Рассказы о следователе Колосове

ТРИ КИЛОГРАММА ПЛАТИНЫ

В самом начале рабочего дня к начальнику отдела научно-исследовательского института Рухову вбежал заведующий одной из лабораторий Эрнест Павлович Качалов. Он был бледен.　

— Платина… — прохрипел Качалов. — Три килограмма платины!　

— Украли? — вскрикнул Рухов. — Что ты наделал! В следующее мгновенье, сорвав трубку внутреннего телефона, он, не понижая тона, скомандовал:　

— В институте тревога. Закрыть все выходы. Ни людей, ни транспорт без моего разрешения не выпускать.　

Сердито посмотрев на Качалова, нервно ерошившего волосы, Рухов заглянул в список телефонов и куда-то позвонил…　

Опытная работа подходила к концу. Наступил момент, которого так долго ждал коллектив лаборатории. Точные анализы всех компонентов получены. Последняя проверка завершена. И вот новая установка заработала.　

Заведующий лабораторией волнуется. Что, если и на этот раз волокно не ответит тем особо высоким требованиям, которые предъявляют к нему почетные, но придирчивые заказчики? Ведь оно должно быть совсем отличным от того, которое уже много лет выпускает промышленность.　

Лаборантка Нина тронула Качалова за белый рукав халата.

— Не волнуйтесь, Эрнест Павлович, — прошептала она прерывающимся голосом. — Все будет в порядке…　

Восемь сотрудников, не отрываясь, следили за установкой, чутко воспринимая мерный шум ее работы. Это ведь была и их работа…　

Многотрудная работа последних двух лет.　

И вот через крошечные отверстия платиновой пластины пошли тончайшие сверкающие нити. Волокно! А вскоре экспресс-анализ показал: лаборатория добилась успеха! Создана отличная изоляция. Ей не страшен и космический холод.　

Только теперь Эрнест Павлович облегченно вздохнул. Семь человек вздохнули вслед за ним. Начались шумные поздравления.　

Когда веселый гам несколько стих, старший инженер Маркин сказал:　

— Вот не думал, что все обойдется. И не надеялся даже.　

Нина сердито посмотрела в его сторону:　

— У вас, Григорий Аркадьевич, вечно сомнения. А я ничуть не сомневалась.　

— Не то, — вмешался старший научный сотрудник Горнев. — При чем тут вообще сомнения! Я был убжден, что все будет в порядке.　

— Сейчас можно сказать что угодно, — проворчал Маркин.　

— Почему сейчас? — заметил Горнев. — Я и раньше был уверен. У меня и доказательства есть.　

Горнев вышел и тут же возвратился с бутылкой шампанского.　

— Вот доказательство. С утра в столе выдерживал.　

«Доказательство» было встречено возгласами одобрения.　

— Ну, начнем, — сказал Горнев, срывая фольгу с бутылки…　

Это было ночью. А сейчас Эрнест Павлович сидит перед старшим следователем Колосовым, который приехал из городской прокуратуры искать пропавшую платину. Ту самую трехкилограммовую пластину, которую кому-то пришло в голову снять с установки, чтобы поставить на нее «на счастье» бутылку шампанского. Невпопад отвечая на вопросы следователя, Эрнест Павлович лихорадочно думал и без конца спрашивал себя: кому, кому нельзя верить? Кто польстился на платину? Как все могло случиться? И не находил ответа.　

— Так кто же, по-вашему, Эрнест Павлович, мог взять платину? — спросил Колосов, кажется, уже в третий раз.　

Очнувшись от дум, Качалов, устало посмотрев на следователя, сказал:　

— Стоит ли искать виновников? Совершенно ясно, что виноват только я. Мальчишка! Обрадовался удачным испытаниям и позабыл обо всем на свете. Никто другой — я обязан был сдать платину в отдел. А я сделал из нее подставку для шампанского. Судите…　

— Не следователь, Эрнест Павлович, суд судит, — остановил его Колосов, невольно поморщившись от этой затасканной фразы. — Возможно, это и случится. Но давайте разберемся, куда могла деться платина.　

— Я работаю с честными людьми. Больше добавить ничего не могу.　

Дверь за Качаловым закрылась. В кабинет вошла Юлия Ситникова, химик.　

