Путь Абая. Книга III

1

Этой весною многолюдный аул Абая расположился на берегу Барлыбая, в просторном урочище, богатом сочными травами и широкими выпасами. Сегодня с утра раннего в ауле поднялась шумная суета, множество народу сновало между белыми байскими юртами, гостевыми домами и хозяйственными уранхаями⁷. Молодые джигиты и женщины разносили по гостевым юртам стопки сложенных одеял, подушки, скатерти, самовары и посуду - миски, блюда, расписные пиалы. На лицах людей читалось радостное оживление, женщины были в праздничных нарядах, обвязали головы белыми легкими платками с зеленой каймою. Юные девушки надели шапочки-борики с перьями филина на макушке. Дети тоже бегали принаряженные, в чистой одежде, - их на сегодня освободили от занятий в школе, созданной в ауле Абая.

На изумрудной траве за околицей аула расстелены разноцветные ковры, разбросаны коврики и узорчатые войлоки, половики - все это усердно вытряхивается, выколачивается от пыли. Две породистые борзые, рыжие с черными головами, забытые своими хозяевами, с возбужденным видом носились по всему аулу, путаясь в ногах у людей. Картина всеобщего предпраздничного ожидания прекрасно дополнялась видом этих бесподобно красивых собак. Концы их свисающих ушей были с длинной бахромой, хвосты высоко закручены. Они резво гонялись друг за другом, сшибались в затейливой схватке, прыгая друг через друга, и в грациозных, упругих движениях их утонченных тел чувствовалась звериная мощь и скрытая угроза, как в мгновенном блеске булата.

За аульной околицей с гиканьем скакали джигиты, горяча коней, по аулу на своих стригунках носились дети, звонкими криками добавляя шуму во всеобщую суету. За ними с лаем бегали своры борзых - взрослых и щенят. Весь этот шум и гам беспокоил оседланных коней, стоявших на привязи, возбужденные скакуны прядали ушами, фыркали, вскидывая головы. Рослый гнедой жеребец с черным хвостом и гривой нетерпеливо перебирал ногами на месте, словно готовый тотчас сорваться с места. Когда собаки с оглушительным лаем пробежали мимо, гнедой стал бить передним копытом и толкаться лбом в столб коновязи.

На вершине холма, недалеко от аула, сидел Абай со своими друзьями. Лицом он был обращен в сторону Чингиза, поминутно зорко всматриваясь в степную даль. В глазах его светилась спокойная радость, иногда он оборачивался назад и с добродушным видом оглядывал аул. Вид снующего народа, женщины в светлых одеждах, дети, бегающие и скачущие верхом на жеребятах, усердная прислуга, выбивающая ковры и войлочные кошмы, джигиты, ставящие юрты и готовившие мясо на открытых очагах возле уранхаев, - все это оживление и шумная суета, враз сломавшие размеренную спокойную жизнь аула, вызывали у него лишь добрую улыбку. Сегодня такой уж день, - аул в ожидании радостного события.

Нет, это не готовится той по случаю удачного разрешения судебного спора, и не ожидание приезда жениха или невесты, - но радость для всего аула не менее значительная. Виновник ее - Абиш, сын хозяина аула, два года находившийся в далеких краях, в Петербурге, и сегодня с великим нетерпением ожидаемый всей родней, отцом и матерью, братьями, всем аулом.

Встречающие ожидали не только в ауле. Верховые заранее выдвинулись навстречу и ждали далеко впереди. С утра они вытянулись цепочкой от Барлыбая до Чингиза и до перевала Бокенши. Многие из джигитов доехали до перевала, но подниматься на него не стали. Это были поэты из круга Абая во главе с Кокпаем и Акылбаем: Какитай, Дармен, Мука, Алмагамбет. Поехали вместе с ними и юноши из аула Оспана.

У Оспана своих детей не было, он взял на воспитание внучатых племянника и племянницу от Акылбая, брата и сестру -Аубакира и Пакизат. Они жили в доме старшей жены Оспана - Еркежан. Выросшие в холе и баловстве, эти двое детей могли ходить везде, где только им вздумается, и бывать там, куда другим детям появляться не дозволялось. Вот и сегодня, презрев всякие запреты и уговоры, десятилетняя Пакизат заявила своевольно: «Поеду встречать Абиша-ага!» - и выехала из аула, да еще и увлекла с собою целую стайку девчонок-всадниц, чуть старше себя.

Акылбай, Мука и остальные из их компании, покинувшие седла и расположившиеся на вершине холма, принялись бросать гадальные кумалаки. Рослый, белолицый, красивый джигит Мука, молодой акын, выдавая себя за опытного прорицателя, с важным видом говорил:

- Уже не стоит гадать на путника со словами: «Покажи верно!» На это гадали. Теперь надо гадать на слова: «Выйди, посмотри!»... И вот оно, - кумалаки показали: «Путник на подходе!» Смотрите дальше - самочувствие его хорошее, переметные сумы полны, подарки будут разложены от порога и до тора! Скорее по коням! Сейчас Абиш со спутниками появится на перевале Бокенши. Поспешим навстречу ему, друзья! - сказав это, Мука с уверенным видом вскочил на ноги.

Юнцы, со всех сторон окружавшие взрослых, поверили ему и со всех ног кинулись к своим разномастным стригункам, запрыгнули в седла и закружились на месте, с нетерпением спрашивая: «Куда? Куда?»

