Рассказы о следователе Колосове - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Георгий Иванович Кочаров (СЕКРЕТ ДЕНЕЖНОГО ПЕРЕВОДА) #7

СЕКРЕТ ДЕНЕЖНОГО ПЕРЕВОДА

Ксения Николаевна Гордеева с удивлением смотрела на бланк денежного перевода. Пятьдесят рублей! От кого бы это могло быть? Ответа на этот вопрос бланк не содержал. Не сказали Ксении Николаевне, кто перевел ей деньги, и на почте.　

— Отправлены они вам из Ангарска, — объяснила девушка, — а кто — не знаем. Вот распишитесь здесь в получении.　

Ксения Николаевна деньги получила, но домой их не взяла, положив там же, в здании почты, на сберегательную книжку. Всю жизнь привыкшая зарабатывать своим, и только своим, трудом, она считала, что пользоваться этими деньгами, неведомо за что и от кого полученными, не может.　

А переводить деньги действительно было некому. Война унесла с собой мужа и сына. Ксения Николаевна жила вдвоем с дочерью Верочкой, восемнадцатилетней девушкой, которая после окончания десятилетки пошла по пути матери — старой московской ткачихи. Родни у них больше никакой не было.　

Что же касается знакомых, то из них никто не жил в молодом сибирском городе Ангарске.　

Верочка удивлялась не меньше матери.　

— Право, мама, не смотри на меня так, — ежилась она под встревоженным взглядом. — Понятия не имею, от кого деньги. Ты же знаешь, с кем я дружу. С Юркой. А с чего бы он мне посылал деньги из Ангарска, когда живет в нашем доме?　

Но Ксения Николаевна не успокаивалась. Куда она только не ходила: и в профком, и к директору фабрики, и даже зачем-то в собес. Но никто ничего не мог сказать ей.　

Работницы из бригады Гордеевой посмеивались:　

— Может, ты, Николаевна, алименты получаешь? Не таись!..　

…А через месяц, когда эта история стала понемногу забываться, неожиданно пришел второй перевод, и тоже на пятьдесят рублей.　

Тут уж Ксения Николаевна встревожилась не на шутку. Хотела было отказаться от перевода, но знакомая девушка из почтового отделения сказала, что если отправить деньги обратно, то она никогда и не узнает, кто и за что ей их посылает.　

Между тем именно это Ксении Николаевне больше всего хотелось знать. «А не поможет ли мне Александр Иванович?» — подумала она, вспомнив, как несколько лет назад старший следователь умело изобличил двух воров, обокравших ее и замешанных еще в каких-то темных делах.　

Колосов сразу же узнал ткачиху Гордееву. Вначале никак не удавалось обнаружить виновников кражи, и его, да и всю прокуратуру атаковала тогда дружная семья большой московской фабрики, упрекая, что понапрасну, видно, государство платит деньги тем, кто и воров-то простых поймать не может. Хлопот с этим делом было много. Впрочем, сама Гордеева почти не беспокоила Колосова. Не надеялась, видимо, что вернут ей годами накопленные сбережения. А деньги нужны были ей для большого дела…　

И действительно, хотя воров и поймали, да поздно: успели они все прогулять и пропить.

— Какая забота привела вас ко мне? — усадив Ксению Николаевну и присев с ней рядом, спросил Колосов. — Неужели опять что-нибудь случилось?　

— Нет, Александр Иванович, все слава богу. Да вот дело меня одно беспокоит…　

И Гордеева рассказала ему о своих волнениях.　

Успокоив Ксению Николаевну, Колосов пообещал в ближайшие же дни все узнать. Через несколько минут он заказал разговор с почтой г. Ангарска.　

А спустя неделю на его имя пришел объемистый пакет. Рассмотрев штемпель на марке и взглянув на фамилию отправителя, Колосов, чему-то улыбнувшись, вскрыл конверт и прочел письмо:　