— Какой ужас! Какой ужас! — затараторила она. — Мы так веселились, нам всем было так радостно и вдруг… Ну, скажите, кому эта платина нужна? В технике — да, а за ее пределами? Вы на меня удивленно смотрите. Знаю, знаю, скажете, украшения из нее делают. Но что в них хорошего? То же серебро, только тусклое и тяжелое…　

— Простите, Юлия Сергеевна, — остановил Колосов этот поток вопросов и ответов, — не хотите ли вы сказать, что на платину, которая почти в два раза дороже золота, никто не может позариться?　

— Да, да, именно.　

— Тогда, может быть, платина из вашей лаборатории испарилась?　

Ситникова растерянно посмотрела на Колосова.　

— Как испарилась?　

— Это уж я не знаю как. Так что же, по-вашему, произошло?　

— Даже не представляю. На наших я и подумать не могу. Я им верю, как себе…　

Младший научный сотрудник Красавина, молодая женщина в старомодных роговых очках, вошла в кабинет насупленной. Присев, она тут же вытащила из жакетки блокнот и быстро сделала какие-то записи.　

— Простите, Тамара Васильевна, я вам не помешал?　

— Да, немного… — ответила Красавина, не уловив иронии в вопросе. — Я как раз только у входа вспомнила одну очень нужную для работы формулу…　

— Если вас не затруднит, прошу на несколько минут отвлечься от формул.　

Красавина смотрела куда-то в сторону.　

— Итак, — продолжал Колосов, — вам уже известно, что из лаборатории, в которой вы ночью отмечали свою победу, исчезла платина. Дверь лаборатории была после торжества закрыта на ключ. Он хранился в проходной у дежурного и до утра, до открытия лаборатории, его никто не брал. Это установлено. Вы меня слушаете?　

— Слушаю, — рассеянно ответила Красавина, — но не понимаю, зачем вы все это мне рассказываете.　

— А рассказываю я вам все это потому, что вы одна из тех восьми, кто находился в лаборатории. Если туда никто из посторонних не заходил, то невольно напрашивается вывод, что платину взял кто-то из восьми перед тем, как лабораторию закрывали на ключ. Может быть, этот вывод и не столь точен, сколь математические формулы, но тем не менее…　

— Что вы хотите сказать? — встрепенулась Красавина, сердитый блеск больших серых глаз не могли скрыть даже толстые стекла очков. — Что? Что кто-то из нас восьми украл платину? Это?　

— Теперь я хотел бы послушать вас.　

— Не представляю, что вы хотите от меня услышать, но знайте, никто из нас… Вы слышите? Никто из нас не мог взять платину.　

— Но тогда вы объясните, наверное, куда она исчезла.　

— Не знаю. А впрочем, разве не могли какие-нибудь посторонние открыть дверь подобранным ключом? Я читала, что жулики умеют подбирать ключи.　

— Умеют, — согласился Колосов. — Но криминалисты давно научились распознавать такие случаи. Я ведь осматривал лабораторию. Дверь ее подобранным ключом не открывалась. Да и кто бы из посторонних стал подбирать ключи к лаборатории? Ведь никто, кроме вас восьмерых, не знал и знать не мог, что платина не будет сдана в отдел.　

Этот простой довод обескуражил Красавину.　

— Вы правы, — сказала она. — Кроме нас, этого никто знать не мог.　

После недолгого молчания Красавина продолжала:　

— Выходит, платину украли. Я не знаю, как это случилось, уверена, что это сделали не наши, но скажу вам: в том, что случилось, очень виновата я.　

— Поясните, пожалуйста, — удивленно сказал Колосов.　

— Это долгая история. Попробую, однако, изложить ее в нескольких словах. Эрнест Павлович, вы с　ним уже познакомились, большой и талантливый ученый, но человек удивительно рассеянный и забывчивый. Эти же недостатки есть и у меня. После того как я из-за них оказалась виновной в какой-то несусветной путанице, он сказал мне: «Давайте, Тамара, от наших недугов лечиться вдвоем. Заведите блокнот и ежедневно записывайте, что и как нужно делать. Заодно прошу вас отмечать и все то, о чем следует напоминать мне». С тех пор я так и делаю.　

Вчера, когда волокно пошло на анализ, я записала: «Напомнить Э. П., чтобы сдал платину». Посмотрите, — и Красавина протянула Колосову блокнот.　

Запись эта стояла в блокноте предпоследней перед формулами, которые Красавина набросала при нем.　

— Не возражаете, если я перелистаю? — спросил следователь.　

— Пожалуйста. У меня там секретов нет.　

И правда, в блокноте было полно записей, начинавшихся словами: «Напомнить Э. П…» В их числе несколько, касающихся платины.　