На этот раз кумалаки предугадали точно. Только что севший на коня Дармен вытянулся на стременах, всмотрелся в сторону перевала и вдруг воскликнул:

- Е! Надо же! У нашего Мука большой дар ясновидения! Смотрите, - вон, Абиш едет со своими людьми! - И, дав шенкелей коню, пустился вперед.

На самом деле - с перевала Бокенши быстро скатывалась небольшая группа верховых, человек пять-шесть, окружавшие повозку. Они находились уже на расстоянии одного перехода жеребенка. Встречавшие стегнули своих коней и, беспорядочно рассыпавшись, помчались навстречу, обгоняя друг друга. Всадники неслись по травянистой долине, по отлогим зеленым холмам, то рассыпаясь поодиночке, то сбиваясь в небольшие кучки, теснясь на переездах через овраги и лощины, затем вновь устремляясь вперед. Когда передние взмахнули на последний холм, они увидели, что повозка, опередив сопровождающих конников, стремительно скатывается по склону увала вниз к просторной долине. Запряженный тройкой саврасых, тарантас с откинутым верхом быстро приближался. Встречающие немедленно стали окорачивать коней.

Когда встречавшие верховые и повозка стали сходиться на ровной низине, четверо всадников оказались ближе всего к тарантасу - и разнеслись над долиной крики радости и возгласы приветствий. Первыми были Какитай, Дармен и воспитанники Оспана - Аубакир и девочка Пакизат. Когда они, удержав на месте своих коней, стали их заворачивать, с промчавшегося мимо них тарантаса ловко соскочил Абиш в белой военной форме, - не дождавшись, когда повозка остановится. Легким бегом проскочив по ходу вперед, молодой стройный юнкер остановился и обернулся, раскрывая руки для объятия и громко, радостно смеясь. В тот миг подскакали и остальные из группы встречающих, их лошади едва не столкнулись с тройкой саврасых. Бай-магамбет, правивший ими, с силой натянул поводья и остановил лошадей. Поднялся радостный шум, раздался смех, зазвучали гортанные голоса.

Слезы стояли в глазах встретившихся с Абишем братьев, друзей, родных. Отрывистые, короткие слова приветствий полетели навстречу ему.

- Агатай! Милый брат!

- Абиш-ага!

- Айналайын, Абиш-ага дорогой!

От этих искренних слов, сладких как шашу, и при виде дорогих, милых лиц у Абиша невыносимо защемило на сердце, в глазах все расплылось, лицо у него побледнело. Какитай, кубарем скатившись с коня, первым подбежал к нему и, широко ракрыв руки, обнял его, расцеловал. Мельком при этом отметил про себя: «Что-то он исхудал, бледным стал, уж не заболел ли?» Слышал он от старших женщин, матерей и бабушек: «Абдрахман что-то очень долго не появляется в родных местах. Как бы не заболел в этом холодном городе!» И Какитай не смог скрыть тревоги за своего старшего агатая.

- Абиш-ага, родной, как вы доехали? Здоровы ли? Отчего такой бледный?

Абиш, поочередно расцеловав Аубакира и Пакизат, обернулся к Какитаю и, улыбнувшись ласково, ответил ему:

- Айналайын, Какитай, я вполне здоров!

И на самом деле - его лицо заметно оживилось, порозовело, и выглядел он веселым, счастливым. Абиш стал расспрашивать о близких, о здоровье отца.

Тут подоспели и остальные встречающие, спрыгивали с коней и подбегали к повозке. Радостно приветствовали, обнимали, целовали Абиша, подходя по одному. Когда все на дороге поприветствовали его, Абиш вернулся в повозку, где его ждал брат Магавья. Тот подозвал Какитая, протянул к нему руки, обнял, расцеловал и усадил рядом с собой. Улыбаясь, Магаш стал подшучивать над братом-сверстником:

- Е, когда ты улыбаешься, нос твой на лице куда-то исчезает! И как только твоя Салиха терпит такого несуразного, у которого нос с ноготок!

- Салиха рассуждает по-другому! - отвечал Какитай, посмеиваясь в усы. - «Нос курносый - не беда, лишь бы не безбородый, как Магаш!»

С другой стороны от Абиша уселась Пакизат. И повозка, окруженная верховыми, стремительно покатила по долине в сторону аула Абая, наполненная смеющимися, радостными молодыми родственниками, ликующими от счастья встречи после долгой разлуки.

Колокольчик на дуге коренного заливался радостным звоном, бодрым тактом своих ударов отмечая рысистый бег тройки и словно подзадоривая коней. Красивый тарантас с откинутым кожаным верхом в громыхании колес несся по каменистой дороге, узкой лентой протянувшейся по ковыльной степи.

Абиш, в белом мундире, в фуражке, сидел напротив своих младших братьев и любовался ими. Радость их встречи грела его сердце. Они то принимаются подшучивать один над другим, то умолкают и сияющими глазами смотрят друг на друга. Каки-тай одинаково соскучился как по Абишу, так и по Магашу, - ведь по его отъезду в город времени тоже прошло немало. Приняв решение встречать Абиша в городе, Магаш пробыл там два месяца. На обратном пути к аулу отца Магавья рассказал старшему брату, что Какитай ему особенно близок среди всех его родных и сверстников.

