Рассказы о следователе Колосове

ПИСЬМО ТАТЬЯНЫ БОРТКЕВИЧ

Директор фабрики второй раз перечитывал письмо. Было оно от Тани Борткевич, кассира, которая два дня назад исчезла с зарплатой для рабочих. На грязном листке бумаги карандашом было нацарапано:　

— Подумаешь о человеке плохо, а с ним, быть может, что-нибудь серьезное, трагическое случилось, — оторвавшись наконец от письма, вслух рассудил директор.　

Через час письмо Борткевич лежало перед Колосовым. Прокурор города поручил ему расследовать дело об исчезновении кассира. Весь следующий день Колосов безрезультатно потратил на поиски Борткевич. И не он один. Ему помогали несколько опытных работников милиции. Однако никто не мог сказать, куда делась Таня. Мать Татьяны, когда ее спросили, где дочь, только заплакала.　

— Видать, не дано мне нянчить внуков, — отвечала она. — Нет у меня дочки…　

Ничего больше от нее не добились. Колосов еще и еще раз внимательно перечитал письмо, пытаясь отыскать в нем какой-то тайный смысл. Но это не так-то легко было сделать. То ему представлялось, что Борткевич смеется над теми, кто верит ее посланию, то вставала картина распухшего в воде трупа молодой женщины, прибитого к берегу реки.　

«Ну что ж, разное бывает», — как и директор фабрики, подумал Колосов и вновь взялся за письмо. На этот раз, вооружившись лупой, он читал и рассматривал письмо вместе с конвертом особенно придирчиво. Заглянув в справочник «Москва», Колосов подошел к большой карте города и отметил какое-то место на севере, в Сокольниках.　

Раздался телефонный звонок. Колосов снял трубку. Звонил капитан милиции Сергеев, которому была поручена работа по розыску Борткевич.　

— Товарищ Колосов, — спокойно гудела телефонная трубка, — кое-что есть. Оказывается, вчера у гипсового завода в Дорогомилове, на берегу Москвы-реки, ребятишки нашли потрепанное женское пальто. В кармане обнаружен пропуск Борткевич Татьяны Николаевны на трикотажную фабрику, а также записка: «Мама, прости…» Интересно, говорите? Я тоже так думаю. Запросил все отделения милиции по течению реки. В месте, где нашли пальто, провели тщательный осмотр, но ничего больше не обнаружили…　

Колосов попросил Сергеева доставить к нему пальто и записку. Повесив трубку, он снова подошел к карте Москвы. У гипсового завода появилась вторая отметка.　

«Да-а. Ну и дела, — углубился в раздумье Колосов. — А все-таки странно: собиралась топиться, и вдруг…»　

Ход мыслей Колосова прервал приехавший Сергеев.　

— Что задумались, Александр Иванович? Небось над этим хитрым дельцем голову ломаете?　

— В точку попали, Петр Федорович. Над ним. Давайте посмотрим, что за пальто у нашей утопленницы.　

Колосов осмотрел пальто со всех сторон. Но того, что он искал, не было. Пальто хоть и не новое, но чистое: ни пятен крови, которая неизбежно попала бы на него с разбитой головы, ни крошек угля, которых полно в любой котельной.　

Потом Колосов осмотрел записку и удовлетворенно хмыкнул.　

— Теперь, — сказал он, — картина, кажется, проясняется. Я думаю, что Борткевич нужно искать среди живых.　

— Но почему, Александр Иванович, вы считаете эту версию наиболее вероятной?　

— Попробую объяснить. Ни письмо, ни пальто с запиской на берегу Москвы-реки меня в смерти Борткевич не убеждают. И вот почему. Начну с письма. Взгляните на конверт. Это штемпель Сокольнического узла связи. Значит, письмо было опущено в районе Сокольников. Но там Борткевич не живет и не работает. Москва-река там также не протекает. Далее. По штемпелю на конверте видно, что письмо попало на почту в 18 часов. А ведь если верить Борткевич, то она только вечером очнулась в какой-то котельной у Садовой.　

— Да, — сказал Сергеев, — концы с концами не сходятся.　