Колосов вопросительно посмотрел на Красавину.　

— Да. Я не раз напоминала Эрнесту Павловичу, что нужно сдать платину, а нынешней ночью забыла. Я очень виновата, — закончила она. — Напомни я Эрнесту Павловичу — и все, все было бы хорошо.　

Близоруко щурясь, Красавина подписалась под протоколом допроса. Промокая его, Колосов увидел перед подписью: «Во всем виновата я».　

Четвертым в кабинете появился старший инженер Маркин. Сев по приглашению, он выжидательно посмотрел на следователя.　

— Григорий Аркадьевич, а вы что думаете о происшествии?　

— Думаю, что произошло большое несчастье. И скажите, ведь украл один, а подозревать можно каждого.

— Почему каждого? — удивился Колосов. — Вас тоже?　

— Как меня? — поперхнулся Маркин. — Я не брал.　

— Ну вот, вы отпадаете. Значит, можно подозревать в краже каждого, за исключением вас. Так я понял?　

— Видите ли, — медленно начал Маркин. — Я же знаю, что платину не брал. Это я знаю точно. Но не могу поручиться, что этого не сделал кто-нибудь другой. Не все из нашей лаборатории вели себя безупречно.　

Колосов насторожился.　

— Что вы имеете в виду, Григорий Аркадьевич!　

— Вы меня поймите правильно, товарищ следователь, я ничего определенного в виду не имею. Но, может быть, отдельные факты и наведут вас на след. Вот, к примеру, не так давно я слышал, как наша лаборантка Нина жаловалась, что у нее нет денег на поездку в Сухуми. А как-то, помню, она все мечтала о нейлоновой шубе… Раз у нее такие желания были, могла она соблазниться? Думаю, да.　

А вот еще два штриха, — продолжал Маркин. — Эрнест Павлович — человек безусловно порядочный. Но известно ли вам, что он недавно женился и его молодая жена кучу денег тратит на тряпки. Однажды, по-моему, на новогоднем вечере в институте, разоткровенничался он и говорит: «Никак понять не могу, почему денег не стало хватать, а потом как открыл случайно гардероб жены — ахнул. Да никаких денег не хватит». Я, конечно, не думаю, что Эрнест Павлович способен что-нибудь украсть, но, как говорят, чем черт не шутит. Кстати, и второй штрих — он ведь не сдал эту платину в отдел. Может быть, это случайность, а может быть, и нет…　

Колосов заметил, как к одному загнутому пальцу Маркина на левой руке прибавился второй. «Видимо, у　него есть еще кто-нибудь на подозрении», — понял Колосов и не ошибся.　

— А еще, возможно, вам и это чем-нибудь поможет. Анатолий у нас работает — мастер. Так пьет он. Нина полгода назад новоселье отмечала. Очень он у нее напился. И после пил, наверное. А водка, знаете… Да, совсем забыл, не мешает вам и инженером Сомовым поинтересоваться. Ведь он сидел за что-то. Мало ли чему его тюрьма научить могла… Не мне вам рассказывать, — и Маркин многозначительно поднял руку с четырьмя загнутыми пальцами.　

Когда он подписал протокол и вышел, Колосов, сняв трубку, позвонил в управление милиции.　

Еще утром, приступив к расследованию, он дал задание сотрудникам милиции проверить связи, знакомства и образ жизни восьми работников лаборатории. Интересовало его и другое: во сколько часов каждый из них вернулся домой. Если кто-нибудь пришел с большим опозданием, рассуждал следователь, не исключалось, что он куда-нибудь заходил, а это уж что-нибудь да значит, так как мало кто решится принести краденую платину домой…　

К телефону подошел начальник отдела.　

— Пока ничего интересного нет, Александр Иванович, — сказал он, — мы включили в проверку девять человек. Полагаю, через час-другой сумею вам позвонить.　

— Спасибо, Борис Сергеевич, буду ждать.　

Следующим в кабинет вошел старший научный сотрудник Горнев.　

Не садясь на предложенный ему стул, он нервно сказал:　

— Не находите ли вы, товарищ следователь, ваш метод несколько странным. Неужели вы думаете, что в числе тех, кого вы допросили или кто ожидает допроса, хоть один знает, где этот проклятый кусок металла. Да найдись такой, он бы уже давным-давно с криком ворвался к вам и сказал: «Вот где платина, вот!» Для чего вам все эти вызовы?　