Абиш стал расспрашивать у Какитая, где какие аулы расположились с весны этого года. В урочище Барлыбай на берегу реки разбил стан аул Абая. Остальные аулы Иргизбая откочевали на дальние джайлау. Аул отца задержался с откочевкой в связи с ожиданием двух сыновей Абая.

Многочисленная вытянутая колонна всадников, сопровождавшая повозку, приближалась к Барлыбаю, быстрой рысью продвигаясь через зеленую ровную долину в сторону аула, вольготно раскинувшегося на берегу реки.

К этому часу переполох и суета улеглись в ауле, люди собрались единой толпой за Большой юртою Абая и Айгерим. Все ожидали появления путников на степной дороге. Абай стоял в середине толпы. На нем был длинный блекло-желтый бешмет из китайской чесучи. Тонкая летняя одежда, свободно облегая, подчеркивала дородность его крупного тела. Черный бархатный жилет и белая рубаха, видневшиеся под распахнутым просторным бешметом, были ему к лицу, придавали вид благородного, почтенного человека. На крупной его голове поседевшие волосы, - над высоким лбом и на висках, - словно отступили вверх, отчего лицо Абая стало еще более одухотворенным, мудрым и красивым, чем даже в его молодые годы. В бороде, не очень густой, подстриженной, тоже пробивалась седина. Однако узкие длинные брови были все еще черны, и на лице не виднелось морщин.

В толпе вокруг Абая были почти одни женщины. Рядом с ним стояла бледная Айгерим, со слезами радости в глазах. На встречу с байскими детьми пришло немало работников в будничной бедной одежде - конюхов, доярок, доильщиков кобылиц. Кроме стариков от «соседей», других аксакалов здесь не было.

Когда многолюдная процессия встречавших приблизилась к аулу, то всеобщее внимание привлек Дармен своим громким криком:

- Пропустите повозку вперед! Аул не нас ждет - встречает Абиша! Не атшабары мы, так нечего и скакать впереди, первыми влетать в аул! Все - попридержите-ка своих коней!

До самого края аула Баймагамбет гнал тройку саврасых ровной дорожной рысью. Когда толпа, с Абаем посреди, всколыхнулась, пришла в движение, Абиш опять, не дожидаясь полной остановки повозки, легко соскочил с нее и быстро направился к отцу, протягивая к нему руки.

И Абай принял сына в свои широкие объятия, крепко прижал к себе и замер. Затем дрожащими губами стал целовать лицо сына, его глаза, уши, - и долго не выпускал из рук. И кроме этих неистовых, крепких мужских объятий отец с сыном пока не обменялись ни единым словом. Когда Абай, наконец, отпустил Абиша и чуть отступил назад, - неузнаваемым стало лицо постаревшего отца. Обычно смуглое, сейчас оно от сильного волнения побледнело и стало серым.

Абай не видел никого другого вокруг, какое-то время пребывал в состоянии полного замешательства.

Абиш, в белой военной форме, в погонах юнкера, сейчас, после родительских объятий, сделался сущий ребенок, и со звонким смехом, сверкая начищенными пуговицами юнкерского мундира, закрутился в вихре объятий и поцелуев родни, среди белых головных платков своих матерей, соседок и соседей, многочисленных тетушек-женге, среди стариков и старух. Однако фуражку с блестящей кокардой предусмотрительно держал в руке. Все с большим любопытством осматривали эту фуражку, белый мундир, ярко сверкающие на нем медные пуговицы.

Его редковатые, гладко зачесанные каштановые волосы были припомажены. Широкий, рано начавший лысеть лоб был ясным, открытым. Абиш был строен, тонок, изящен. С заметным, красивым, прямым носом, в своей юнкерской форме, которая так шла ему, Абдрахман был очень красив. На губах, тонкого рисунка, играла добрая юношеская улыбка.

Долгие объятия, лепет приветствий со слезами на глазах, ласковые, добрые пожелания счастья от матерей и старших тетушек. Благословения стариков-соседей... Все хотели сказать ему доброе слово.

- Жаным, душа моя, ну, как доехал?

- Свет мой ясный! Пусть дарует тебе Всевышний здоровья!

- Опора наша! Как долго пришлось тебя ждать!

- Айналайын, Абиш! Солнышко мое!

- Радость-то какая для твоих родителей!

- С благополучным прибытием, родной!

Теплые слова, приветливые восклицания, умилявшие всех, кто их слышал, сопутствовали Абишу до самого входа в Большую юрту.

И вот уже уселись все на торе, Абай внимательным взором окинул лицо сына, спросил:

- Что-то ты похудел, Абиш. Здоров ли?

И тотчас подхватил Кокпай:

- Может, знания в этом городе дают хорошие, а вот еду, видимо, неважную! Вон, высох весь, как жердь!

Отец начал расспрашивать Абиша про учебу в Петербурге. Оказалось, он поступил в Михайловское артиллерийское училище не по доброй воле, но ввиду вынужденных обстоятельств. Он хотел учиться в Политехническом институте, однако не получилось. И Абиш, улыбнувшись, напомнил отцу строки его стихов:

- Учись, мой сынок, - завет мой таков -

Для блага народа, не для чинов... -

Ага, я не забыл эти ваши слова! Конечно, хотелось в политехнический, но в прошлом и нынешнем году возможности такой не было... Придется некоторое время поучиться в этом училище. Закончу его - буду думать о дальнейшем образовании.

