Рассказы о собаках [из сборника «Море. Тундра. Собаки»]

Флотский

Романовы взяли щенка, когда ему исполнилось два с половиной месяца. Откровенно говоря, не хотелось мне отдавать барбосика людям, которых мало знал. Я далеко не уверен, что собак любят все.

Ну да что уж там — отдал и отдал…

Породы его мать Найда не ахти какой знатной: лайка с помесью еще бог знает кого. Но умница, каких мало встретить и среди чистопородных. Впрочем, здесь многое зависит от воспитания.

Помнится, взял я Найду четырехнедельной. Этакий маленький тепленький комочек. Три ночи щенок жалобно скулил, скучая по матери. Возьму в руки — успокоится, отпущу — плачет. Дитя и только. А уж с тряпкой да бумажкой походил я по комнате, однако не бил. А вот так: лишь присядет — хвать и на улицу. Приучил. Подросла, и тут началось чистое бедствие. Забыл спрятать ботинки, глядишь — сгрызла. Скатерть потянула — обед на полу и осколков куча. Не обижал: сам виноват, не будь раззявой. Воспитываешь щенка, себя воспитывай. Словом, концерты устраивать Найда ох как умела. Но и это прошло с возрастом. С семи месяцев я ее воспитывал по всем правилам науки. А уж отплатила она мне сторицей.

Сам Романов Василий Степанович — человек степенный. Как-никак, главный бухгалтер. Низкого роста, с брюшком и лысинкой — добряк и флегматик. Он же кассир, счетовод и вся бухгалтерия маленького поселка. За него я был спокоен: если уж не будет пользы, не будет и вреда. А вот супруга его — истинный дьявол, не в обиду женщинам будет сказано. Холерического темперамента, влюбленная в своих кошек и ни в кого более.

Детей у Романовых не было, и я тешил себя надеждой, что мой щен найдет в этой семье если уж не любовь, то по крайней мере уважение.

Но увы…

Дали щенку имя, как и водится в любом человеческом обществе. Но какое имя, на смех курам. Пупс. Иное дело — такая кличка породе терьеров, болонок, ну стерпела бы такса, а для лайки, почти овчарки, даже оскорбительно.

Не долго Пупс прожил в комнате. После первых лужиц, что он по ребячьей несмышлености позволил оставить на ковре, его выдворили в коридор. И долго еще Пупс слышал визгливый голос хозяйки и тихий баритончик хозяина. Потом баритончик смолк, а визгливый голос все еще разносился по всей комнате, проникал в коридор, вылетал на улицу. Скули не скули, думал Пупс, никто не пожалеет.

Только не в его характере сидеть без дела, тем более что режутся зубы. Кажется, вот подходящий предмет с высоким каблуком… Возьмем. Поиграем, погрызем… И Пупс самозабвенно увлекся этим занятием. Скрипнула дверь. Сильный пинок — и, перевернувшись, Пупс заскользил в дальний угол. С Душераздирающим визгом легче перенести боль в боку. Пупс визжал как поросенок.

— И поделом тебе, псина, — еще визгливее был голос хозяйки. Ее не перевизжишь.

И щенок смолк. Ничего, думал он, заживет как на собаке.

Побыть бы одному, продумать свое положение. Но в коридор вышла кошка. Пушистая, прилизанная, откормленная. Она надменно выгнула изящную спину и хотела пройти мимо. Но не тут-то было. Пупс вспомнил старые обиды. Правда, царапаться мы не умеем, но попробуем припугнуть:

— Гав! Гав!

Ага, выгнулась дугой!

— Пшик…

Шипи, шипи — не испугаешь.

— Гав! Гав!

Пятишься?! То-то. Это тебе не комната.

— Гав!..

Кошка прыгнула на подоконник. Пупс осмелел и залился звонким торжествующим лаем. Дверь скрипнула, и снова пинок. Пупс взвизгнул не столько от боли, сколько от обиды. Дверь скрипнула еще, и появился хозяин.