— А вы не могли бы все-таки, Виталий Васильевич, присесть? — остановил его Колосов. — Садитесь и подождите, пожалуйста, допрашивать меня о методе. Разрешите прежде спросить кое-что у вас.　

— Если вы считаете, что это поможет найти вам железку, я сяду, — буркнул Горнев. — Но нужно искать, а не пытаться узнать у людей то, чего они не знают.　

— Скажите, Виталий Васильевич, вы ведь не верите в чудеса?　

— Не верю.　

— Ну так вот. На испытаниях было восемь человек. Среди них, очевидно, и тот, кто взял платину.　

— Почему среди них? — вскипел Горнев. — Почему?　

— Потому, — ответил Колосов, — что других-то не было.　

— Наша лаборатория не за семью печатями. На испытаниях, правда, было восемь человек. Но в лабораторию заглядывали и другие.　

— Возможно, — спокойно заметил следователь, — но с помощью заглядывания, согласитесь, никому еще не удавалось утащить какую-нибудь тяжесть, да к тому же на глазах у многих работников. Не кажется ли вам, Виталий Васильевич, что и в вашем методе есть какой-то порок? Кстати, — продолжал Колосов, — когда закончились испытания, все ли одновременно покинули лабораторию?　

Горнев задумался.　

— Сейчас вспомню… Первыми вышли Юлия Ситникова и Тамара Красавина. Потом Сомов и Маркин, вслед за ними Эрнест Павлович и я. Последними были Анатолий и Нина. Качалов поручил им закрыть лабораторию. Выйдя на улицу, мы минут десять постояли, еще раз друг друга поздравили и разошлись.　

— Вы все были на улице, все восемь человек?　

— Да. Впрочем, дайте вспомнить… Нину и Анатолия я не видел. Знаете, — Горнев как-то растерянно посмотрел на Колосова и уже увереннее ответил — Точно, их на улице не было. Значит, они вышли раньше или позже. Скорее всего позже. Я что-то не помню, чтобы они нас обогнали, пока мы шли к выходу.　

— Спасибо, Виталий Васильевич. К вам у меня вопросов больше нет.　

Расписавшись под протоколом, Горнев, ссутулившись, пошел к двери. Взявшись было за ручку, он повернулся к Колосову и, сделав несколько шагов к столу, тихо, но твердо сказал:　

— Я вас понял, товарищ следователь. И метод ваш стал мне яснее. Но прошу заметить, я даже мысли не допускаю, чтобы Анатолий или Нина могли стащить эту дрянную пластину. Я в них уверен абсолютно. А если хотите знать, — четко выговаривая каждое слово, продолжал Горнев, — кто и виноват в этой истории, так это я. Не придумай я дурацкую затею с шампанским, ничего бы не случилось.　

И, выпрямившись, Горнев быстро вышел, не дождавшись, что скажет ему Колосов.　

Через несколько минут по приглашению Колосова в комнату вошел Сомов.　

Пожилой инженер заговорил первым. Испытующе глядя на Колосова, он спросил:　

— Вы и меня подозреваете?　

— В чем? — удивился Колосов.　

— В краже платины, разумеется. У вас, конечно, все подозрения против меня. Я ведь вредителем был.　

— Каким вредителем? — не понял Колосов.　

— Обыкновенным. 58—7 УК РСФСР, — мрачно ответил Сомов. — Шесть лет просидел, с тридцать седьмого по сорок третий. Инженеры в войну понадобились — освободили.　

— За что же вас судили?　

— За то, что будто участвовал я в разработке вредительского плана строительства какого-то стеклозавода. А я и плана никакого не видел.　

— Вас, конечно, реабилитировали?　

— Да. Но раз вызываете — значит, не верите.　

— Товарищ Сомов, — Колосов сделал ударение на слове «товарищ», — что было, то никогда не повторится. А я приглашаю сюда не тех, кому не верю или кого подозреваю, а всех, кто может пролить свет на происшествие. Вот вы лично подозреваете кого-нибудь в краже платины?　

— Никого, — тотчас ответил Сомов.　

— Ну, а куда же, по-вашему, исчезла платина?　

Сомов развел руками.　

— Могу поручиться за то, что никто из нашей лаборатории ее не взял. Я, знаете ли, в молодости психологией увлекался. Так вот, думая над этим случаем, который вы происшествием называете, я подходил к нему как психолог. Вот ход моих рассуждений. Восемь человек дружно изо дня в день два года работают над получением нового волокна. Восемь человек живут одними думами и надеждами. У них дело не клеится, а духом они не падают. И вот волокно пошло. То, которое нужно. У всех радость, большая радость…　

Сомов тяжело задышал.　

