же пошло гулять по народу: «теперь состоятся выборы начальника», «выборы волостного акима», «выборы бия»... Особенно живо и пристрастно толковали об этих выборах в среде степных политиканов, атками-неров и елюбасы, которые обсуждали предстоящие события с таким же азартом, как на конных скачках, - в виду первых показавшихся вдали всадников, - в крик обсуждают, кто прискачет первым. Люди, праздно шатавшиеся меж домами Жидебая, теперь потянулись к выборной ставке о трех юртах, закружились в толпе. Встрепенулись, воспрянули атшабары и стражники, вспомнили о своих обязанностях и стали покрикивать на толпу, командовать и указывать. Настал их час: размахивая свернутыми вдвое плетками, по рукояти обвитыми медной проволокой, атшабары грозными голосами выкрикивали: «Назад!», «Садись!», «Не расхаживать!», «Сидеть рядами!», «Не галдеть! Разговоры прекращай!». Им удалось оттеснить от выборной юрты большую толпу кочевников и усадить их на землю широкими полукруглыми рядами.

После этого перед трехъюртной ставкой остались только чиновники да стражники в белых мундирах, с саблями на боку, с блестящими кокардами на фуражках, в начищенных медных бляхах, - словно готовые на парад. Властные чины расположились за двумя составленными столами, покрытыми пестрым бархатом. Казанцев, Никифоров и рядом с ними молодой казах-толмач, все трое одетые в белоснежные кители, в белых фуражках, казались здесь диковинными чайками. Золотые и серебряные погоны на чиновниках ослепительно вспыхивали на ярком зимнем солнце. Недалеко от уездного начальника отдельно уселась на стуле пышнотелая, синеглазая его супруга. Лицо ее разрумянилось, и она обмахивалась легким шелковым платочком.

Дождавшись, когда общий шум умолк, Казанцев что-то басовито пробурчал из-под нависших усов, и тотчас поднялся Никифоров, встал со своего места и толмач, а сидевший рядом с ним писарь «Закар» приготовился записывать. Крестьянский начальник объявил о начале выборов волостного правителя.

Перед начальническим столом ближе к тройной юрте сидело тридцать выборщиков-елюбасы. Кто-то из них расположился прямо на земле, скрестив ноги, кто-то на корточках, обхватив руками колени, а некоторые привалились плечами друг к другу, упираясь одним коленом в землю... Позади них, чуть в отдалении, в таких же позах сидела толпа кочевников из разных родов.

Как только прозвучало: «Выборы начинать», - к казенным юртам вышла небольшая толпа, среди которой были Такежан, Шубар, Исхак, Оспан. Они с уверенным видом расположились с одного края от елюбасы. Группа Жиренше и Оразбая, внимательно следившая за ними, словно борцы за своими противниками, тоже поднялась на ноги и, подталкивая, приободряя друг друга, пробралась к другому краю от елюбасы. Это были четверо из семерых баев-заговорщиков.

Обычно по ходу выборов не допускались самовольные перемещения народа с места, определенного для него атша-барами, к рядам выборщиков-елюбасы. Нарушителей грозно окликали, возвращали на место, угрожая им и замахиваясь плетью. Сегодня же никто не крикнул ни на детей Кунанбая, ни на группу баев Жиренше - Оразбая, и тому были причины. Шубар все еще оставался волостным, поэтому его братья могли себе позволить вольности, а Жиренше с утра раннего передал из рук в руки толстомордому толмачу, с торчащими, как черная щетина кабана, усами, несколько пачек кредиток, после чего группа биев и баев Жигитека, вопреки обычаю, была допущена в ряд выборщиков. Толмачу, который состоял при Никифорове, Жиренше шепнул на ухо: «При подсчете шаров постарайся, чтобы рука твоя не ошиблась! Сделаешь так, как я прошу, в накладе не останешься. Эти деньги - только для начала... Одну пачку отдай уряднику, пусть голосабельники особенно не лютуют. Другую - атшабарам, пусть не размахивают своими плетками. Попроси всех, кого надо, чтобы они не трогали меня, не останавливали, если скажу лишнее слово или поведу себя не так перед сановниками. Передай им, пусть примут от меня подарок и не уронят мое достоинство.»

Взятки, видимо, пошли по назначению, ибо никаких запрещающих окриков не последовало, когда к Жиренше и Оразбаю подсели еще и Кунту, Абыралы и Бейсенби. Ведущий выборы чиновник сделал вид, что ничего не видел, и лишь приказал, чтобы ему подали списки выборных. Списки подали, и Никифоров стал их зачитывать. Казах-толмач громко повторял каждое названное имя вслед за сановником. На что с места откликался выборный: «Я!», «Здесь!», «Присутствует!».

Тем временем перед чиновником поставили ящичек, покрашенный в два цвета: белый и черный. Положив на него руку, Никифоров торжественно обратился к елюбасы:

- Слушайте меня, выборщики Чингизской волости! Назовите имя того, кто должен стать волостным управителем! Говорите имя!