Чуткий Абай не стал выяснять подробности, он молвил спокойно:

- Науки плохой нет. Для таких как мы, жаждущих знаний, любая наука бесценна, как золото. Свет мой ясный, ты только учись, набирайся знаний, а родители твои слова не скажут против, веря, что любые науки пойдут тебе на пользу. Нам одинаково будет дорого, сынок, кем бы ты ни стал - офицером, инженером, адвокатом. Лишь бы это пошло на благо твоего народа, у которого немало и трудностей, и печалей, и забот. Желаю тебе

только одного: здоровья, сил, чтобы ты сумел достигнуть своих целей!

Он снова привлек к себе Абдрахмана, и долго держал у груди, обняв его одной рукою.

Дом наполнился людьми, внесли угощенья. За дастарханом, как водится, начались всякие разговоры про разное. Ненароком Абай вспомнил своего семипалатинского русского друга Павлова, о котором перед отправкой в город наказывал Магавье: пусть привезет его с собой.

- Абиш, почему не приехал Федор Иванович? - спросил Абай. - Что ему помешало? Ведь говорил же мне, что приедет с тобой к нам.

- Ага, он и собирался поехать, но ему не разрешили.

- У губернатора попросил разрешения?

- Губернатор-то как раз и спустил прошение Павлова полицмейстеру, на его усмотрение. А тот не выдал разрешение. Видимо, решил, что ссыльному не полагается выезжать в степь на кумыс.

Абай сильно огорчился, что Павлов не смог приехать. Они познакомились прошлой зимою в Семипалатинске, куда Павлов был переведен из Тобольска, где отбывал ссылку.

- Этот человек очень дорог мне, я его глубоко уважаю, сынок. Здоровье у него не очень-то хорошее, думал, что отдохнет здесь вместе с тобою! А как ты сам, дорогой, - сошелся с ним?

- Да, отец. Мы встречались. Несколько раз подолгу разговаривали. Он глубоко образованный человек, во многих науках разбирается. Кажется, Павлов из среды известных русских революционеров. Он вас, ага, очень высоко ценит, мне кажется, лучше многих казахов понимает значение ваших трудов. - Так говорил Абиш, и по голосу было заметно, как он сожалеет, что не удалось привезти Павлова к отцу в степь.

Этим вечером между часто сменяемыми закусками, чаем, кумысом акыны непринужденно и охотно показывали свое искусство. Степь всегда была богата своими акынами, певцами, острословами и сказителями, краснобаями и балагурами.

В ауле Абая особенно вольно дышалось воздухом творчества, и каждый участник этого вечера старался показать что-нибудь новое, значительное.

В эту безветренную тихую ночь в долине Барлыбая, над Большой юртой Абая и Айгерим взмыли в вышину чудесные звуки скрипки. Люди, как завороженные, слушали одну мелодию за другой, забыв о времени. Абиш, живя в русском городе, смог стать хорошим скрипачом.

Он играл широко известные в России и неизвестные в казахской степи русские романсы, поражавшие слушателей в самое сердце своими глубокими чувствами, выраженными в нежных мелодиях. Играл любимые в народе песни - «Ермака», «Стеньку Разина», «Бродягу»... И хотя мелодии эти впервые прозвучали перед степняками, они были зачарованы услышанным. Абдрахман играл и веселую, ритмичную танцевальную музыку, и зажигательную польскую мазурку, и вдруг внезапно переходил на украинский «гопак».

Своими разносторонними способностями, внешним обликом, музыкальным искусством Абиш поразил и восхитил степную молодежь. Перед ними был их прежний Абиш, но которого неузнаваемо изменила городская жизнь. Со своими новыми красивыми манерами и необычным в степи внешним видом напоминал он какого-то заморского принца. И даже единоутробные его братья смотрели на него с нескрываемым благоговением и горячим восторгом. Зависти или снисходительности со стороны его братьев не было, ибо все они с гордостью и безграничным уважением относились ко всем новым качествам и обретениям любимого старшего брата, родного Абиша-ага.

Наконец, после долгой игры, Абиш опустил скрипку, затем протянул ее степному музыканту по имени Мука. К Мука дружественно относились многие молодые джигиты этого аула, и в последнее время он часто приезжал к ним. Сам он был выходцем из дальних краев, от племени Кандар, рода Уак, соседней волости Кокен. Полюбив в родных краях девушку, этот джигит не мог соединить свою судьбу с нею и, по совету друга, Магавьи, сговорившись с невестой, забрал ее уводом. Они бежали, Абай дал им приют и защиту. Абаю и Магашу очень нравился этот незаурядный музыкант-кюйши, который также играл на скрипке. Впервые они встретили Мука в городе, слышали его исполнение. Круг Абая - Дармен, Алмагамбет, Ербол - приблизил его к себе, и вскоре он стал неизменным сподвижником и участником во всех их поэтических и музыкальных собраниях.

На протяжении всей ночи, в промежутках между сменами мясных кушаний, маститый домбрист Акылбай, кюйши-скрипач Мука, певец-кюйши Алмагамбет тихонько наигрывали на инструментах и напевали голосом новые для них мелодии, которые привез Абдрахман. Так они постарались запомнить польскую мазурку, еще некоторые танцы.