— И вдруг кто-то из восьми решил так омрачить победу? Да может ли это быть? Отвечаю — нет. Психологически неоправданно.　

— Я, Михаил Юрьевич, с уважением отношусь к науке, которой вы увлекались, и тоже изучал ее, да и сейчас изучаю. Но скажите мне, кто же тогда, с точки　зрения психологии, взял платину? Кто? И не мог ли взять тот, у кого психология особая, не такая, как у вас?　

— Не знаю, что вам и ответить. По-моему так получается, а по-вашему иначе.　

— Но так или иначе — платины-то нет. Так или иначе ее нужно найти. И так или иначе прошу вас еще раз вспомнить все детали прошедшей ночи, которые могут помочь это сделать.　

Сомов задумался. И вдруг Колосов услышал:　

— Если я скажу, что я взял платину, это вас устроит? Вам этого достаточно будет, чтобы закончить дело?　

Одышка, мучившая Сомова, усилилась.　

Не успел Колосов отозваться на эти странные вопросы, как зазвонил телефон. «Как не вовремя», — недовольно поежился Колосов, но трубку взял.　

— Борис Сергеевич? Слушаю вас. Так… так… — Он повторил это короткое слово восемь раз, делая одновременно какие-то записи. — За точность ручаетесь? Хорошо. А как с остальными вопросами? Продолжаете? Спасибо. Большое спасибо.　

Опустив трубку, Колосов подумал: «Телефон позвонил как раз вовремя».　

— Продолжим, Михаил Юрьевич. Я не ослышался? Вы, кажется, хотели сказать, что платину взяли вы?　

— Я взял, — глухо произнес Сомов. — В суматохе, когда все выходили из лаборатории. Потом нанял машину. Поехал за город. Закопал платину где-то в лесу. Часов в пять домой вернулся. А дальше…　

— Не нужно дальше, Михаил Юрьевич, — движением руки остановил его Колосов. — Ни мне, ни кому-нибудь другому этого не нужно. Все, что вы рассказали, очень интересно. И если бы, выйдя из института в четверть второго, вы не явились домой через пятнадцать минут, пожалуй, я съездил бы с вами за город. А теперь я предоставляю возможность сделать вам это　самому и немного освежиться. Можете заодно поискать спрятанную вами платину, — добавил Колосов и улыбнулся.　

Сомов, махнув рукой, вышел.　

«Как же сильно нужно верить в своих товарищей, чтобы наговорить на себя такое», — подумал Колосов.　

В дверь робко постучали. На пороге показалась девушка лет двадцати. «Нина», — догадался Колосов.　

— Садитесь, Лутонина, — сказал он. — У меня к вам несколько вопросов. Скажите, пожалуйста, кто ночью вышел из лаборатории последним?　

— Я.　

— Вы и закрывали дверь?　

— Я, — тихо ответила девушка.　

— Вы были при этом одна?　

— Одна.　

— Сколько времени вам понадобилось, чтобы закрыть дверь?　

— Ну, может быть, минуту, две…　

— А что было потом?　

— Потом я пошла на выход.　

— Сразу?　

— Да, сразу.　

— Кого-нибудь из сотрудников лаборатории вы на улице встретили?　

— Нет. Когда я вышла, то никого не было.　

— А не вспомните ли вы, где находился Анатолий, пока вы закрывали дверь?　

— Я… я не знаю.　

— Значит, он не был рядом с вами?　

— Не был.　

— Во сколько вы вышли из института?　

— Был уже второй час.　

— И куда вы отправились?　

— Домой, — ответила Нина и опустила глаза.　

— И домой вы шли одна?　

— Одна.　

— Сколько вам понадобилось времени, чтобы добраться до дома?　

— Минут двадцать пять.　

Колосов внимательно посмотрел на Лутонину. Она сильно волновалась. Лицо ее покрылось красными пятнами.　

— Я не думал, Нина, что мне придется специально напоминать вам об обязанности говорить правду и о последствиях лжи для свидетеля. Теперь я это делаю. Не вспомните ли вы чего-нибудь после такого напоминания?　

Лутонина испуганно посмотрела на Колосова.　

— Вы… вы думаете, что я взяла платину? Вы считаете меня воровкой?　

— Я прежде всего считаю, что вы должны точно отвечать на вопросы. Не так уж много времени прошло, чтобы что-то забыть. А вот точности в ваших ответах я и не вижу.　

