Рассказы о собаках [из сборника «Море. Тундра. Собаки»]

Друг

Житье было у Шарика на все сто. Спал он на мягком и чистом ковре, а вернее, на широком, на всю комнату, паласе. Ел вкусное и свежее, с хозяйского стола. Забот, можно сказать, никаких, разве что гавкнуть разок-другой, если кто-нибудь стукнет в дверь.

Впрочем, его лай не представлял никакой угрозы. Маленький, беленький, пушистый, с торчащими беличьими ушками, но беспородный, каких немало бегает по улице, путаясь в ногах прохожих.

Жить бы ему да жить, кататься как сыр в масле среди роскошной мебели, в тепле и уюте, но, на беду, принесли однажды к ним породистого щенка. Щен, как и свойственно уличному, вонял псиной. Он был толстолапый и неуклюжий. Красный, с вислыми ушами, из породы сеттеров.

Шарик порычал на него для порядка, дабы знал незнакомец, кто здесь главный.

С этого дня они бегали по комнате, лаяли, рычали и кувыркались. Шарик проявлял чудеса изворотливости. Он изматывал щенка своими прыжками и молниеносными укусами, а когда получал достойный отпор, то повышал голос и одерживал верх. Вообще-то он был общительным, добрым весельчаком и быстро забывал о ссоре. Когда же в миске появлялась еда — добродушию приходил конец. Шарик преображался. Он становился деспотичен и зол как волк и, несмотря на свой маленький рост, умел показать острые белые зубы.

Щенок поджимал хвост, унизительно подползал и умоляюще тявкал.

«Дай же хоть косточку», — говорили его круглые темные глазки, но Шарик был неумолим: дружба дружбой, а мое не тронь.

Щенок облизывался, и голодные слюнки текли с его обвисших губ. Только насытившись, глава дома отходил, благосклонно разрешая доесть остатки.

Вскоре Шарик уловил, что его сородича зовут Арсом.

— Арс, Арс! — подзывал хозяин и гладил подросшего пса по широкой спине.

А Шарику чертовски хотелось, чтобы ласкали его одного. Воспитанный в роскоши, он был эгоистичен и ревнив. Но хозяин почему-то не обращал на него внимания. Тогда Шарик больно укусил Арса и тотчас получил шлепка.

— Пошел вон, надоеда! — раздался грубый голос.

Так обращались с Шариком впервые, и он, покосившись, обидчиво отошел.

Теперь уже не трепали его по кудрявой шерстке, не сажали на колени, а только слышалось:

— Цыц! Не мешай! Надоел, проклятый!

Шарик, понурясь, завистливо следил, как ласкают Арса, чему-то учат и скармливают ему вкусные кусочки мяса.

Но Шарик умел все забывать и все прощать. Он снова начинал шумную игру, задирал сильного, но неповоротливого Арса.

Так прошла зима. За окном еще лежал снег, но весеннее солнце уже проникало сквозь чистые стекла, и Шарик часто лежал, пригретый теплым лучом, блаженно закрыв глаза и вытянув лапы.

Однажды он сладко посапывал, как вдруг получил сильный удар по голове. Песик вскочил, взвизгнув от боли, и хотел спрятаться под кровать, но рядом, пригнувшись к полу, стоял Арс. Глаза его хитро поблескивали, а хвост игриво вилял. Он явно предлагал игру. Шарик освирепел. Он яростно набросился на Арса. Только на этот раз ему не удалось одолеть окрепшего пса. Арс не упал на спину, как это бывало, не задрал свои толстые лапы и не заскулил, прося пощады. Он стоял, как великан, вдвое выше своего противника, глухо рычал, убирая голову, подставляя зад, который не так-то просто прокусить.

Так и не сокрушив своего обидчика, Шарик поплелся в другую комнату.

В этот же день он потерпел второе поражение. Когда брошенная колбаса упала на пол, Арс первым овладел ею. Этого Шарик стерпеть не мог. Он подбежал и тотчас поплатился. Острые длинные клыки Арса впились ему в спину. Шарик потерял опору, повис в воздухе и завизжал. Сеттер мотал его как тряпку, вытрясая последнее зло. Потом он отпустил Шарика и с жадностью съел всю колбасу.

Шарик скулил от невыносимой боли и жалобно смотрел на хозяина: мол, что же ты, человече, не заступился? Этот толстокожий обидел маленького…

Но хозяин улыбался. Ему понравилось, как Арс отделал надоедливого Шарика.