И в какой-то момент Мука заиграл на скрипке некую заунывную, надрывную мелодию. Он играл старательно, держа корпус прямо, стараясь не покачивать скрипкой, двигая только рукою, водившею смычком. Словом, Абиш заметил, что техника и приемы игры у Мука слабоваты, на уровне провинциальных скрипачей-самоучек. Мелодия песни, тем не менее, в исполнении Мука брала за душу, в ней слышалась подлинная грусть и печаль. Когда он, сыграв куплета два, остановился, Абиш живо обернулся к скрипачу и спросил, что это за мелодия.

Мука с вполне уверенным видом заявил:

- Песня эта русская, называется она «Томнай места».

- «Темное место»? - переспросил Абдрахман и задумался, стараясь вспомнить. - Нет, не слышал... Похоже на вальс. Судя по названию, тебе пришлось услышать эту песню в каком-то темном месте, а? Ну-ка, признавайся, в каком таком «том-най места» ты ее разучил? - стал шутливо приставать к Мука Абиш.

Засмеялись Магаш с Какитаем, явно знавшие что-то. Словно чем-то смущенный, Магаш пошептался со сверстником, затем во всеуслышание громко сказал:

- Е! Видишь, чуткие люди сразу раскусили тебя! Придется тебе во всем признаваться. Айналайын, выкручивайся теперь сам, как знаешь!

Молодежь затихла, стыдясь Абая, которому не было известно о кое-каких их делишках в городе. Однако Мука, казалось, ничем не был смущен. Он преспокойно начал рассказывать:

- Эту песню я услышал в той самой сторонке, где в гостеприимных домах встречаются щедрые на любовь женщины. Одна из таких, совсем молоденькая, скромненькая с виду и невинная, спела эту песню, вся обливаясь слезами. Кто сочинил эту песню, я не знаю, но можно предположить, что ее сочинила сама девушка, попавшая в такое ужасное место...

Никто в доме не стал ни расспрашивать дальше, ни поддерживать этого разговора. Молодежь была охвачена непритворной робостью перед Абаем-ага. Увидев это, Абай шутливо произнес:

- Видать, некоторым и плохие похождения идут на пользу! Твой рассказ явно приводит к такому утешительному выводу, Мука! Хотя должен тебя предостеречь - не всегда дурные приключения могут принести пользу для твоей доброй души! Ты можешь, однако, убедиться в этом, посещая подобные заведения. И нас трудно будет убедить, что это хорошее дело, не так ли, уважаемые?

Так Абай в своем духе выговорил молодежи. Мука и все остальные сидели пристыженные, переглядываясь и смущенно посмеиваясь.

И все же - впервые эта лучшая степная молодежь встретилась с человеком своего поколения, прибывшим издалека, сведущим в высоком искусстве и обладающим большими знаниями. И этим человеком был их старший собрат, такой же, как и они, человек степи - родной Абиш, по которому они столь истосковались!

На другой день люди, встречавшие Абиша, стали разъезжаться. В час утренней дойки кобылиц, собравшись в доме Абая за кумысом, молодежь стала обсуждать, кто куда поедет.

Абдрахман собирался посетить очаг старшей матери, Улжан, скончавшейся в прошлую зиму. Он хотел совершить молитвенное чтение Корана на ее могиле. Также он хотел навестить свою родную мать Дильду, в том же ауле. Вместе с Абишем решили ехать Магавья, Дармен, Какитай, Алмагамбет.

Когда все вышли из юрты и подошли к коновязи, их ожидали оседланные кони. Соблюдая обряд вежливости, Алмагамбет сначала подвел коня старшему, Абишу. После него стали усаживаться в седла остальные его братья и друзья.

Еще вчера ходивший без седла, светло-гнедой с черной гривой и таким же хвостом конь сегодня был богато убран: уздечка украшена чеканным серебром, кавказский узор вытиснен на подпругах, подхвостнике, подседельник обшит синим сукном, прекрасное седло покрыто темно-розовым сафьяном. Вся конская сбруя была прекрасно подогнана к ладному, с подтянутым животом скакуну, достойному молодого джигита. Когда Абиш вскочил в седло, конь под ним слегка присел и, закусив удила, скакнул вперед, затем легко пошел боком вперед, прядая острыми, как камышовые листы, ушами. Абиш с живым вниманием следил за каждым его движением, стараясь в короткой, азартной борьбе привести коня к послушанию. Приостановившись, конь заплясал на месте, гвоздя передними копытами землю.

Впереди толпы молодых людей, вышедших проводить Аби-ша, стояла Айгерим. Любуясь на него, которому было явно по душе укрощение строптивого жеребца, вглядываясь в его разрумянившееся лицо и смеющиеся глаза, - она все же тревожилась за него.

- Айналайын, будь осторожен! Какой дикий нрав у твоего коня, милый! - воскликнула она, улыбаясь, и слегка покраснела, смутившись.

К этому времени все отъезжающие уже были в седлах. Абиш наклонился в сторону Айгерим и крикнул в ответ:

- Не бойся, киши-апа! Конь что надо!