— Вот именно. Но это не все. Письмо написано, как видите, простым карандашом. Карандаш сильно затупившийся — взгляните, какие буквы. А вот последние слова написаны уже остро отточенным карандашом. Стоило ли перед смертью зачинивать карандаш? Дальше. Когда она писала письмо, то, вероятно, красила губы. Вот, пожалуйста, след кончика пальца, испачканного помадой. Красить себе губы, готовясь топиться, — дело сомнительное. Не так ли?　

— Пожалуй, так, — усмехнулся Сергеев.　

— Посмотрим теперь на записку, найденную в пальто. Она тоже написана простым карандашом. Но обратите внимание — карандашом, у которого грифель затупился. Выходит, что предсмертные слова самоубийцы «Мама, прости» были написаны до покаянного письма на фабрику. А это значит, что Борткевич не бросилась в воду у гипсового завода, а отправилась оттуда в район Сокольников, где и отправила письмо. Не кажется ли вам теперь эта версия более вероятной?　

Сергеев согласился с доводами Колосова, но спросил, почему тот убежден, что у Борткевич был один карандаш и что именно она его заточила.　

— Возможно, Борткевич имела два карандаша, — ответил следователь. — Тогда и роль записки может оказаться другой. Мой вывод, конечно, предварительный. Если потребуется, исследуем карандашные штрихи с помощью экспертов. Но, откровенно говоря, думаю, что это не понадобится. Возьмите лупу и посмотрите на это место письма… Теперь поняли, в чем дело? Она чинила карандаш, упирая грифель в бумагу. Отсюда и эти точки. Давайте подумаем теперь, где мы будем искать живую Борткевич. Конечно, ваше решение продолжать одновременно поиски трупа мы изменять пока не будем.　

Вскоре план розыска был разработан. Распрощавшись с Сергеевым, Колосов попросил направить к нему ребят, нашедших пальто.　

Кончался день поисков. Кое-что прояснилось, но многое еще оставалось непонятным.　

«Интересно, какая связь между Дорогомиловом и Сокольниками», — думал Колосов, убирая бумаги в сейф.　

Наутро около своего кабинета Колосов увидел вихрастого подростка. Он внимательно читал табличку «Старший следователь, советник юстиции Колосов».　

— Ты, наверное, ко мне? — спросил Колосов. — Как тебя зовут?　

— Толя… Рыжиков я.　

— Ты один приехал сюда?　

— Нет, с мамой, она велела мне ждать вас, а сама пошла в магазин. Скоро придет.　

— А сколько тебе лет?　

— Четырнадцать.　

— Ну, заходи и присаживайся, — ласково сказал Колосов, указав мальчику на кожаный диван. Он повесил шляпу на вешалку и сел рядом с Толей.　

— Это ведь ты, Толя, с товарищами на берегу Москвы-реки нашел пальто? Расскажи, пожалуйста.　

— Позавчера это было. Утром мы с ребятами пошли купаться. Ребята сразу в воду, а я лег на песке погреться. Тут недалеко и увидел пальто. Поднял, посмотрел. Вижу, целое. Принес матери, вот, говорю, на берегу нашел, может, нам кому подойдет. А она на меня заругалась, что я чужое в дом принес. Неси, говорит, сейчас же дяде Косте (это наш участковый). Я ему и отнес. Дядя Костя сразу карманы вывернул, а оттуда выпали пропуск и какая-то записка. Прочитал　он и говорит: «Ну и ну! Молодая, наверное, была», — а потом мне спасибо сказал. Вот и все.　

— Скажи, Толя, около пальто ничего не было?　

— Нет. На чистом месте лежало. Да не аккуратно, а враспашку.　

— А следов ног ты не заметил?　

— Следов ног? Не было. Совсем на том месте на берегу не было. Мы с ребятами там первыми наследили.　

— А пляж широкий у вас?　

— Нет. Как с обрывчика спустишься, шагов пятнадцать.　

— Ну, спасибо, Толя. Ты нам сильно помог.　

Колосов составил протокол и дал его Толе подписать. Внимательно прочитав аккуратные строчки протокола, Толя важно расписался.　

Вскоре Колосову принесли с фабрики личное дело Борткевич, которое он запросил накануне. В деле были анкета, автобиография, справка с прежнего места работы.　

— А где же трудовая книжка? — спросил Колосов инспектора по кадрам после того, как внимательно прочитал все бумаги.　

— Не сдавала она, — виновато ответила инспектор, — все говорила, что дома забывает.　

— Забывает? А вы свои обязанности тоже забываете?　

