Рассказы о следователе Колосове

«СКОПИДОМ» С БЕРЕГОВ ОКИ

Года два назад ехал я в отпуск на юг. И пришлось мне тогда от соседа по купе выслушать лекцию о таком человеческом пороке, как скупость. А разговор начался вот с чего.　

Маленький мальчонка из нашего купе несколько раз обращался к своей маме с вопросом:　

— Мам! Что же никто не спрашивает, сколько мне лет?　

Мать от этого вопроса почему-то ежилась и старалась отвлечь мальчугана. Но он не унимался. В конце концов я не выдержал и спросил:　

— Ну, хорошо. Сколько же тебе лет?　

— Мне нет пяти, — моментально ответил малыш.　

— Не может быть, — притворно удивился я. — Тебе, наверное, уже скоро шесть.　

— Мама, — спросил мальчуган, — это ты сказала дяде, что мне скоро шесть?　

Мать покраснела. Я понял, что мамаша решила провезти сынишку без билета, для чего убавила его возраст, почувствовал себя неловко и замолчал. Но сосед по купе, пожилой мужчина в пенсне, который только что плотно позавтракал, решил продолжить разговор.　

— Нехорошо, гражданочка, получается. Нехорошо. Поскупились отдать десятку за билет. Ее вы, может, и сэкономите, а мальчика испортите. Разве можно с этих пор учить его врать? Начнет по вашему наущению с малого, а потом и пойдет, и пойдет.

Мать виновато молчала, прижимая к себе испуганного сынишку. А словоохотливый сосед наш по крайней мере с час приводил убедительные примеры того, сколь пагубна скупость и какие тяжкие для жизни последствия может иметь даже маленькая ложь. Говорил он основательно, неторопливо, время от времени закуривая «Беломор», чем причинял нам, некурящим, немало беспокойства.　

Неожиданно полуоткрытая дверь купе раздвинулась до отказа, и некто в пижаме спросил:　

— Товарищи, не угостите ли папироской? Забыл свои в суматохе.　

— Нет у нас, мы некурящие, — невозмутимо ответил за всех пожилой лектор.　

Удивленно пожав плечами, пижама закрыла дверь.　

— На чем я остановился? — спросил наш сосед по купе.　

— На том, что мы некурящие, — ответил я.　

Сердито посмотрев на меня, сосед буркнул:　

— Не могу же я всех снабжать папиросами. Где я возьму тут московский «Беломор»?　

Слушать этого моралиста и воспитателя мне больше не хотелось. Я вышел из купе и встал у открытого окна. «Надо же, — подумал я, — прочитать такую лекцию о вреде скупости и лжи и одним, только одним штришком показать, что ты сам и скуп и лжив».　

В это время поезд загрохотал по мосту. «Ока», — узнал я по песчаным отмелям. И тут вспомнил. Вспомнил давнюю историю. Историю об одном старике с Оки. Ее рассказал мне мой друг, следователь Колосов.　

— Знаешь, — сказал он как-то, — я везучий следователь. Какое бы дело мне в руки ни попало, обязательно в нем окажется изюминка. И вот какой был случай… Помнишь, рассказывал я тебе о деле ростовщика Рябинушкина? Да, да, о том, который, ворочая тысячами, ел картофельные очистки. Так вот, думал я, опять столкнулся с чем-то подобным. А оказалось ведь нечто еще более удивительное. Впрочем, начну по порядку, — продолжал Колосов. — В том году проводил я отпуск с приятелем, следователем из Калуги, Славой Щербаковым. Пригласил он меня порыбачить с ним в небольшой деревушке Ве́сны на Оке. Там он родился, его все знали. Мать немало гордилась Славой и по воскресеньям заставляла надевать форму. Это чтоб односельчане не забывали, какого она сына вырастила.　

Рыбачили мы с берега. Лов шел лучше на противоположном берегу. Лодки у нас не было. И для переправы мы пользовались услугами перевозчика. Кряжистый старик молча сажал нас в лодку. Молча перевозил. И молча брал рубль: по полтиннику с человека. Поначалу Слава попробовал с ним торговаться.　

— Не много ли берешь, Савельич, — сказал он сердито. — Наживаешься без совести. Налогов-то не платишь за свой промысел.　

— Я стар, прокурор, платить налоги, — пробурчал Савельич. — Не хочешь платить, высаживайся.　

Пожалуй, это была самая длинная речь Савельича, которую мне довелось услышать. Слава для порядка поворчал, но, поняв безвыходность положения, капитулировал и к вопросу о ценах за перевоз больше не возвращался. Так мы и перебирались туда и обратно за пару рублей. Скидки Савельич никому ни на копейку не давал. А бесплатно перевозил только детишек.　

Старика за его прижимистость в деревне не любили. И куда ему деньги, удивлялись весненцы, живет бобылем, вина не пьет, одежонку не покупает. Одним словом, скопидом. Слово это — скопидом — пустил по деревне один приезжий писатель, собиравший там разные интересные истории. Весненцам оно понравилось и прижилось. Так и звали все старика за глаза — скопидомом.　