Выехав за аул, конь под Абишем продолжал баловать, выступая боком и скача мелкой иноходью. Но седок не подгонял его, не давал поводьев и предпочитал ехать неторопливо, держась немного в сторонке от остальных спутников. Давно не садившийся на коня, истосковавшийся по степи, по ее вольным просторам, зеленым холмам, чистым рекам и живому воздуху джайлау, джигит хотел сейчас со всем этим встретиться наедине, потому и отдалился от всех. Его душа, полная радостью от встречи с родными людьми, ширилась теперь от счастья свидания с родным краем. Ему казалось, что и весенний джайлау находится сейчас в таком же состоянии радости и молодого счастья, - им наполнен прохладный ветерок, бегущий по волнам свежих степных трав. Да, это и есть счастье! В воздухе нет ни пылинки. Дышится легко, всей грудью, и светоносным воздухом омыта, до первородной чистоты, вся эта великолепная живительная природа! Густой ковыль, главный житель этих степей, покрывал все равнины и невысокие плавные холмы вокруг, раскачивался под порывами ветра, рождая бегущую травяную волну. Серебристо поблескивая под ярким солнцем, эти волны вблизи издавали негромкий шум, тихий шелест - и убегали в сероватую дымку степной дали. Свежие метелки ковыля рассыпали игольчатые искры, и оттого холмы и пригорки испускали призрачное сияние, завораживающее и смущающее душу. Впереди, на пути джигитов, возвышались в едином ряду три высоких холма - Шакпак, Казбала, Байкошкар. Они словно подернуты тонкой светло-голубой дымкой. У подножий этих возвышенностей, в низинах и логах, эта дымка гуще и плотнее. И плотная синева в этих низинах кажется таинственной, скрывающей в себе что-то очень заманчивое. Сейчас путники направляются именно туда, в направлении этих влекущих тайн...

Через некоторое время слева потянулась каменистая гряда из скалистых многорядных увалов - Керегетас.

Яркая зелень ближайшей низины вдруг резко ограничивается, чуть выше, россыпью серых валунов. А еще выше них начинают громоздиться друг над другом продолговатые скальные глыбы. Между ними повсюду кудрявятся плотные кроны стелющейся арчи - горного можжевельника, который растет, тесно прижимаясь к основаниям этих каменных глыб. Некоторые забросанные камнепадом предгорные холмы, сплошь поросшие арчой, похожи на каких-то заросших волосами чудищ.

Иногда среди этого диковатого завала скал можно было увидеть стремительно проносящихся бело-пегих архаров с огромными закрученными рогами. А порой меж округлых валунов проскальзывала длинная огненно-рыжая лиса, - вильнув хвостом, исчезала за камнем, - словно извивающаяся сказочная красная ящерица. Вдруг вновь появлялась и, открыто распластавшись на длинном валуне, замирала, внимательно разглядывая что-то вдали. А то соскакивала на землю и принималась мышковать, прыгая вперед на обе лапы и быстро разрывая землю под кустом арчи.

А в какой-то миг вдруг налетал со стороны громадный бронзовый беркут, гнавший зайца, и осторожная лиса, давно следившая за надвигавшейся смертью, в свисте и буре шумевших крыл падавшей с неба, - вдруг суетливо подпрыгивала и мгновенно исчезала в невидимом проходе между валунов. Издали разглядывая все это в полевой бинокль, Абиш с улыбкой наблюдал за умными действиями лисицы.

Вдруг совсем близко по косогору стоящего на пути холмика пробегал шальной порывистый ветер, перепутывая траву, - и доносился оттуда сладкий, умопомрачительный аромат свежей зрелой земляники, словно дуновение из райской долины - привет от родного края, по которому Абиш истосковался в далеком холодном северном городе.

В Большом доме, где раньше главенствовала Улжан, теперь находилась байбише Оспана - Еркежан. В этом же ауле жила и байбише Абая - Дильда. К этому времени большая часть аула уже откочевала на джайлау за Шакпак. К полудню Абиш в окружении товарищей подъехал к белой юрте Большого дома, и путники спешились...

Когда джигиты, никем не встреченные, привязали лошадей и подошли к белой юрте, изнутри раздался звук горестного женского плача. Несколько женщин, соблюдая годовой ас, оплакивали покойную Улжан. Траурный плач вели две ее невестки - Дильда и Еркежан, с ними были родственницы и соседки. Абиш в первую очередь поздоровался с Еркежан, сидевшей на торе ниже Дильды. Потом только он подошел к матери. Дильда обняла сына, приникла лицом своим к нему и долго, горестно плакала. И Абиш дал волю своим слезам. Утрата великой матери, бабушки Улжан, - это огромное горе, зияющая пустота в сердце, но в плаче своей родной матери Абиш слышал не только скорбь по усопшей, но никак по-другому не выраженные Дильдой боль и горе своей собственной жизни. Сын явно слышал жалобу матери, невинного человека, подвергнутого тяжким страданиям несправедливой судьбою. Абиш никогда и ни с кем не говорил об этом, - но, находясь в далеком, холодном, чужом Петербурге, он постоянно со скорбью и болью на сердце думал о своей матери.

Наконец Дармен стал осторожно успокаивать забывшуюся в горестном плаче Дильду:

- Женеше, успокойтесь. Разве можно плакать матери, у которой такой сын, как Абиш? Незачем вам плакать, женеше...

Своими словами Дармен невольно дал знать, что он понимает истинные причины такого горького плача Дильды. Чтобы как-то утихомирить плачущих женщин, Дармен начал громко и выразительно читать молитву из Корана - «Суната».

Вскоре после молитвы, когда собрали молитвенный коврик, расстеленный во время читки Корана, когда совсем утихли плач и стенания, - Еркежан, сидя напротив Абиша, стала рассказывать ему о смерти старшей матери, о последних ее минутах, о предсмертных ее словах.