— Вот так-то, — сказал он Арсу, — давно пора, а то вымахал с теленка, а все чего-то боялся.

«Эх, дела-а, — думал Шарик, — и ничего не скажешь, никому не пожалуешься…»

Он затаил глубокую обиду и на людей, и на большую собаку, забрался под кровать и до вечера пролежал, зализывая ранки и обдумывая создавшееся положение. Но думай не думай, у кого сила, у того и власть.

Теперь Шарик стал с оглядкой подходить к миске, хотя ел во вторую очередь. Он стал реже играть, будто постарел за это время на несколько лет.

Однажды пришел хозяин и сказал:

— Ну вот что, господа барбосы. Пора вам на лето в будку. Уже тепло.

Он надел круглый ремень на шею Арса, вывел его на улицу, а вслед за ним выскочил и Шарик. Улица была собакам знакома. Они часто выходили на прогулку, но о существовании будки не знали. Хозяин смастерил ее возле сарая.

— Вот и ваш дом, сказал хозяин, прикрепил цепь и ушел.

Арс рванулся за ним. Дерг, дерг… Крепка цепочка — не оборвешь.

Тогда он попытался освободиться от ошейника. Но не тут-то было. Ноги шли, а голова оставалась на месте. Пес сел и заскулил громко, тоскливо.

Шарик помахал хвостиком: прощай! Сиди, балбес, там твое место, а я вот иду в комнату. Он обогнал хозяина.

Хозяин остановился возле двери и вдруг крикнул:

— Пошел вон! Пошел в будку!

Он оттолкнул песика ногой и скрылся за дверью. Шарик еще долго-долго просился, но никто на этот раз не открыл.

А в квартире раздавались голоса:

— Надо было и Шарика привязать, а то будет скулить под дверью. И на кой черт вообще тебе эти собаки? От них только вонь да шерсти куча.

— С Арсом на охоту ходить буду, а с Шариком не знаю что делать, мешает только.

— Тогда отдай кому-нибудь.

— Старый, не уживется. Да и кому он нужен?

— Вот пойдешь на охоту и хлопни!

Хозяин промолчал.

Шарик ничего не понял из этого разговора, но по тону догадался, что настроение у хозяев дрянь. В такой момент лучше не показываться на глаза. Он сорвался с места и побежал к сараю.

Арс встретил его радостно, осторожно тронул лапой и даже лизнул. Стало веселее. Это не то что сидеть одному и выть от скуки, двое — не один. Хоть и короткая цепь, но поиграть можно. Арс тявкнул, подпрыгнул на месте и увлек Шарика.

День был пасмурный. Веяло и теплом, и холодом, где-то в вышине перекликались кулички. Эти маленькие птички вернулись с чужбины на родину. Они пели песнь весне. На проталинах выпирала зеленая травка. Просыпалась, оживала природа, пробуждаясь от зимней спячки.

В такую пору не время предаваться унынию, и Шарик с удовольствием принял вызов. Он откатился и быстро сообразил, что Арсу не оторваться. Теперь можно допекать его сколько угодно и быть недосягаемым. Он с легкостью белки прыгнул на будку, с будки вниз — и мигом за «границу».

Арс ринулся за ним, но ошейник врезался в шею. Тогда он поскреб землю: «Ну, подойди, плутишка! Подойди. Я тебя лапой…»

Сумрак сгущался, подкрадывалась ночь, крепчал морозец, лужицы подернулись льдом, земля задубела. Утомленный беготней, сеттер свернулся клубком возле будки. Шарик повертелся-повертелся и прилег рядом. Теплая шуба большого друга согревала, и он приятно подремывал. Лишь острые ушки несли свою бессменную службу, улавливая каждый шорох, потому и появление поджарого пса Шарик встретил звонким предупредительными лаем.

Поджарый бродяга, злейший враг Шарика, был чуть выше его, задира и ловкач. Шарик не раз получал от него беспощадную трепку. Хулиган и есть хулиган, и теперь он подходил к сараю.

Арс встал и равнодушно взирал на пришельца, без малейшего беспокойства. А Шарик исходил лаем, прижавшись к его груди. Чувство локтя всегда придает сил.

Поджарый ощетинился (как-никак, а с поднятой гривой становишься внушительнее и выше). Он откинул всеми четырьмя лапами из-под себя землю и «расписался» на углу сарая.