Однажды известный весненский выпивала и воришка по прозвищу Хорек, которого Савельич выгнал из дому, не дав ему в долг на водку, закричал:　

— Подавись своим богатством! Все знают, что ты скопидом!　

Старик вышел вслед за Хорьком из своей покосившейся хатенки и тихо спросил:　

— Кто, кто сказал, что я скопил на дом?　

— Дашь денег, скажу, — не растерялся Хорек.　

И тут ошеломленные весненцы, свидетели этого чудного разговора, увидели, что старик протянул Хорьку десятку. Такого еще не бывало.　

— Ну, говори, кто сказал?　

— Вся деревня говорит, от людей и узнал, — отступая от старика, ответил Хорек и быстро зашагал к сельпо.　

А старик после того разговора стал еще более молчалив и угрюм. Если раньше выходил он к вечеру посидеть на приступке у двери, то теперь и там не показывался.　

Но, как и прежде, утром спускался он, держа весла на плече, с откоса, на котором стоял его домишко, молча отпирал огромный ржавый замок, стороживший прикованную к столбу лодку, молча садился, молча перевозил пассажиров и молча брал деньги. А на закате замыкал лодку и медленно поднимался с веслами домой.　

Так умудрялся он молчать весь день. Но видно было, что старик все время думает о чем-то своем, только ему понятном. Изредка, как бы помогая ходу своих мыслей, Савельич медленно шевелил губами.　

— Деньги свои подсчитывает, — иронизировали весненцы.　

Стародавние жители Весен говорили, что Савельич не всегда был такой. До войны слыл он человеком общительным, охотно помогал людям, да и двух сынов своих воспитал парнями веселыми и добрыми.　

Изменился он сразу. Случилось это после того, как сельский почтальон принес ему в один день два письма. Оба с фронта. И в обоих сообщали ему, что сыновья его, защищая Родину, пали смертью храбрых. Старик словно окаменел после этого. А когда через неделю схоронил жену, не перенесшую удара, то и вовсе его как подменили. И слова из него выжать было нельзя. Хозяйство свое домашнее он забросил, занялся перевозом и скупым стал до крайности. Односельчане решили, что старик «тронулся». Поначалу Савельича жалели, когда же жадность его к деньгам превратилась в деревенскую легенду, которая разнеслась далеко по округе, жалость уступила место недоумению, а потом и неприязни.　

— Никогда не думали, — говорили весненцы, — что горе из людей жадюг может делать. Да еще таких…　

Навещать старика перестали. И лишь изредка приходила к нему из соседнего села племянница. Она носила Савельичу кое-какие продукты. Сам он за ними никуда не ходил и ни у кого ничего не просил.　

Как-то, спустившись поутру к реке, мы Савельича не увидели.　

— Куда его, старого, леший унес, — шумели торопившиеся на сенокос весненцы. Кто-то покричал Савельичу, но дом молчал. Сплюнув, косцы пошли в ближайшую прибрежную деревню.　

— Нет худа без добра, — сказали они. — Пару верст прошагаем, на перевозе рубль сэкономим. — Перевозчик в той деревне брал по сорок копеек, а косцов было пять. Ну, а нам на крайний случай можно было порыбачить и здесь.　

— Мы еще больше сэкономим — пару рублей, — без особой радости сказал Слава.　

Экономия вышла боком. Мы не наловили и на плохонькую уху.　

На следующее утро, чуть свет, к нам в дом постучали. Это был колхозный бригадир Петрович, человек серьезный и в деревне уважаемый.　

— Слава, — обратился он к моему другу. — Полагаю, что с Савельичем дело неладное. Опять он к своей лодке не вышел, а дверь-то дома изнутри заперта. Может, что случилось. Пойдем поглядим. Ты, как-никак, представитель власти. Не вызывать же нам милицию из района.　

Мы оделись и пошли. Для начала мы громко постучали в дверь и прислушались, не отзовется ли Савельич. Но в доме было тихо. Подергав дверь, мы убедились, что открыть ее не просто. Народ, собравшийся на шум, судачил о том, что могло случиться с Савельичем.　

Мы решили выставить раму. Когда подошли к окнам, что выходили на Оку, я увидел следы ног. Их было несколько, но одной и той же обуви. Увидел я и другое: свежий отщеп на раме. Заметил все это и Слава.　

— Товарищи! — сказал он. — Дело может оказаться серьезным. Прошу к следам не подходить. А мы сейчас начнем осмотр по всем правилам…　

Осторожно влезли в дом через окно. Стало ясно — в доме кто-то похозяйничал. Ящики старинного самодельного комода были выдвинуты, и вещи из них валялись на полу. В большом сундуке все было перевернуто. Ни копейки денег в доме не оказалось. Но не это нас поразило. В доме не было Савельича. Человек хоть и не иголка, но когда сталкиваешься с таким необъяснимым делом, начинаешь искать по всем углам. Мы даже в русскую печь заглядывали…　

Все, что происходило в доме, сразу же становилось известно тем, кто был снаружи, а собралась тут едва ли не вся деревня. Весть о том, что дом ограблен, а Савельич исчез, взбудоражила весненцев.　