Тихий баритончик. Визгливый голос.

Веревка на шее.

И угол дома…

Туда дернемся — веревка, сюда — веревка. Ляжем, поскулим, авось кто пожалеет. А рядом ходят, бегают, летают. И вода. Много воды, синяя-синяя, там плавают птицы. Вот бы побегать, полетать и поплавать. Но веревка не пускает. И Пупс опять заскулил.

Когда я увидел щенка, изнывающего под открытым небом без воды и пищи, мелькнула мысль забрать его. Но в тот день я получал расчет, и портить отношения с главным бухгалтером не хотелось.

«Получу деньги — выкраду щенка», — подумал я и пошел в контору.

Завертелся, торопясь на уходящий катер, забыл про Пупса и уехал. В конце концов, он же не беспризорный.

Найду свою я оставил Коле Козлову, хорошему товарищу, охотнику-любителю. За нее я был спокоен. Козлов любил собак.

Четыре года прожил я на материке, больше не выдержал. Холодно на Севере, да, видать, крепко привязывает людей скупая на ласку природа. Заскучал по своему острову. Захотелось мне увидеть Найду, взять ружье, выйти в горы. Упасть в увядшую траву и лежать, лежать, вдыхая свежий осенний воздух, наслаждаться золотым дождем листопада и смотреть в голубую даль неба. Люблю Север, привык к нему. И не жить мне без него. Душа просит вольного ветра.

Всю дорогу я думал о том, как встретит меня Найда. Узнает ли?

Высадившись на берег курильского острова, я будто на крыльях полетел к Коле Козлову.

Представьте мое огорчение, когда я увидел увесистый замок на его двери, а сосед сообщил мне:

— Уехал. Почитай, уже год, как уехал. А свою собаку, кажись, с собой взял.

— Здесь ли Василий Степанович? — спросил я, не зная почему. Ведь мы не были друзьями с бухгалтером.

— Тоже уехал, уже пару годков будет, — ответил он и добавил: — Пес его, Флотский, там, на берегу, все еще ждет своего хозяина. Юродивый. Плавает, глупышей ловит, ни с кем не якшается. Помешался, видно.

— Какой это Флотский? — не сразу сообразил я.

— Да тот, что Пупсом звался. Жаль собаку. Когда они уезжали, вещи к катеру переносили, пес-то, гляжу, обувку старую тащит. Тоже на катер хотел, с ними, значит. А она-то его этой обувкой по голове, по голове. Уж не обижала бы на прощанье. Катер отошел от причала, а пес за ними вплавь… Не знаю уж, как и вернулся. Только с той поры так и живет на берегу. Потому и прозвали Флотским.

Закончив свои дела, я помчался на берег. Очень хотелось увидеть Пупса-Флотского.

Собаку я увидел сразу. Пупс сидел на песчаном берегу и смотрел в лазурную даль Тихого океана. Он был очень похож на свою мать Найду, только выше, плотнее. Окрас темно-коричневый, уши торчком. Ну Найда и Найда.

Я тихонечко подошел к нему:

— Пупс! Пупс! Здравствуй, Пупс!

Пес и не посмотрел на меня.

Я протянул руку, погладил. Никакой реакции. Я свистнул. Пес не шелохнулся.

Глух, догадался я. Оглохла собака. От воды оглохла.

— Флотский, Флотский… Эх ты, Флотский. Что думаешь ты о людях?

Я гладил пса и вспоминал Найду.

…Однажды на медвежьей тропе я поставил петлю. Прием, не достойный охотника, но на севере острова медведи ходят к берегу моря группами, и слишком велик соблазн, чтобы не поставить петлю. Грешен, но хотелось проверить, попадет ли. Из трехмиллиметрового троса сделал «восьмерку» и два свободных конца растянул по обе стороны тропы, крепко привязал их за стволы кедрача. Трос предварительно проварил в хвое, чтобы уничтожить запах смазки.