Давно ожидавший этой минуты, Есирген из Иргизбая, суетливого вида елюбасы, быстро оглянулся на Шубара. Тот самоуверенно, с важным видом кивнул и пробурчал себе под нос:

- Можешь начинать первым. Говори!

Есирген, вскочив на ноги, торопливо выкрикнул:

- Уа! Вашысыкороди! Называю имя Оспан! Оспан Кунанбаев - наш волостной!

Направив улыбчивый взгляд на сидевшего с уверенным видом Оспана, супруга уездного головы удовлетворенно кивнула белокурой головкой. Наступило некоторое затишье. Никифоров внес в протокольный лист имя Оспана. И чиновник, и многие другие полагали, что другой кандидатуры не последует, однако совершенно неожиданно со стороны выборщиков, куда затесались жигитеки, раздался резкий, высокий голос:

- Уа, вашысыкороди! Есть еще один человек, может стать волостным! Запишите его имя!

Кричавший елюбасы был жигитек Омарбек, безбородый худощавый джигит.

Чиновники за столом стали переглядываться. От сидящей массы народу и со стороны выборщиков полетел ропот:

- Е! Кто там голос подает? Кто кричал?

Однако вознесся встречный ропот - со стороны выборщиков Жигитек и Бокенши прозвучали крики:

- Кунту выбираем! Наш волостной - Кунту, Шонка-улы!

И было вписано в протокол еще одно имя - Кунту. Кроме этих двоих, Оспана и Кунту, больше кандидатур у степных выборщиков не нашлось. Партия Кунанбаевых ничуть не была встревожена появлением еще одного имени в выборном списке, а со стороны иргизбаев раздались насмешливые выкрики, кто-то съязвил:

- Уа! Вы слышите? Сын Шонка хочет стать онка¹ !

- Ойбай! Быть Шонке посмешищем!

Затем непосредственно начались выборы. Чиновник и толмач выкликали по одному выборщику, заставляли его расписаться на листе или поставить отпечаток пальца, затем он получал в руку красивый блестящий шарик, с голубиное яйцо, возвращался и садился на свое место. Вскоре всем тридцати елюбасы шарики были розданы.

Наступила ответственная минута. Вся огромная выборная толпа кочевников и чиновничья команда перед ними вдруг погрузились в молчание. Стали слышны звуки откашливания, беспокойного перхания, сплевывания. Кочевой народ волновался: кто будет править ими? Сановник Никифоров объявил, что первым пройдет голосование шарами Оспан Кунанбаев. И опять по списку выкликаемые елюбасы, один за другим, подходили к столу и, подсунув руку под желтый бархатный покров, накинутый на двухцветный ящик, должны были бросить шар в белый или черный отсек - за или против кандидата.

Самоуверенные иргизбаи бодро покрикивали, напоминая выборщикам: «Е! Не забывай, где белая сторона!», «С правой стороны клади!» Время от времени, перебивая друг друга, напоминали об этом и атшабары, и толмач.

Быстро подойдя к столу, очередной елюбасы называл свое имя, затем, склонившись вперед, пряча руку с зажатым в ней шаром под длинным рукавом чапана, засовывал ее под бархатное покрывало на ящике. В этот миг он оставался наедине со своей совестью и своим решением, и сотни глаз не смогли бы усмотреть, в какую из сторон двухцветного ящика он положит шар. Пока все тридцать выборщиков не прошли через процедуру голосования, никто не мог предположить, сколько шаров отдано за Оспана. И как только прошли все елюбасы, чиновник встал со своего места и вместе с толмачом подошел к тому краю стола, на котором стоял ящик. Был отдан приказ считать шары.

Мордастый толмач приготовился открыть крышки над обеими половинами ящика, но тут вмешался Казанцев, который приказал считать только белые шары. Уездный аким не сомневался в победе Оспана Кунанбаева. И тогда толмач с усами, как щетина черного кабана, запустил руку в белый отсек ящика. Непонятно усмехаясь, он поначалу пересчитал на ощупь шары, затем стал по одному вытаскивать их и по громкому счету укладывать на стол в один ровный ряд. Уверенность уездного головы и многих других, что белых шаров за Оспана будет отдано - если не все тридцать, то близко к тому, совершенно не оправдалась! Выкрикнув: «Один, два, три... пять... восемь, девять.»- толмач вдруг смолк и, вздыбив щетинистые усы, уставился на Казанцева. Сыновья Кунанбая в едином порыве вытянули шеи в сторону счетчика, словно неслышно выкрикивая: «Считай дальше! Не останавливайся!»

- Что, может быть, у этой собаки камнем глотку забило? -раздалось среди иргизбаев и кунанбаевских детей.