— О чем уж говорить? Виновата. Да теперь не все ли равно, раз человека в живых нет. Что теперь толку в ее книжке?　

— «Что толку», — сердито повторил Колосов, когда инспектор ушла. — Растяпа.　

Еще раз заглянув в личное дело, Колосов набрал какой-то номер.　

— Строительное управление? — спросил он. — Нет? Квартира? Простите, а телефон Е-4-59-19 ваш? Да? Спасибо.　

На справке из личного дела Борткевич, в которой было указано, что она работала бухгалтером, стоял штамп строительного управления № 16. В штамп были вписаны от руки телефон управления и адрес: Рыбинская улица, дом 27.　

Из «Мосгорсправки» сообщили, что строительное управление № 16 ликвидировано четыре года назад и что находилось оно на шоссе Энтузиастов.　

«Справка фальшивая, — подумал Колосов, еще раз помянув недобрым словом инспектора по кадрам. — Может, и Рыбинской улицы в Москве нет?»　

Но улица такая была, и находилась она в районе Сокольников.　

«Совпадение это или нет?.. — думал Колосов. — Справку, очевидно, составила сама Борткевич: почерк ее. Но почему из тысячи московских улиц она вписала в штамп именно эту Рыбинскую улицу? Возможно, это первое, что пришло ей в голову. Но почему именно это, а не другое название пришло первым? Не потому ли, что Борткевич как-то связана с этой улицей?»　

— Проверить все надо, — вслух подытожил Колосов свои рассуждения. Вызвав машину, он отправился в Сокольники.　

Машина остановилась у дома № 1 по Рыбинской улице. Медленно поехали к дому № 27. Но такого не оказалось. На Рыбинской улице было всего девятнадцать домов.　

Колосов стал показывать фотографию Борткевич дежурившим дворникам, но те пожимали плечами и отрицательно отвечали на его вопросы. Однако последний из них высказал предположение, что, может быть, члены комиссии содействия знают такую гражданку.　

Через день Колосов входил в красный уголок, где заседал совет комиссии.　

Когда Колосов вошел в большую квадратную комнату с высоким потолком, на него никто не обратил внимания. Присутствующие бурно обсуждали вопрос о подготовке домов к зиме. Пришлось набраться терпения. Но зато потом…　

— Товарищи, приступим ко второму вопросу. В комиссию содействия, а также в милицию, — председательствующий кивнул в сторону участкового уполномоченного, — от жильцов дома номер восемь поступило заявление, в котором они просят принять меры в отношении гражданина Семенова А. Ф. и его сожительницы, фамилия которой нам, к сожалению, не известна. Семенов нигде не работает, пьянствует и устраивает в квартире скандалы. Не скромней ведет себя и его сожительница. Вечерами к ним приходят гости и почти до утра не дают отдыхать соседям.　

— Вы меня извините, товарищи, — воспользовался паузой Колосов, — что я без вашего ведома пришел сюда и, тем более, перебил председательствующего.　

Только теперь присутствующие обратили на него внимание.　

— Я следователь городской прокуратуры, и у меня есть также очень важный вопрос, который, возможно, связан с заявлением жильцов дома номер восемь. Из вас, наверное, кто-нибудь знает в лицо сожительницу Семенова. Может быть, она и есть эта гражданка? — И Колосов показал членам комиссии фотографию Борткевич.　

Ее узнали.　

По просьбе Колосова розыскная группа во главе с Сергеевым устроила в доме засаду, и уже вечером Борткевич была задержана.　

Как оказалось, она поселилась у своего давнего знакомого, который, обрадовавшись большому «приданому», согласился на ней жениться.　

В кабинете Колосова «самоубийца», размазывая по лицу слезы, смешанные с краской для ресниц, долго рассказывала, как она задумала похитить крупную сумму денег и скрыть свое преступление.　

— Это все я уже знаю, — заметил Колосов, когда Борткевич закончила свой рассказ. — Скажите мне только, почему именно в Дорогомилово вы отвезли свое старое пальто?　

Борткевич снова всхлипнула.　

— Да там же, неподалеку, я купила в комиссионном новое, а старое отнесла на берег и положила на песке. Думала, теперь обязательно поверят, что я утопилась…　

— Точнее не положила, а бросила с обрывчика, — заключил Колосов. — Впрочем, это не имеет большого значения.