«Здравствуйте, Александр Иванович! Деньги Гордеевой переводил я. Буду переводить и дальше, пока не рассчитаюсь с ней до последней копейки. Никогда в своей жизни не думал я о той беде, которая шла от меня людям. Да у нас, воров, и людьми-то считали только воров. Тогда на следствии я сказал вам правду: денег и вещей Гордеевой (всего тысячи на две) хватило нам на десяток дней воровского веселья. Потом опять колония. И в колонии ни о чем не думал. Поесть бы да поспать, а работать — ни-ни, не делом вора считалось работать. В колонии-то я уж третий раз. Возможно, и до сих пор не понял бы я своей пустой и дикой жизни, да пришло мне в колонию письмо. Не знал я ни матери, ни отца, не было у меня ни одного родного человека — и вдруг мне письмо. А открыл, прочел— и стало мне это письмо самым дорогим в жизни. Сынком меня в нем обещали назвать! И кто! Перевернулось во мне что-то и понял твердо: по-старому жить нельзя. Собрал я кое-кого из воров. Прочитал письмо. Ну, кто пересмеивался и сплевывал, а кто крепко задумался. В общем, нашлись у меня сторонники, хотя и трудно было отбить их от фальшивых воровских законов. Начали мы работать за двоих, за троих с одной мыслью — досрочно освободиться и, став на честный путь, сполна отдать все потерпевшим от нас. Зарабатывать для этого на воле нужно было немало. Требовалась квалификация, и я ее получил. Недавно меня досрочно освободили. Работаю экскаваторщиком на великой ангарской стройке. И здесь даю не меньше, чем по полторы нормы… Вы, наверное, читаете и смеетесь, не верите, что Федька Фикса стал такой. Так вот, Александр Иванович, прочтите письмо, которое я вам пересылаю, и все поймете. Прошу вас письмо мне вернуть, берег его все время свято. А еще прошу не говорите Ксении Николаевне, кто посылает ей деньги. Боюсь, начнет она мне их возвращать. Придумайте что-нибудь, чтобы поверила… Бывший вор Федька Фикса, теперь экскаваторщик Федор Машков».　

С нетерпением Колосов развернул второе письмо. Оно было сильно потерто, а в двух местах даже разорвано по складкам, но аккуратно склеено узкими полосками газетной бумаги. Видно, прошло оно за несколько лет не одну сотню рук.　

«Здравствуй, Федор! Нарочно узнала твой адрес. Уж больно хотелось мне по душам поговорить с тобой. Сначала напишу, к кому ты со своим дружком залез. Может, это тебе интересно будет знать. Сама я из рабочей семьи. Отец мой, набивщик с Трехгорки, в девятьсот пятом пошел за светлую жизнь своих детей и внуков на баррикады и был убит на той же улице, где мы живем и которая зовется теперь Баррикадная. С четырнадцати лет работаю на одной фабрике — поступила туда ученицей за год до того, как началась первая мировая. Восемнадцати лет замуж вышла. Жизнь в то время была голодная и трудная. Одну за другой похоронила двух дочек — Надю и Любу. Потом сын у нас родился— Сережа. Поздно уж появилась у нас дочь Вера, та самая, три платьица и кофточку которой вы утащили. В 1941 году муж мой Николай и Сережа в один день пошли на фронт и через два месяца оба сгорели под Можайском в одном танке. Вдвоем мы остались с дочкой. Но выходила ее, ничего. Ни я, ни люди не обижаются, седьмой класс кончает, по дому мне помогает. Работаю я до сих пор. Думка у меня была одна: скопить денег и Николаю с Сережей памятник поставить. Себе с дочкой во всем отказывали, на книжку рубль за рублем откладывали. Как на грех, за три дня до вас взяла деньги с книжки — накопили сколько надо. Вот все эти деньги вы и взяли, да и вещи все хорошие. На суде ты говорил, что за десять дней поживу свою вы пропили, а я-то десять лет копила… Вот и скажи ты мне: правильно или нет вы сделали, что так поступили? Не так меня, как память Николая и Сережи вы обидели. Но не из-за этих денег я пишу. Не так мне жалко их, как тебя. При Советской власти ты родился, а волком живешь. Говорили у нас в старину: что вор, что волк. Правильно говорили. Одумайся, Федор. А одумаешься — честно свой срок отработаешь, приезжай к нам погостить. Больно хочу знать я, понял ты чего или нет. А заслужишь — и сынком тебя назову».　

С первых строк понял Колосов, кто писал Машкову. Взволнованный, он дважды прочитал письмо от начала до конца и понял, что это матерински теплое письмо, письмо человека большой и благородной души, подействовало на Машкова сильнее, чем обвинительные речи прокуроров и приговоры суда.　

И еще подумал Колосов: стоит ли скрывать от Ксении Николаевны, кто переводит ей деньги?..　