Однако счет белых шаров за Оспана на этом кончился. Толмач молчал, поглядывая в сторону чиновников, как настороженный кабан. Казанцев вмиг взорвался гневом и, взбешенно выпучив глаза, с размаху шлепнув себя по ляжке ладонью, обернулся к своей Анне Митрофановне: «Провалили, канальи!» И Анна Митрофановна, доселе сидевшая в безмятежном спокойствии, широко раскрыла глаза и мгновенно побагровела. «Как так?!» - только и нашлась дама, что сказать. Она едва не свалилась со стула, вскочила на ноги и стала растерянно озираться. Ее состояние не ушло от внимания Жиренше и его компании. Бии и баи принялись громко похохатывать, глядя на нее.

- Е! Она что такое сказала?

Жиренше взялся растолковывать:

- Вы сами слышали: баба уездного начальника вскрикнула котек² !

Оразбай сдержанно посмеялся вместе с другими и добавил от себя:

- И на самом деле получился «котек»! Для детей Кунанбая - воистину котек! О, аруах! А мне будет сопутствовать удача, иншалла!

Выборы остановить было нельзя. Стали считать шары, брошенные за Кунту. Их оказалось двадцать один. Мир обрушился в глазах сыновей Кунанбая. Они сидели, ничего не понимая. Оспан потерпел полное поражение. Волостным правителем был избран Кунту.

Дальше - хуже, кунанбаевская партия не получила большинства и в выборах биев для двенадцати родовых аулов. Всего несколько человек из сторонников Кунанбаевых были выбраны биями.

Выборы закончились, и в час роспуска выборного съезда Оразбай, Жиренше и другие заговорщики собрались вокруг вновь избранного волостного правителя и воздали ему шумные почести. И несмотря на то что они находились в пределах исконного аула Кунанбая, его противники вслух радовались своей победе на выборах. Жиренше сказал знаменательные слова:

- Благословенно имя нашего волостного! Кунту³, ты долго заставил нас ждать, но все равно взошел над нами ясным солнышком! Иншалла!

Радость и ликование клики Оразбай - Жиренше были понятны: отныне нашейный знак и печать волостного головы будут служить интересам тех семи толстосумов, которые устроили победу Кунту на выборах. Бии будут оправдывать и обелять черные дела приспешников волостного правителя, дубина власти теперь хорошо послужит грабежам и насилию новой партии, пришедшей к власти. Бумажные «приговоры», ябеды и жалобы теперь начнут составляться только в пользу сторонников этой партии, отары овец и табуны лошадей будут отниматься по суду только в их пользу.

По всем джайлау разъехались выборщики и разнесли по Тобыкты разные истории, тяжелые для одних и веселые для других, - связанные с неожиданным, неслыханным ходом прошедших выборов. Особенно смешною была байка про то, как баба уездного начальника в сердцах выкрикнула не очень приличествующее ей слово «котек» (так был воспринят степняками ее удивленный возглас «Как так?»), узнав, что понравившийся ей Оспан Кунанбаев проиграл выборы.

Для сыновей Кунанбая их поражение на выборах стало предметом мучительных раздумий, они никак не могли понять, как же могло случиться, что их так больно покусали те, что были намного слабее. Проводив уездного главу и крестьянского начальника, братья начали собираться то у одного, то у другого, днями и ночами обсуждая, что им теперь надо предпринять, дабы вернуть власть и свое влияние.

Однако тщетность их намерений была очевидна для всех, да и для них самих также. Прямо и открыто об этом решился высказать им только Абай. Однажды он зашел на совет аксакалов и карасакалов рода Иргизбай, проходивший в доме Оспана, и заговорил, стоя у двери:

- Е-е! Вы как спугнутые сурки - хотите заново рыть норы? Однако на пути у вас оказался крепкий пенек по имени Кунту, и вы хотите всем скопом навалиться и прогрызть, искромсать пень зубами и когтями. А что еще остается вам делать? Сурки и должны поступать как сурки... - сказав это, Абай повернулся и вышел вон, посмеиваясь.

Абая ничуть не задевали все эти стенания и проклятия: «Унизили наше достоинство! Опозорили, будь они прокляты! Очернили!» Торжество же и насмешки Жиренше - Оразбая, - мол, «посадили в лужу», «осмеяли гордецов», - направленные и против него лично, Абая только забавляли. Он был занят своим делом, а на всю эту суету смотрел со стороны с усмешкою.

Итак, весть о том, что волостным правителем избран не один из сыновей Кунанбая, а человек из другого рода, дошла до Базаралы на каторгу. Базаралы решился на побег. Прошли месяцы - и вот он в родных краях. Свершилось то, о чем говорит народная молва: «Зашитый в новый саван не вернется, одетый в старое рубище - вернется». Одетыми в старое платье джигиты уходили на войну, в опасный поход. Базара-лы вернулся домой полным сил и решимости, не сломленный духом и телом.

