Рассказы о следователе Колосове

КОНЕЦ ОДНОЙ ИСТОРИИ

Заходящее солнце последний раз осветило многоцветные по осени макушки деревьев в старом парке. Начало смеркаться, а в увитой поредевшим плющом беседке трое продолжали неторопливый разговор о разных случаях из жизни. Врач, инженер и следователь— им было о чем рассказать друг другу.　

— Нехорошая у вас профессия, Александр Иванович, неприятная, — обратился один из собеседников к следователю Колосову. — Мало вы светлого видите. Ведь все время имеете дело с человеческим мусором. Колосов улыбнулся.　

— Плохих профессий нет. Ну, а насчет мусора… Бывает, конечно, мусор. Но ведь должен же кто-то нашу землю от него очищать. Кстати, сейчас за это весь народ взялся. Однако встречается у нас и такое… — Не окончив, он махнул рукой. — Не люблю о делах на отдыхе говорить. Но раз задели мою профессию, расскажу вам об одном случае. Не забыть мне его никогда.　

Москва только отпраздновала День Победы. А через несколько дней порог моего кабинета переступил ничем не примечательный человек с острой седой бородкой.　

— По важному делу к вам пришел, товарищ следователь. Имею нехорошие подозрения.　

Настроение у меня было радужное, и, говоря по правде, ни о каких «нехороших подозрениях» слушать не хотелось, но ничего не поделаешь: редко к нам приходят о хорошем говорить.

Между тем посетитель продолжал:　

— Валуев моя фамилия, Павел Никитич. Много уж лет живу я в одной квартире с Надеждой Алексеевной Агарковой. Славная она женщина и добрая соседка. Больна только очень: сердечница, да и другие болезни к ней привязались. Без конца неотложку вызывал. Не раз она между жизнью и смертью была. Но живет. Мыслью сына увидеть живет. Он с первых дней войны ушел на фронт. Прекрасный парень, на глазах моих родился и рос. А мать так любил, что крепче этой сыновней любви я, хоть мне и за шестьдесят, не знаю.　

Старик нахмурился.　

— Так вот, подозрение у меня есть, что не увидит Надежда Алексеевна сына.　

— Почему? — удивился я. — Война ведь кончилась.　

— Кончилась, — подтвердил Валуев. — Думаю, что и Василий кончился.　

— Как кончился? — не понял я.　

— Погиб, думаю, Вася, а письма не он, кто-то другой пишет.　

— Расскажите понятней, — попросил я. — Какие письма?　

— Обыкновенные. Треугольники с полевой почтой. Да только дело вот в чем: приветов мне в письмах давно уж нет — года два. А раньше были. Вася не может мне приветов не посылать, кто-то другой письма пишет.　

Я начал сердиться. Нашел, думаю, старик куда жаловаться, что ему приветов не посылают.　

Валуев, видимо, заметил это и, испугавшись, что я не захочу выслушать его до конца, быстро продолжал:　

— Не подумайте, что я по одним приветам определяю. Вот, поглядите сами, — и протянул мне фотографию.　

Большими ясными глазами с фотоснимка спокойно смотрел совсем еще молодой человек, на котором как-то странно неуклюже сидели форма майора и большая, не по голове фуражка.　

— Это и есть Василий, — сказал Валуев.　

— Ну и что? — спросил я.　

— Эту карточку Надежда Алексеевна получила от него вчера. Видите, написано: «Дорогой маме. С праздником Победы!» А теперь взгляните на это.　

И Валуев протянул еще одну карточку. На меня опять своими ясными глазами смотрел Василий. На нем была футболка. Красиво лежали зачесанные назад светлые волосы.　

— Внимательно посмотрите на обе сразу, — попросил Валуев.　

Не совсем понимая еще, в чем дело, я выполнил его просьбу. И тут начал догадываться. На обеих фотографиях Василия Агаркова был одинаковый дефект: небольшой угольничек чуть выше верхней губы справа.　

— Вы предполагаете, что последний снимок смонтирован из старого?　

— Угадали, товарищ следователь. Только не предполагаю, а знаю наверное, потому что сам фотографировал Васю перед тем, когда он в военкомат пошел, а негатив нечаянно поцарапал, отсюда и угольничек.　