Наутро пошел проверить. Добрался до тропы. На подходе к месту, где должна стоять петля, Найда вдруг ощетинилась и скрылась под ветвями кедрача. Я вскинул ружье и осторожно пошел на лай.

Вот и вывороченные с корнями первые кусты. Где же зверь? Найда голосит где-то рядом, но заросли такие густые, что в двух шагах ничего не видно. Лай, неистовый злобный лай собаки — и ничего больше, даже ветка не шелохнется.

«Все. Готов, — подумал я. — Видно, рвался, и петля затянулась на шее».

Медведь не может притворяться в такой критический момент. Бывает, перед собакой смотрит-смотрит в сторону с безразличным видом, для того чтобы вмиг сделать рывок и поработать когтями. Но раненый… перед человеком…

Что же делать? С ружьем в руках по чаще не пробраться. Не стоять же истуканом, когда собака лает, зовет. Раздвинул кусты. Не успел сделать и шага, как передо мной поднялся зверь. Я отшатнулся, запутался в кедровых лапах и упал. Ружье зацепилось, отлетело в сторону.

Испугался ли я, нет ли — не знаю. Но бессилие перед лицом смерти почувствовал.

Открытая пасть медведя настолько приблизилась, что я ощутил горячее, смрадное утробное дыхание, когтистые лапы чуть-чуть не доставали до моей груди. Петля перехватила медведя через плечо под правую лапу и держала зверя надо мной, разъяренного, с налитыми кровью и ненавистью глазами.

Сзади на медведя наседала Найда. Она храбро хватала его за «штаны», дразня и отвлекая. Один бог знает, как ей удавалось отскакивать от могучей лапы хищника.

Говорят, что на спине нет ног. Неверно. Жить захочешь — поползешь и на спине. Я полз. Из-под носа взбешенного медведя вытащил ружье.

Собака тогда спасла мне жизнь.

…Шло время. Каждый день я встречал Пупса. Впрочем, Пупсом его никто не звал. Звали Флотским. Только Флотскому это было безразлично. Он ничего не слышал. Он жил, замкнувшись в себе, и не было ему дела до нас, людей. И все же однажды он вильнул мне хвостом в знак приветствия. И пошел за мной по берегу. Лучше бы он оставался равнодушным к моим ласкам. Как я проклинал себя за то, что позволил себе взять глухую собаку на охоту!

Я шел по берегу, высматривая у прибойной полосы уток-каменушек. Флотский бежал сзади. Злополучный нырок выплыл из-за камня и одновременно с выстрелом нырнул. Флотский прыгнул в воду.

— Нельзя! Назад! Назад! — кричал я.

Крупная зыбь наваливалась на прибрежные камни, разбивалась, поднимая фонтаны брызг, кружилась в водовороте, с грохотом и пеной откатывалась назад. Флотского накрыло гребнем волны, но он вынырнул из-под наката и выплыл на пологие волны. Нырок — целехонький, невредимый — работал лапками возле собаки. Щелкнули зубы, сомкнулась пасть, а нырка нет. Он точно выдержал расстояние и нырнул под носом у собаки. Вынырнул далеко впереди. Стрелять нельзя — мешает Флотский. Для него уже не существовало ни берега, ни охотника — только нырок. Флотский плыл, то кружась, ожидая, где вынырнет утка, то устремляясь в погоню. Вскоре я потерял утку и собаку из виду. Они исчезли в синеве океана.

Я не уходил со скалы до темноты. Четыре или пять часов, полных ожидания и беспокойства, провел я на берегу, проклиная себя за промах, за то, что погубил собаку, которой и без того жилось несладко.

На следующий день я решил пройти по берегу. Каково же было мое удивление, когда я увидел Флотского!

— Флотский! Флотский! — радостно крикнул я.

Но Флотский не шелохнулся. Ему не было до меня никакого дела. Он сидел у кромки прибоя, возле маленького пирса, и смотрел в океан, туда, где скрылся его хозяин.

Верный пес ждал.