Испытав и преодолев все тяготы и мучения беглого каторжника, Базаралы добрался, наконец, до Семипалатинска. И тут почувствовал себя почти как дома: в городе об эту пору было немало тобыктинцев, приехавших после осенней стрижки овец, в затишье перед кочевкой на зимники Чингиза. Используя свободное от степной страды время, люди везли в город тюки шерсти на продажу, свалянный войлок, меха, кожи. Длинные караваны верблюдов прибывали из степи, тянулись по улицам и постепенно рассасывались по дворам казахов, живших на обоих берегах Иртыша. Кочевники несуетно продавали свой товар, затем покупали на базарах все необходимое по их жизни и обиходу: муку, чай, посуду, ковры, богатую свадебную одежду, подарки. И как раз в такое благостное для степняков время по переулкам города, где обосновались люди Жигитек и люди Бокенши, пронеслась нешумная, но поразившая всех весть: «Вернулся Базаралы с каторги, живой и невредимый!»

И вот уже неделю беглый каторжник провел среди своих в городе, переходя из дома в дом, попадая из одних объятий в другие, и днем, и ночью встречаясь за дастарханом с родственниками, друзьями, сверстниками из прошлой свободной жизни. Среди них было немало акынов и мастеров застольного ораторского искусства, прибывших специально в это время в город, где собиралось множество праздного народа Арки.

За эти дни Базаралы быстро отошел, - казалось, он разом свернул в ком и отшвырнул от себя все несчастья и лишения многих лет. С его исхудавшего лица исчезло выражение угрюмой замкнутости каторжанина, с которым вначале он появился среди земляков. Очень скоро на этом лице вновь появилась всем знакомая улыбка Базаралы, спокойная и умная. И вовсе не было заметно по нему, что годы каторги сломили, состарили его, лишь в длинно отросшей бороде засверкали серебряные пряди.

Нынешним вечером в окружении небольшого числа родственников, близких Базаралы находился в городском доме, где остановился Жиренше. Хозяином дома был торговец по имени Одели. Здесь же сидели Оразбай, Бейсенби, Абралы - друзья бия Жиренше. Сидел на торе и их ставленник Кунту, новый голова Чингизской волости. Также находился в комнате единственный посторонний человек, акын по имени Арип, из рода Сыбан, приятной наружности, с румяным лицом и рыжеватой бородкою джигит. После обеда он спел немало песен, из самых новых и старинных. Затем Оразбай начал разговор.

Вперив в Базаралы пристальный взгляд, словно стараясь ему внушить: «следи за каждым моим словом», Оразбай произнес:

- Вот ты и прилетел издалека, теперь на воле. Когда тебя увели, народ словно остался с переломленным крылом. Но мы боролись, и Аллах нам помог. Твои друзья выстояли, окрепли, у них выросли новые крылья, они на равных борются с давним врагом. Но и враг не хочет покорно лежать, прижатый к земле! Придави змею пяткой, она норовит ужалить тебя в ногу! Среди нас ты самым первым понял, что противника не мольбами побеждают, а в доброй схватке. И драться выходить надо сообща, а не поодиночке, прячась каждый в своем углу. Всех нас всегда мучила одна мысль: «Чья удавка на шее жестче - от Кудая или от Кунанбая?» Он хватал длинными руками и пожирал нас поодиночке, довольный тем, что мы рядом, под боком у него. И вот теперь, пользуясь тем, что печать волостного в руках у нашего Кунту, некоторые наши аулы могут подать приказы в уезд, чтобы их переписали в другую волость, где нет Иргизбая. Например, в Мукырскую или Бугулынскую. Тогда мы можем бороться с врагом, находясь и внутри этой волости, и наступая на него из соседних волостей. Вот какую хитрую уловку мы придумали!

Базаралы уже слышал об этом: не на одних ночных посиделках устами Жиренше, Бейсенби и других высказывалась такая мысль. Сегодня повторил ее Оразбай. И Базаралы никак не мог понять, чего добиваются эти люди: то они призывают «стойко бороться против волчат Кунанбая», то намереваются улизнуть от них, уйти от их угроз в соседнюю волость. Базаралы такое было не по душе. И со свойственными ему прямотой и честностью он высказал свое несогласие весьма нелицеприятно. Но, как и всегда, слово его было сдобрено шуткой.

- Уа, мой брат Оразбай! Как же так? Говоришь такие хорошие слова: «поборемся», «потягаемся», - а сам хочешь спрятаться за спину других, отсидеться в соседней волости? Ведь ты посылаешь навстречу клыкам и когтям медведя одного Жиренше с жигитеками, а сам хочешь нападать на зверя - с его хвоста, что ли? Астапыралла! Разве так дерутся? Нет, дорогой, отбежав в сторонку - драться невозможно. Твои слова, братец, тут никак не уместны!

Сказанное Базаралы было правдой, о которой мало кто осмеливался напомнить, высказать вслух. Его слово било точно в лоб.

На самом деле - переписаться в другую волость, отдалиться от Кунанбаевых желал не только Оразбай, но и сам новоиспеченный волостной аким Кунту. Он предполагал, что в будущем вполне может потерять власть, - и хотел бы заранее подстелить соломки. Чтобы переписаться в другую волость, надо было получить на приговоре подписи с согласием двенадцати родовых старшин административных аулов. Эту бумагу Кунту уже потихоньку заготовил, опередив всех, Ораз-бая также, который подобной бумаги еще не имел.