Большая, дородная, с красивым большеглазым лицом, Ерке-жан говорила со спокойной рассудительностью, неторопливо и обстоятельно. Она передала Абишу последние слова Улжан о своем далеком внуке.

- Айналайын, Абиш, твоя бабушка много думала о тебе и переживала. Мол, из всех ее потомков ты один находишься на далекой чужбине, и никого из родных рядом с тобою. «Заболеет, случится какая беда или выпадет тяжкая забота, - ведь некому будет поддержать его. Уа, для меня он всегда был слишком ранним плодом, сорвавшимся с ветки. Я, как и его отец, всегда желала того, чтобы он скорее достиг своей цели, стал зрелым человеком!» Так она говорила и подолгу грустила о тебе. Я тебе все это рассказываю, потому что считаю своим долгом передать тебе, как она тебя любила, каким великим сердцем обладала наша старшая мать...

Умолкнув, Еркежан долго, не отрываясь, смотрела на Абиша своими большими опечаленными глазами.

Рассказывая поочередно, Дильда и Еркежан поведали прибывшим о последних днях жизни великой матери Улжан. Умерла она в конце прошлой осени, в пору, когда после стрижки овец ожидалась перекочевка на зимники. Уже сильно постаревшая, одолеваемая болезнями, Улжан много лет перед смертью прожила в тихом уединении. Всеми почитаемая главная матерь рода, она уже не вмешивалась в жизнь Большого дома, вела спокойную, молчаливую жизнь. Почти ни с кем не разговаривала, не вмешивалась в разговоры невестки с мужем, молчала даже с теми, кто наведывался в дом справиться о ее здоровье. Лишь время от времени, изредка, приглашала к себе Абая или Оспана, подолгу разговаривала с сыновьями.

Абиш, хотя и не был воспитан ею, всегда помнил о безбрежной любви и доброте бабушки, о том, как она, увидев его, всегда подзывала к себе и, обняв его мягкими руками, нюхала его детский лоб. Все это ясно вставало перед глазами выросшего Абдрахмана. Только теперь он понял, что она так и будет жить в его памяти. Улжан - это праматерь рода, которую нельзя забыть. И этот главный шанырак, который остался без нее, также хранит память о ее чистом, добром, особенном человеческом облике.

Магаш только сейчас рассказал брату Абишу о тех проявлениях ее тонкого ума и мудрости, которыми удивила она всех родных и близких, уже находясь на смертном одре. Ее деверь Майбасар, человек грубый и недалекий, позволил себе недостойную шутку, спросив у лежавшей с закрытыми глазами Ул-жан:

- Уай, собираешься покинуть нас! Решила отправиться вслед за мужем, значит. Тебе многое приходилось видеть, уже не раз видела, как умирают, - ну-ка, расскажи нам, что это такое - смерть?

И тогда Улжан, чуть приоткрыв глаза, улыбнулась одними губами и ответила:

- Оу... деверь мой неразумный... Видала я много, но другого такого, как ты, до старости так и не набравшего ума, я еще не видала. Тебе что я могу сказать? Я ведь сама еще не пробовала умирать, так что, извини, не знаю. А тебе-то зачем загорелось это узнать? Вот, будешь ты умирать, сам все узнаешь, деверек. -Сказала это Улжан, снова закрыла глаза и умолкла. На этот раз навсегда. Умная, рассудительная ее душа выбрала последним своим словом на земле - шутку, и это была высшая мудрость женщины, проявленная за мгновение до ее смерти. Эта женщина сумела прожить свою долгую подневольную жизнь, будучи бесправной и покорной, - не утратив, однако, всей чистоты и ясности своей высокой души. Из жизни она ушла так же, как и жила: безбоязненно, спокойно, обыденно. Словно ушла из жизни ее скромная, простая душа, тихо прикрыв за собою дверь.

В тот приезд сына Дильда не отпускала Абиша два дня, потчевала его как самого дорогого гостя. На третий день, когда джигиты собирались седлать коней, чтобы ехать обратно в аул Абая, мать подсела к сыну, взяла в свои руки тонкие пальцы сына и, нежно перебирая их, заговорила взволнованно и проникновенно:

- Знаешь, светик мой ясный, я ведь переняла немало хорошего от нашей старшей матери, покинувшей нас будто бы только вчера... Когда-то, очень давно, в пору вашего детства, Абай заявил, что поедет учиться в город. Я загоревала, но свекровь тогда сделала мне мудрое внушение. Она сказала: «Пожелай ему удачи, плакать не смей. Отправь его с самыми добрыми пожеланиями. Он едет за знаниями. Едет, чтобы стать достойным человеком на этом свете. И все это будет во благо и тебе, и твоих маленьких щеняточек». Я тогда поняла свекровь и согласилась с ее мудрыми словами. Я и сейчас согласна с нею, - твой далекий отъезд понимаю, так же, как и поездку твоего отца в давние годы. Иншалла! Да сопутствует тебе удача! - Высказав это, она накрыла глаза платком, вытирая слезы.

- Однако есть у меня слово, - сказала она окрепшим голосом, - слово к тебе и просьба. И ты, сын мой, обещай мне, что исполнишь мою единственную материнскую просьбу! Обещаешь ли, жаным? - И, обняв сына, прижимая его голову к груди, она стихла, с трепетом ожидая ответа.