История начинала казаться мне интересной. Однако вывода о том, что Василия нет в живых, по этой царапине, конечно, делать нельзя было.　

— Скажите, — обратился я к Валуеву, — а вы письма Василия видели?　

— Как же! И видел и читал: Надежда Алексеевна давала…　

— Так чьей же рукой они написаны?　

— Василия, Васькиной рукой. Но только не он их писал. Не такой он был человек, чтобы приветов мне не передавать.　

Интерес к рассказу Валуева начал пропадать. Как могли подозрения, основанные на маленьком угольничке, соперничать с подлинными письмами?　

— Ну, допустим, вы правы, — сказал я, — и письма пишет не Василий. Какой и кому смысл их писать?　

— Не знаю, молодой человек, не знаю. Разве мне, старику, в таких вещах разбираться? Может, кто задумал имущество Надежды Алексеевны после ее смерти захватить, а может, еще что… Но только не чистое это дело, не чистое…　

Пытаясь убедить меня в этом, Валуев сильно разволновался. Я как мог успокоил его и, взяв адрес Василия Агаркова, обещал во всем разобраться.　

Неделю спустя из части, где служил Агарков, в ответ на мой запрос пришла телеграмма: «Прошу заявлению Валуева мер не принимать днями делами службы буду Москве сообщу подробности замполит Гуреев». Телеграмма походила на головоломку. Неясно было, какие меры меня просили не принимать и что за подробности собирается сообщить неведомый замполит Гуреев. Ведь он мог протелеграфировать всего два слова, чтобы исчерпывающе ответить на мое письмо. Случай, которому я поначалу не придавал большого значения, принимал какой-то странный оборот.　

Колосов замолчал и осторожно освободил из липкой паутины запутавшегося там муравья.　

— Что же дальше? Дальше-то что было? — нетерпеливо спросил врач.　

— Дальше началось самое интересное, — медленно продолжал Колосов. — Приехал подполковник Гуреев. Он оказался очень симпатичным человеком. Пока мы бродили с ним по московским улицам, он рассказал историю, которая так поразила меня, тогда еще совсем молодого следователя, что хоть и много лет с тех пор прошло, а помню ее как сегодня. Так и передам ее вам от имени замполита Гуреева…　

— Вы, — начал он, — насколько я понимаю, интересуетесь Кравцовым…　

— Кравцовым? Каким Кравцовым? — удивился я. — Меня интересует Агарков, майор Василий Агарков, который служит в вашей части. В своем письме я ведь спрашивал именно о нем.　

Ответ Гуреева прозвучал несколько неожиданно для меня.　

— Майора Василия Агаркова я совсем не знаю. Да и не мог его знать, потому что он — не удивляйтесь, — будучи лейтенантом, погиб еще до сформирования части, где я замполитом. Но о жизни его знаю почти все от майора Кравцова — хорошего офицера и коммуниста, с которым вместе служу около двух лет…　

В небольшой комнате одной из уцелевших школ только что освобожденного Ростова, наскоро оборудованной под госпиталь, лежали два офицера — лейтенанты Агарков и Кравцов. Бок о бок дрались они с начала войны в одном полку и были ранены в одном бою. Рана Кравцова не вызывала опасений, но состояние Агаркова было угрожающим. Это хотели, да не могли скрыть госпитальные врачи. Чувствовал, что недолго осталось ему жить, и сам Агарков. Когда сестра делала ему бесконечные уколы и неестественно весело говорила, что будет еще плясать на его свадьбе, Агарков, еле шевеля бескровными губами, отвечал: «Не надо, сестрица, не надо. Я смерти не боюсь…»　

— Не боюсь я смерти, — повторял он и Кравцову. — Своей не боюсь…　

Как-то ночью Агарков тихо позвал Кравцова:　

— Коля! Друг ты мне? Скажи, друг или не друг?　

— Конечно, друг, Василек. Ты поспал бы лучше…　

— Успею, Коля, успею. — Агарков посмотрел на Кравцова долгим, пристальным взглядом и чуть слышно добавил — Скоро уж, скоро засну. Только вот что,　если не проснусь больше, просьба к тебе будет. Одна только просьба. Выполнишь?　