И теперь, после выступления Базаралы, волостной Кун-ту испугался, что слова того могут дойти до народа, и тогда всем станет ясно, как слаба и труслива его, Кунту, собственная власть, и доверия народного ему не видать. Он решил глубоко схоронить от всех бумагу с двенадцатью печатями. И заговорил вкрадчиво:

- Базеке, то, что высказал Оразбай-ага, - это всего лишь легкие помыслы, гуляющие где-то за шестью холмами! Но мы хорошо знаем: когда в табуне набрасывают на коней арканы, они разбегаются в разные стороны, и тогда бывает нелегко их поймать. В конце концов, чтобы уберечь свои шеи от арканов, и мы можем уйти в сторону. Базеке, мы собираемся и советуемся лишь для того, чтобы как можно прочнее поставить косяки в дверях дома. Чтобы двери выдержали натиск недобрых людей...

Тон, взятый Кунту, понравился и Жиренше, и Абралы. Они одобрительно закивали, бормоча: «Верно говорит! Так оно и есть! Тут никаких тайных козней нет!»

- Не сомневайся, Базым! В груди отважного да не истлеет его гордость! Чего только не пришлось нам испытать, но я готов хоть сейчас взмахнуть мечом и броситься в схватку, чтобы мстить врагу! Об этом только я и мечтаю! - торжественно заверил Жиренше.

С холодным любопытством смотрел на него Базаралы. Он давно уже понял, что эти баи и бии хотят втянуть его в свои распри не ради защиты народа, а ради того, чтобы он, Ба-заралы, помог им удержать в руках печати власти. Чтобы он стал пособником в борьбе за их чины и тепленькие места, где можно загребать взятки и обогащаться.

О, эти жирные люди не знали - и никогда не узнают, какие мысли приходили ему в голову за долгие годы изгнания и каторги! Да и зачем им знать? Какое дело этим баям, биям до чужих страданий? Они хотят использовать его как черную дубину шокпар в войне с такими же отъявленными хищниками, что они сами. Эти горькие мысли, отравлявшие его душу, Базаралы решил таить про себя, никому их не раскрывая.

Но что-то в его поведении не понравилось хитроумному Оразбаю.

- Е-е, тайири! Видать, не по душе тебе наши пути борьбы, о которых мы тебе намекнули! - воскликнул он. - Может, пребывая на чужбине, ты узнал про другие? - едко спрашивал он. - Хотя и сомневаюсь, что узнанное тобой на каторге может пригодиться нам в степи.

- Отчего же сомневаешься, Ореке?

- Кого ты мог встретить на каторге? Одних убийц да насильников, которых белый царь сослал туда, надев им на руки, на ноги железные кандалы. Можно ли научиться чему хорошему от такого сброда?

Базаралы улыбнулся в бороду.

- Так ты думаешь, что на каторге собраны одни разбойники, убийцы и грабители караванов?

- А кто же еще? Я ведь говорю про русских. Это их каторга.

- И что же, у русских нет своих Базаралы, которых безвинно загнали на каторгу русские Кунанбаи и Такежаны?

- Есть такие, нет таких - нам все равно! А тебе-то зачем они? Ты человек из Сары-Арки, у тебя своя дорога, у них своя.

Не стал больше тратить лишних слов Базаралы, спор был бесполезен. Он мог рассказать, если бы захотел, сколько было на царской каторге русских мастеровых, ученых людей, крестьян - истинных борцов за справедливость, бесстрашных бунтарей... Но, не желая больше разговаривать на эту тему, Базаралы неожиданно повернулся к акыну Арипу, учтиво заговорил с ним:

- Твои песни были хороши, джигит! Спой еще что-нибудь!

В племени Сыбан были свои влиятельные роды - Жан-кобек, Салпы, такие же, как и в племени Тобыкты его самый богатый род Иргизбай. Арип, один из знатных людей Жанко-бек, в душе таил соперничество и скрытую ненависть к кичливым потомкам Кунанбая. Он был из тех байских отпрысков, которым милее стала городская жизнь, и проводил почти все время в Семипалатинске, жил широко, принимал гостей и, выучив русский язык, был признан мырзой среди казахов-горожан. Не был чужд сочинительству, неплохо пел, играл на домбре. Одевался ярко, пышно, как настоящий знаменитый сал. С Оразбаем и Жиренше он сблизился уже давно.

Внимательно слушая разговоры больших людей Тобыкты, он понял, что к чему, кто с кем - и мотал себе на ус. Когда Базаралы резко прервал начатый Оразбаем разговор, который заинтересовал и Арипа, последний сделал вид, что он не знает подоплеки дел, и потому легко согласился с предложением Базаралы - беседу закончить и перейти к песням. Но когда он начал петь, выказывая недюжинную способность импровизации, все присутствующие, а в особенности его друзья, баи и бии тобыктинцы, невольно заулыбались. Особенно довольным должен был остаться Оразбай. Лишь один База-ралы переменился в лице и, прищурившись, настороженно смотрел на поющего акына.