Абиш ни на мгновение не задержался с ответом. Так же взволнованно, трепетно он ответил:

- Говорите, апа! Я все сделаю, что вы захотите!

- Хорошо, сынок, раз ты обещаешь, то слушай. Пусть ты снова уедешь в дальние края, и я долго тебя не увижу. Но в таком случае ты должен оставить здесь свой очаг, за которым бы я присматривала. Пусть не ты, но хотя бы твое гнездо останется под моим попечением. Так что, прошу тебя, скорее присмотри себе невесту, а мы ее сосватаем.

Абиш, с присущей ему искренностью, прямотой и открытостью, не мог скрыть сильного замешательства от неожиданной прсьбы матери.

- Ойбай-ау, апа! О чем вы говорите! И что могу ответить на ваши слова? Я уже взрослый человек, апа, и такое дело должен решить сам, без принуждения, по своей воле. Разве не так? - И Абиш, сказав это, посмотрел на братишку Магаша и остальных друзей.

На что Магаш, непонятно улыбнувшись, ответил:

- Абиш-ага, так-то оно верно сказано, конечно. Но разве здесь речь идет о принуждении? Наша мама всего лишь высказала свою просьбу. А вам стоит подумать, ага, - не настало ли самое время, чтобы такая просьба прозвучала?

Услышать такое от младшего брата Абдрахман никак не ожидал! Он так и осел на месте и замер, не высказывая ни протеста, ни возражения. С лица его исчезла улыбка. Он не забыл, о чем он недавно дал слово матери: выполнить любую ее просьбу. Она же вновь заговорила - спокойно, убедительно:

- Родной мой, принуждения никакого нет! Я же не говорю, чтобы ты непременно женился сегодня! До отъезда своего ты только назови мне имя девушки, которая могла бы стать твоей невестой, если Бог даст. Нынче ее сосватай, и уезжай себе на здоровье! Вот это и будет мне в радость, сынок, айналайын! Невеста твоя будет утешением мне и надеждой, напоминая о тебе, когда ты вновь уедешь.

Абиш все еще не решался сказать ни слова, не мог согласиться, говоря «да», не решался и взбрыкнуть, возражая -«нет». Тут Дильда высказалась полностью:

- Конечно, решать тебе. Дашь согласие, если только придется по душе, навязывать тебе никого не буду. Но есть у меня на примете девушка, которую можно сосватать за тебя. Это в ауле ногайца Махмуда - девушка по имени Магрипа, чудесное создание! Она как раз на выданье и еще никем не засватана. Свет мой ясный, ты только взгляни на нее, хотя бы разок, а там и решишь, скажешь мне. Кроме этого ничего я от тебя не прошу. Согласен, сынок?

Абишу стало неловко. Он молча кивнул головой и покраснел от смущения. Дильда поцеловала его в лицо, затем подошла к Магашу и Дармену.

- А ты, Магаш, и ты, Дармен, - к вам обоим относится, вы покажете нашему Абишу ногайскую девушку Магрипу. Оба отвечаете за это! - отдавала наказ Дильда.

Эти двое ничего не ответили, но по их виду Абиш понял, что они так и горят желанием выполнить поручение Дильды-апа. Но им хотелось, чтобы не забегать вперед его желаний, услышать мнение самого Абиша...

Позже, выехав в степь по направлению к аулу Абая, Мага-вья и Алмагамбет, разговорившись о чем-то, чуть приотстали. Дармен и Абиш ехали вдвоем. Дармен понимал, что над тем, о чем недавно высказалась Дильда, давно уже задумывались в семье Абая. И здесь для Абиша, похоже, не было ничего неожиданного или неприятного. Наоборот - чуткий Дармен заметил промелькнувшее в глазах друга сильное волнение, что было понято молодым акыном как пробуждением в душе Абиша мечты о нежной подруге жизни. И тогда Дармен начал рассказывать другу о ногайской девушке Магрипе, которую знал и видел когда-то. Абиш, не прерывая его, молча слушал. С присущим ему красноречием молодой акын расписывал Магрипу. Достигшая семнадцати лет, хорошо выученная мусульманской грамоте, получившая обходительное воспитание, Магрипа, по словам Дармена, была ко всему этому еще и несравненная красавица, знаменитая на весь край. Непременно надо увидеть ее. Абиш должен встретиться с нею, пусть решение его потом будет любое. Сердце подскажет, в таком деле никакие уговоры и подсказки посторонних не имеют значения. Так говорил Дармен, дружески приободряя своего сверстника.

Вдруг сзади них раздалась песня и, взмыв сразу высоко, поплыла над степью. Это запел Алмагамбет, ехавший вслед за ними, его красивый, мощный голос возносил к самому небу песню о страстной, неудержимой человеческой любви. Песни звучали одна за другой - «Пламя любви», «Ты, любовь моя», «Ненаглядная».

Зеленые просторы джайлау раскинулись вокруг них, прохладный легкий ветер из степи овевал их лица, в душе росла, ширилась радость любви к жизни, родному краю. В глубине сердца пробуждались какие-то неясные сладкие грезы, светлые надежды, беспокойные желания... Абиш лишь молча улыбался, склонив лицо к гриве лошади. Он будто смущался и стыдился своих мыслей. Беспричинно волновался, то бледнея, то краснея, охватываемый тайной нерешительностью.