— Ну о чем ты, Вася? Не ко времени такой разговор затеял…　

— Не перебивай, — попросил Агарков, — ответь мне, выполнишь или нет?　

— Конечно, выполню. Да о чем ты?　

Агарков с большим усилием (нелегко, видимо, давалось ему каждое слово) продолжал:　

— Мать у меня, Коля, очень, очень больная… Жизнь была трудной, отца моего похоронила, когда я еще «папа» говорить не мог. Одна осталась… Всю жизнь в меня вложила, в меня… Мечтала, что изобретателем буду. Техникой я увлекался… О себе никогда не думала… И вот… С сердцем у нее плохо… Совсем плохо.　

Агарков замолчал. Кравцов подал ему воды и куском марли стер со лба умирающего друга капли холодного пота.　

— Коля, — снова заговорил Агарков, — не выдержит мать похоронки. Не выдержит… я знаю… и до конца не дочитает…　

Глаза Агаркова стали влажными.　

— Сделай так, — чуть слышно прошептал он, — чтобы мать не узнала о моей смерти. Очень тебя прошу.　

С неимоверным усилием Агарков вдруг приподнялся на локтях, и еле мерцавшая лампочка на миг выхватила из полутьмы его искаженное от боли лицо.　

— Очень, Коля, очень…　

Агарков откинулся на подушку.　

— Сестра! — закричал Кравцов. — Сестра!　

В палату вбежала дежурная.　

— Не выдержал, — сказала она, тщетно отыскивая пульс. — Отмучился…　

Утром по просьбе Кравцова к нему в палату пришел комиссар госпиталя. Долго говорили они.　

Надежда Алексеевна извещения о гибели сына не получила, по аттестату, как и прежде, приходили ей деньги, а письма от Василия после некоторого перерыва так же аккуратно продолжал вручать давно знакомый почтальон. Мало кто знал, чего стоили Кравцову эти письма. Еще в госпитале, целыми днями вглядываясь в немногие записки, оставшиеся после смерти Агаркова, он «набивал себе руку», и теперь — уж сколько времени прошло, — иначе, как Агарков, не пишет.　

Конечно, Кравцов не мог предвидеть всего. И никак уж не думал он, что фотография, посланная Надежде Алексеевне, над монтажом которой ему пришлось немало потрудиться, вызовет подозрения у человека, о существовании которого он даже не знал, — у Валуева, не понимавшего, почему выросший на его глазах Василий перестал посылать ему традиционные фронтовые приветы.　

— Вот, дорогие товарищи, о чем поведал мне замполит Гуреев.　

— И что же вы сделали, Александр Иванович, узнав обо всем? — после нескольких секунд молчания тихо спросил врач.　

— То же, что и вы бы на моем месте, — с уверенностью ответил Колосов. — Я вызвал Валуева и сказал ему: не подтвердились ваши нехорошие подозрения, Павел Никитич. Все в порядке.　

— Да-a, история… — задумчиво протянул инженер, не проронивший до того ни слова. — А чем же все-таки она кончилась?　

— А кончилась она месяца через два почти так же, как и началась: приходом ко мне Валуева. На этот раз он выглядел куда старше своих лет.　

— Письмо вот получил от Васи, — Валуев протянул мне конверт, — извиняется, что приветов не посылал. Да не знаю, что ответить ему… Померла Надежда Алексеевна. Чуть ли не на руках у меня померла. Сказала перед смертью: «Умираю, но счастлива. Счастлива, что сын дожил до победы. Об одном прошу тебя, Никитич, как друга старого, не пиши Васеньке, что нет меня больше. Тяжело ему будет, очень тяжело. Знаешь ведь, как любит он меня. Придумай уж что-нибудь, но только правды не пиши…» Не подскажете ли мне, товарищ следователь, как быть?..　

…В парке совсем стемнело. Порывы осеннего ветра срывали с деревьев листву и с шумом гнали ее по уже невидимым дорожкам.　

А трое в беседке все сидели. И никому ни о чем не хотелось говорить и спрашивать…