Когда в цепях ты уходил, Народ слезами проводил Тебя туда, где жизни нет... Но минул ряд тяжелых лет, Дошел до бога жар молитв: Услышав грохот новых битв, Ты, словно лебедь, прилетел, На озеро родное сел.

Оразбай, Жиренше и другие, присно с ними, восторженно зашумели, славословя певца:

- Уа! Хорошо!

- Барекельди! Молодец!

- Рахмет!

- Лихо взлетел! Лети дальше!

Вдохновленный похвалами, импровизатор, выпрямившись, положив на колени инструмент, перешел на пение без сопровождения домбры.

Кто был смелей, отважней вас, Базаралы и Балагаз?

Два скакуна, два тигра, два Могучих и бесстрашных льва, Вы повергали в прах врагов! Всегда, батыр, ты был готов Вскочить на верного коня. Благословляла вся родня Того, кто был ее щитом.

Скажи мне, плачут ли о том, Кто не привлек к себе сердца? Тебя ж, как брата, как отца, Оплакивал степной народ: «Где он, вернейший нам оплот?» Акыны пели о тебе, О яростной твоей борьбе

И называли скакуном, Летящим, словно божий гром... И слышал я, что тот скакун Ворвался раз в чужой табун И кобылицу там познал, Что так ревниво охранял Кривой какой-то жеребец.

Не помню, чей он был отец?..

При последних словах песни Жиренше ущипнул за ляжку сидевшего рядом Оразбая и закатился дробным хохотом. Все собравшиеся в доме знали, в чем смысл этих строчек, а те, для которых Нурганым, младшая токал Кунанбая (та самая «кобылица»), была ненавистна, даже подскочили на месте и радостно запереглядывались между собой, словно на их глазах беркут упал на лисицу и добыл ее.

Но Базаралы мгновенно разгневался, ударом сверху наложил свою тяжелую руку на домбру акына и глухим, львиным рыком пригрозил:

- Не смей! Закрой рот... не смей обливать грязью Нурга-ным! Это бесценный для меня человек!

Однако Арип, сын гордых Сыбан, не снес обидных для себя слов и в ярости мелкой мести резко отвел руку Базаралы от своей домбры. Частыми ударами пальцев заиграл на ней вступление. Потом запел, мстительно поглядывая на Базара-лы сверкающими глазами:

Казался тулпаром, а оказался клячей худой.

Не зря говорят, что в коне лишь порода ценна!

Пусть прадед был бий, но отец - табунщик простой,

И видим мы все, что коню - три барана цена!...

Когда Арип закончил петь, люди вновь загалдели, рассыпались в похвалах, со всех сторон снова зазвучало «Барекель-ди!», «Рахмет!». Будто речь шла не о только что созданной песне, еще не представшей ни на одном поэтическом состязании, а о знаменитом произведении знаменитого акына! Жи-ренше с довольным видом, для пущей важности цедя редкие слова, сказал:

- Вы слышали этого дерзкого певца? Так и шибает в самый лоб! От его беспощадных слов не уйти, как лисице не уйти от когтей беркута! А слова так и льются!.. Барекельди!

Базаралы прекрасно понимал, что акын Арип решил начать во здравие, а кончить за упокой. Вначале ему хотелось угодить Оразбаю и слегка задеть Базаралы, не поддержавшего его разговор, но потом Арип, задетый резким окриком джигита, разозлился и решил напомнить ему, что сам он тоже не из последнего рода. «Может быть, ты и был когда-то горной вершиной, а теперь - какая тебе цена? Всего три барана», -говорил он в своей песне...

Базаралы спокойно и внимательно рассматривал акына, словно изучая его. Такая способность человека лицемерно восхвалять, при этом подбрасывать к великой хвале ложечку яду, удивляла могучего, усталого джигита, давно отвыкшего от некоторых особенностей родных степных нравов. Лицо его побледнело, отчего стало тускло-серым, Базаралы нахмурился, смолк и ушел в себя.

Но вскоре в дом нагрянула целая толпа новых гостей. Это была молодежь из аула Акшокы, которых послал Абай. Джигиты с порога бросились к Базаралы, увидев его в глубине комнаты, сидящим среди людей. Зазвучали мужские взволнованные голоса.

- Ойба-ай, наш славный Базеке! Живой?

- Дорогой агатай!

- Опора ты наша! Достойный ты наш!

- Ассалаумалейкум, ага! С приездом!

- Удачи во всем, Базеке!

Базаралы поднялся, - и с ним, грудь в грудь, обхватывая его руками, со слезами на глазах крепко обнимались земляки

- Кокпай, Шубар, Акылбай, Ербол, Магаш и другие из молодежи. После кратких вопросов о здоровье, о благополучии в пути, Ербол, как старший, рассказал о цели их приезда.