— Я сказала вам правду.　

— Допустим. Но тогда, выходит, вы забыли, что дверь поручали закрыть не только вам, но и Анатолию. Где же он был, пока вы, почему-то одна, выполняли это поручение?　

— Он… я его не видела.　

— Возможно. Но ваши товарищи видели, что из лаборатории последними выходили вы и Анатолий. Они же, с десяток минут простояв у выхода из института, не видели, чтобы вы или Анатолий на улицу вышли. Значит, закрыв дверь, вы по меньшей мере восемь минут оставались в институте. Оставался там и Анатолий. Может быть, вы все-таки после выхода из лаборатории и до выхода из института встретились?　

Девушка молчала. Голова ее опускалась все ниже.　

— Нина, — снова начал Колосов, — поговорка гласит: «Молчание — знак согласия». Что же, если не секрет, вы с Анатолием делали в институте? И заодно расскажите, почему вы пришли домой в четвертом часу… Опять молчите? Но надеюсь, вы понимаете, что вам все-таки придется ответить. Вы меня поняли?　

И вдруг девушка зарыдала.　

— Я!.. — вскрикнула она. — Я во всем виновата! Я преступница. Одна я. Боже мой, что мы наделали…　

«Неужели Маркин прав в своих подозрениях?» — невесело подумал Колосов, глядя на девочку.　

Но вот рыдания стихли.　

— Продолжим, — сказал Колосов. — Надеюсь, теперь я услышу от вас связный рассказ.　

— Я… мы, — начала, всхлипывая, Лутонина, — я виновата… Толя за мной давно ухаживает. Когда мы вышли из лаборатории, он сказал: «Подожди, Нина, дверь закрывать. Давай потолкуем». Начал опять о свадьбе говорить. Выдержал, говорит, твое условие: полгода вина в рот не беру. Сказал так и поцеловал меня. Мы, — снова всхлипнула Нина, — минут десять целовались, потом пошли. Ключ я в проходной сдала. Потом Толя провожать меня пошел… И говорит: «Зайдем на Сиреневый, посидим». Зашли. Больше часа сидели, планы жизни строили. С Сиреневого он довел меня до дома…　

Утром чуть свет я проснулась. И какая-то меня мысль беспокоит, а какая, не пойму. И вдруг вспомнила, что дверь лаборатории мы так и не закрыли.　

Лутонина опять зарыдала.　

— Но, — сказал Колосов, когда она немного успокоилась, — разве утром дверь лаборатории не была закрыта?　

— Я не досказала вам… Как только утром я вспомнила, что дверь не закрыла, побежала сразу к Анатолию. Он и говорит: «Дурашка, чего паникуешь. Кто там　что возьмет?» И не подумали мы даже, что платина осталась. Ведь ее Эрнест Павлович всегда в отдел сдает.　

Пошли мы вдвоем в институт. Взяла я в проходной ключ. А следом Эрнест Павлович и Ситникова идут. Так я вставила ключ и сделала вид, что открываю дверь.　

Тут же за мной Анатолий и остальные вошли. И вдруг я услышала, как Эрнест Павлович чужим каким-то голосом вскрикнул: «Платина!» — и побежал. У меня внутри что-то будто оборвалось…　

И вновь глухие рыдания.　

Неожиданно дверь комнаты распахнулась, и к Нине, не обращая внимания на Колосова, кинулся молодой парень в комбинезоне.　

— Нина! — крикнул он. — Ниночка, что с тобой? — И, повернувшись к следователю, быстро и возбужденно заговорил — Это я виноват. Из-за меня она дверь не закрыла. Да и не должна была она закрывать. Это мне велели сделать. Пусть меня судят за эту платину. Я отработаю, пусть у меня все получки вычитают, пусть посадят меня, только Нину не трогайте!..　

Пройдет еще час. Колосов найдет платину. В куче металлического лома. Туда ее вместе со всякими железками снесла молодая, неопытная уборщица. Она даже не обратила внимания на то, что дверь лаборатории, обычно запертая на ключ, на этот раз была открыта.　

Колосов сдаст платину в отдел. Потом по его письму накажут не в меру забывчивого заведующего лабораторией и влюбленную Нину. Он положит дело в архив, но долго еще будет вспоминать хороших, честных, хотя и несколько легкомысленных сотрудников лаборатории. И еще вспомнит Колосов инженера Маркина, последовательно загибавшего пальцы, и подумает, что в коллективе лаборатории этот человек — чужой.