«Ага… Красный не подходит — значит, боится. А этот пушистый пусть лает. С ним рассчитаюсь позже. До чего же эти маленькие противны — силы нет, так берут на горло».

Поджарый, подергивая носом, двинулся к будке. Пора познакомиться поближе, выяснить отношения, разнюхать обстановку и, возможно, продиктовать условия с позиции силы.

Арс стоял твердо на своих толстых лапах. Хвост его независимо поднялся.

«Ну что ж, иди, иди, — говорило все его существо, — ростом ты невелик, а что будет дальше — увидим».

Поджарый уменьшил шаг, он мерил взглядом рослого противника и делал вывод: здоров, но молод. Такой, пока не познал своей силы, неопасен. Он осмелел, подошел вплотную, не обратив ни малейшего внимания на истеричного Шарика.

Короткая церемония — нос к носу — восприятие запахов, оценка выдержки, обнюхивание спереди, сзади… Порядок. Поджарому стало ясно: салага, на такого можно и рыкнуть. Главное — побольше наглости, психологический налет, припугнуть, ошеломить противника, а это почти победа.

Бродяга круто развернулся, обнюхал угол будки, сморщил презрительно нос и вдруг наклонился к миске. Уж такого Арс не позволял даже своему лучшему другу. Жадность взяла верх над страхом. Не успел поджарый языком лизнуть, как Арс: ударил его грудью.

Бродяга упал от неожиданности, а услышан грозный рык, подскочил и рванул наутек. Чему-чему, а вовремя убегать он научился. Арс дернулся вслед, но цепь сдавила горло, и он хрипло взлаял.

Зато Шарик быстро оценил ситуацию. Он ринулся в погоню, настиг поджарого: цап, цап… «На тебе, получай, хамлюга… За хвост тебя, за зад, ух, приятно». Цап. Шарик преследовал его до угла дома. У страха глаза велики, и поджарый драпал без оглядки. Знал бы он, что за ним гонятся не двое, а лишь этот пушистый!

А Шарик ликовал. Он героем возвращался к будке, победоносно помахивая хвостом: «Вот так-то. Знай наших. Отомстил этому дохляку. Ну Арс, ну молодец. Вот спасибо… Теперь-то можно держать хвост крючком. А то каждый проходимец считает себя королем двора».

Шарик готов был облизать своего храброго друга, но Арсу было все равно. Он сразу забыл об этом незначительном происшествии.

Уже стемнело, подул пронзительный холодный ветер, и с огромного беззвездного купола полил дождь, чередуясь со снегом. Арс забрался в будку, потому как у него не ахти какая теплая шерсть, а Шарик побежал домой. Он хорошо помнил мягкий и теплый палас и вкусные запахи еды с хозяйского стола.

Шлеп, шлеп по лужам. Вот она, дверь. Шарик поскреб лапой, дал голос, подождал. Никто не открывает, а слышно, как говорят:

— Впустила бы ты его, мерзнет собака.

— А что же ты не привязал?

— Запутаются вместе.

— Ну поскулит да перестанет. Я только что прибралась, а он грязи натащит. Перебьется ночь. Переспите Арсом в будке.

В окнах погас свет, а белые хлопья сыпали все чаще. Песик поскулил еще, а потом побежал к будке.

Арс преспокойно спал, и массивная голова его перекрыла вход. Шарик потоптался в нерешительности и осторожно поставил лапы на порог лаза. Из будки тянуло приятным теплом, там можно отогреться и поспать.

Шарик тявкнул: «Пусти!»

Арс открыл глаза, губа его нервно дернулась, а это означало: «Куда-а… Убирайся прочь! Здесь и одному тесно…»

Шарик отступил: «Эх, житье собачье… Куда податься?!»

А снег сыпал, как из гигантского решета, и не было от него спасения. Он набился в шерсть, в глаза, стекал с намокших кудряшек. Шарик снова побрел к дому, лапы его тонули в холодной слякоти, к животу липла грязь, и некуда было зайти, негде отогреться.

Дверь черной неприветливой громадиной возвышалась над песиком. Он прижался к ней, низко опустил свою курносую мордашку и тоненько заскулил. Холод пробирал его до костей, живот подвело от голода. Было темно и жутко. Шарик присел в снежное месиво и стал перебирать окоченевшими лапками. Но это не согревало. Он перестал двигаться, сгорбился и задрожал мелкой собачьей дрожью.