Полудюжина молодых тобыктинцев, возглавляемая им, отправилась по просьбе Абая - встретить Базаралы и без лишних хлопот доставить его в родные края. Всю жизнь, дружа с Абаем с юности, Ербол был самым надежным его посланцем, живым письмом во всех самых важных представительствах Абая-ага. Спокойным, мужественным голосом, который, однако, от волнения вздрагивал у него неоднократно, Ербол говорил об отношениях Базаралы и Абая, об их давней крепкой дружбе, о ее чистоте, искренности, верности.

Слушая Ербола, Базаралы впервые позволил себе расслабиться. Он свесил на грудь голову, слезы показались в его глазах. Ни слова не промолвил Базаралы, но люди почувствовали смятение его чувств, и сами были сильно взволнованы. Магаш, сын Абая, хорошо знавший всю глубину и силу любви отца к Базаралы, не выдержал, вынул платок и разрыдался, прикрывая им глаза. И нескоро удалось Шубару и Кокпаю вывести людей из состояния скорбного безмолвия, в котором пребывали посланцы Абая, а вместе с ними и Базаралы.

Но пролетели эти минуты печали, и Базаралы стал расспрашивать о здоровье Абая, о его делах. Выразил соболезнование по поводу кончины - уже давней - хаджи Кунанбая, которая случилась в отсутствие Базаралы на родине, расспрашивал, как прошел годовой ас. Тут внесли в комнату большую, золотого окраса, деревянную чашу с кумысом, и гости оживились в ожидании предстоящей трапезы. Беседа стала общей.

Приезд для встречи с Базаралы детей Абая удивил многих. Такого никто не мог даже и предположить. Ведь Базара-лы был задержан и в кандалах сдан властями именно детьми Кунанбая - Такежаном, Майбасаром и Исхаком, волостными начальниками. Но сегодняшние их противники, Оразбай, Жи-ренше и иже с ними, ничего не могли сказать лично против Абая, пославшего своих детей встретить беглого каторжника, который был из рода Жигитек. Можно было предположить, что Такежан, Майбасар, Исхак не обрадуются вести, что человек, которого они загнали на каторгу, вернулся живым и здоровым. Теперь они затаятся, как змеи, свернувшиеся в кольца для броска. Разумеется, если бы власть волостная по-прежнему была в руках отпрысков Кунанбая, Такежана или Исхака, они непременно донесли бы русским властям о появлении беглого каторжника в тобыктинской степи. В этом Оразбай - Жиренше ничуть не сомневались, но даже не обладая властью и сохранив свои прежние связи в городе, кунанбаевские волчата способны были на многое... Такими соображениями баи и бии Жигитек и Бокенши поделились с самим Базаралы. И сообща выработали следующий ход действий: надо распустить повсюду слухи, что Базаралы вернулся законным образом. Мол, он освобожден по высочайшей милости и, благодаря большим судебным хлопотам, полностью оправдан властями, по всем статьям.

Услышав весть о возвращении Базаралы, напуганные Майбасар, Такежан и Исхак немедленно собрались и стали держать совет. Обсудили, надо ли донести на него властям, чтобы вновь вернуть его на каторгу. Решили, чтобы этим занялся Шубар, когда он будет в городе вместе с детьми Абая. Однако Шубар открылся Абаю, все рассказал о намерениях родственников, и это привело Абая в бешенство. Сгоряча он даже обрушил свой гнев прежде всего на Шубара:

- Что ты пришел ко мне с таким подлым вопросом - «что делать, как поступить»? Разве ты не знаешь, как тебе стоило поступить? Да надо было немедленно, тут же на месте дать им кулаком по зубам, заткнуть их поганые рты! Вот что тебе надо было сделать! А после этого мог бы прийти ко мне и все рассказать!

Рассердившись на Шубара, что он участвовал в разговоре родичей, он и послал его вместе со своими детьми и другими акынами из своего круга в уездный город, - на встречу с Ба-заралы.

Но этот приезд посланцев Абая насторожил жигитеков во главе с Жиренше - Оразбаем. Особенно подозрительным показался им Шубар, о котором они многое знали. Да и сам Базаралы не склонен был особенно верить ему... Однако спокойные, рассудительные слова Ербола и салем Абая немного успокоили всех. Также они видели искренние слезы юного Магаша. И Базаралы окончательно успокоился.

Он пил густой, выдержанный зимний кумыс и чувствовал, что из большой чашки переливается в него животворная, пьянящая влага родных пределов, от которых его силою оторвали, на много лет. Легкий хмельной туман охватил его голову. Он встрепенулся, выпрямился, горделиво поднял голову - и впервые за весь сегодняшний день заговорил оживленно, быстро, не сдерживаясь, ничего не опасаясь. И это была речь прежнего Базаралы, шутника и острослова, веселого мудреца и утонченного оратора. Он начал рассказывать о некоторых событиях, что пришлось ему пережить. Это были не очень веселые рассказы, но рассказывал Базаралы с таким заразительным, неотразимым юмором, что взрывы смеха то и дело прерывали его повествование. И вдруг совершенно неожиданно, в завершение какого-то эпизода, - он взял домбру из рук Арипа и протянул Кокпаю, то ли прося его, то ли требуя: «Спой, жаным!»