— Но позволь, — заметил я, перебивая Колосова, — ведь дверь была заперта изнутри, а окно взломано снаружи. Значит, когда грабители проникли в дом, Савельич мог быть только там?　

— Вот именно, — ответил Колосов.　

— Но как же так, — начал горячиться я, — вор не стал бы, если он убил Савельича, вытаскивать труп через окно.　

— Это, конечно, было маловероятным, но нуждалось в проверке, — сказал Колосов. — Мы вышли из дому и услышали сразу сотню вопросов и советов.　

— Может, его в воду бросили, — предположил кто-то.　

Однако это исключалось. Никаких следов ног или волочения тела на песчаном откосе и берегу не было.　

— Вы сыщики, ученые, — вдруг сказала какая-то бабка. — Чем линейками землю мерить, Хорька бы взяли. Следы-то его, Хорька. Когда я его с курой своей поймала, то по этим же следам нашла. С елочкой. Один он на деревне следы такие оставляет.　

Попросили мы Петровича привести Хорька. Минут через пять его привели.　

— Чего еще? — спросил он осипшим от водки голосом.　

— Ничего! — загудели в толпе. — Снимай сапоги, душегуб!　

Хорек увидел следы и, сразу все поняв, побледнел.　

— Братцы, не виноват я, не виноват, — хрипло бормотал он. — Хоть что хотите со мной делайте, не виноват. В хатенку я, правда, забрался, деньги думал найти, но и гроша ломаного нету у старика…　

— Ты не прикидывайся, — строго сказал Петрович. — Куда тело схоронил?　

— Поверьте, братцы! Его и пальцем не тронул и не видел, — плаксиво запричитал Хорек. — Я и в дом-то полез, думал, старик богу душу отдал. Из дому ведь вчера он не выходил. Я по двери сразу определил. Полез, дай, думаю, деньги возьму, пропадут все едино…　

— А может, он его в сарайке спрятал, — предположил кто-то.　

Но и сарай был пуст. Правда, вся его левая половина под потолок была засыпана землей. Хорька подвели к сараю.　

— Здесь, что ли, засыпал Савельича? — спросили его.　

Хорек молчал, тупо глядя на земляную гору.　

— Да нешто можно за ночь такую гору насыпать? — удивился кто-то. — Ее и за двадцать не наворотить.　

Землю быстро разгребли, но и под ней Савельича не было.　

И тут меня осенило. Бывает так: какая-то деталь все ставит на место. А деталь простая. В усадьбе старика никаких ям, откуда выбиралась бы земля, не было. Значит…　

— Товарищ Щербаков, — сказал я. — Полагаю, что нужно возобновить осмотр в доме.　

— А что искать там будем, товарищ Колосов? — спросил он в тон.　

— Погреб, — ответил я.　

И мы его нашли. У железной кровати Савельича. Вход в погреб нехитро маскировал плетенный из веревок коврик, прибитый к крышке. Спустившись в погреб с керосиновой лампой, мы сразу же увидели Савельича. Он сидел с карандашом в руке, уткнувшись головой в какие-то бумаги. Старик был мертв: годы взяли свое.　

Бумаги при ближайшем рассмотрении оказались толстыми самодельными тетрадями. В них день за днем Савельич вел запись всех полтинников, полученных за перевоз. День за днем, больше восьми лет, с 1944 года и по день своей смерти. И знаешь, что было написано на каждой тетради?　

— Трудно представить, — ответил я. — Ведь до такого учета мог додуматься только сверхскопидом.　

Колосов посмотрел на меня с сожалением и тихо сказал:　

— На каждой из пяти тетрадей корявыми буквами было выведено: «Деньги, на которые надо построить дом для ребят, у которых фашисты убили отца».　

Я был поражен и пристыжен.　

— Кстати, — продолжал Колосов, — когда пересчитали деньги, лежавшие в деревянном сундучке под столом, то сумма до копейки сошлась с записями в тетрадях. Оставалось только неясным, на что жил Савельич.　

Говорят, что, узнав все это, раскаялся в своих грехах беспутный Хорек. Он понял, что из-за него, из опасения, что он может отнять дом у детей и разрушить цель его жизни, старик ночами рыл погреб.　

Хоронить Савельича вышли все. И первыми за гробом шли дети, те самые, с которых он не брал за перевоз…　

…Когда я вошел в купе, пожилой мужчина уже спал, а малыш укладывался с мамой на полке.　

Уже раздеваясь, я услышал его шепот:　

— Мама, хорошо, что ты отдала деньги. Теперь я всем скажу правду, сколько мне лет. А этого дяденьку в очках не высадят? Ведь он обманул, что не курит…