Кокпай был один из самых видных акынов круга Абая. Он начал с поэтического приветствия Базаралы, импровизируя, как и всякий истинный степной поэт, от полноты переполнявших его душу чувств. Пел он звучным, поставленным от природы, богатым голосом. И как поэт-импровизатор - сочинитель в тот же миг рождающейся песни, - Кокпай явил себя незаурядно: всего в четырех строках первого куплета он сумел передать и высказать многое. Радость встречи, почитание и уважение к народному любимцу, - но и тревогу за него, которому грозит опасность от властей:

В глазах народа ты, как и прежде, могучий арыс, Мощный черный атан, поднимающий сорок пудов.

Но смотрю на тебя - и крикнуть хочу: «Эй! Берегись!»

И все же вслух не решусь сказать этих слов...⁴

Итак, в импровизации Кокпая был прямой намек для База-ралы, что он в опасности, но присутствующие были увлечены необычной мелодией и красивым голосом певца и мало обратили внимания на его предупреждение. Им после выспренних и изворотливых песен Арипа очень пришлась по душе мелодичная новинка Кокпая, посвященная возвращению Ба-заралы. Однако акын, закончив ее, решил, что более уместным будет - перейти к песням Абая, которых Базаралы еще не слышал. Для начала Кокпай спел очень давно сочиненную абаевскую песню «Джигиты, дорог смех, не шутовство». Это была довольно длинная песня, и Кокпай пел ее в спокойной, ровной манере. С первых же строк Базаралы признал в ней слова Абая.

Один пропустит все мимо ушей, Другой проникнет в смысл твоих речей. Есть и такой, кто понимает слово, Но истолкует к выгоде своей⁵.

При этих словах Базаралы улыбнулся и выразительно посмотрел на акына Арипа.

Песня эта, однако, издавна не нравилась Оразбаю и его компании, но они не могли прервать ее, с большим вниманием и видимым удовольствием выслушиваемую гостями и Базаралы. Не желая ее слушать, Оразбай и Жиренше, развалившиеся на подушках, сдвинули свои головы и, отвернувшись в сторону, о чем-то зашептались.

Песня кончилась, акын умолк, и Базаралы заговорил:

- Узнаю слова Абая... До чего же родные... И ты прекрасно делаешь, жаным, что запомнил их и поешь. Барекельди!

- Е! Почтенные! А как изволите назвать такое песнопение? -вдруг подал голос из своего угла Жиренше. - Что это - поучение? Назидание?

- Абай сам уже достиг своих зрелых лет. Так чего же ему докучать молодежи, вмешиваться в их забавы и веселье? -добавил Оразбай. - Не дело это.

Базаралы со своей добродушно-насмешливой улыбкой посмотрел в их сторону.

- Ну конечно. По-вашему выходит, старший брат ничего не должен передавать младшему. Все, что узнал, накопил в душе, - уноси с собой в могилу. Ты, Ореке, как раз и поступишь так, наверное. Но не все в народе думают по-твоему, дорогой!

Оразбай не стал вступать в спор. Лишь махнул рукою и сказал:

- Тайири! Будет с нас. Пусть Абай кормит молодежь своими назиданиями. Только как бы не перекормил!

Настало время заговорить и самим молодым, о которых столь горячо препирались взрослые. Магаш, Шубар, Акылбай уже присмотрелись к Базаралы, перестали его стесняться и повели себя с ним свободно и непринужденно. И в один из моментов разговора, когда Базаралы вспоминал, каких замечательных русских людей встречал на каторге, самый старший из молодых Кунанбаевых, Шубар, с усмешкою перебил рассказчика:

- Е, агатай, а вы, наверное, неплохо научились говорить по-русски, общаясь с ними?

Тут Базаралы неожиданно и резко повернулся, уставился в лицо Шубару. Глаза беглого каторжника опасно сверкнули, но затем мгновенно обрели выражение горестной отрешенности, появлявшееся в его больших, раскосых глазах в иные минуты даже посреди разговора в кругу дружественных собеседников.

- Астапыралла, мой голубчик! Неужели забыл, что и ты посылал меня в далекие русские края, чтобы я там научился говорить по-русски? А я ведь не дурак и не тупица - кое-чему, конечно, научился! - сказал это Базаралы шутливым тоном, но сказанное прозвучало, как внезапный выстрел.

Шубар никак этого не ожидал, совершенно растерялся. Базаралы все так же с улыбкой, но с горящими глазами смотрел на Шубара, который когда-то был волостным и вместе со своими дядьями-волостными схватил его и сдал русским властям. И на лице Шубара в ответ появилась и застыла улыбка - кривая, принужденная...

Поздно ночью, когда сыновья Абая и другие его посланцы собрались покинуть дом, Базаралы вышел с ними на улицу и со всеми приветливо попрощался за руку.