Рассказы о трех искусствах

I. Давным-давно

Почти сто лет тому назад жила в Испании маленькая девочка. Как все девочки, она любила гулять с отцом. И, конечно, когда она узнала, что отец собирается пойти посмотреть пещеру, ей захотелось, чтобы он взял ее с собой.

Пещеру случайно обнаружил охотник. Преследуя зверя, он заметил, что под грудой камней было, видимо, какое-то отверстие. Когда произошел обвал? Что скрывалось под камнями? Никто не знал. Столетия или тысячелетия пролетели над молчаливыми хранителями тайны?..

Отец девочки, которого звали Марселино де Саутуола, был археологом, и ему, естественно, хотелось узнать об этом еще больше, чем всем остальным. Он решил проникнуть в пещеру. А девочка решила его сопровождать. И так как оба решения были приняты твердо, то, после долгих споров, они отправились вдвоем.

Глубоко-глубоко внутрь горы вдавался таинственный подземный замок. Каменные коридоры сменялись залами. Было немного жутко в этих пустых, никому не известных местах. Археолог зажег свечу и полез в один из темных закоулков пещеры. Девочку он с собой не взял, и это ее не огорчило: закоулок выглядел довольно страшным, потому что в нем совсем ничего не было видно. Она осталась в зале, где тоже не слишком-то приятно чувствовала себя в одиночестве. Но страха никак нельзя было показывать: отец назвал бы ее трусихой, а главное, не взял бы ее с собой в следующий раз. Чтобы отвлечься, она занялась осмотром пещеры и подняла глаза к потолку.

Гулко прокатился в подземных коридорах ее отчаянный крик. Испуганный отец выбежал из своего закоулка и бросился к девочке.

— Что с тобой? Что случилось?

— Зверь, зверь! — кричала девочка.

— Где зверь? Какой?

— Там! — показала она на потолок.

Изображение громадного животного, покрытое отложениями извести, тускло светилось в полумраке пещеры. Длинная шерсть свисала с его груди и хвоста. Это был зубр. А вокруг него еще другие зубры, быки, кабаны, козлы стояли и лежали в самых различных позах...

Так впервые, совершенно случайно, была открыта живопись древнекаменного века.

Стадо бизонов в пещере Альтамира. Испания.

Много тысячелетий тому назад, когда первобытные люди жили в пещерах, они занимались охотой на диких зверей и сбором съедобных растений. Часами сидел в засаде или около ямы-ловушки первобытный охотник, подкарауливая животное и попутно наблюдая за ним. Он очень хорошо изучил вид и повадки всех зверей, с которыми ему приходилось встречаться.

Когда мы смотрим на эти немые следы бесконечно далекого прошлого, нас невольно поражает умение художника правдиво изобразить главное, существенное в облике животного. Наложением более светлых и темных красок переданы округлые формы туловища. Отдельные штрихи подчеркивают длинную, свисающую шерсть. А ведь в распоряжении художника были всего две краски: красно-коричневая и черная — охра и марганец, минералы, добытые в земле...

Как-то даже не верится, что эти рисунки сделаны тогда, когда в руках у человека были лишь простые каменные орудия и он совсем недавно научился добывать огонь...

Охота на оленей. Наскальная живопись. Испания.

Тридцать тысяч лет тому назад в Сибири, недалеко от того места, где сейчас стоит большой город Иркутск, находилась стоянка древних охотников. Здесь не было пещер, и люди строили свои жилища из тяжелых каменных плит. Они жарили на кострах мясо убитых животных, а шкуры скоблили, чтобы сделать теплую одежду или подстилку, заменявшую постель.

Сколько лет они провели здесь? Что случилось с ними: ушли ли они на другое место, погибли ли в результате нападения? Кто знает... Это было так давно!

Но когда археологи раскопали эту древнюю стоянку, они нашли множество интересных вещей.

Среди остатков жилищ, груды костей животных и разнообразных орудий из камня, кости и рога лежали маленькие костяные фигурки птичек с длинными шеями и распластанными крылышками. Даже сейчас видно, что это утки или гуси и что они летят.

Сибирские охотники каменного века поняли, что можно изобразить зверя или птицу не только красками на плоскости, как это делал испанский охотник. Им захотелось сделать такие изображения, которые можно ощупать, осмотреть с разных сторон, то есть создать фигуру, имеющую объем.

Тридцать тысяч лет пролежали в земле костяные птички. Возьмите в руки одну из них. Может быть, вы сумеете сделать птичку лучше. Но, наверное, сердце древнего скульптора переполнялось торжеством и гордостью, когда он смотрел на это созданное им подобие живого существа.

Так в каменном веке родились и живопись и скульптура.

Есть в Свердловской области большое торфяное болото. Когда-то оно было озером и на его берегу жили люди.

Археологи раскопали одно из таких древних поселений, относящееся к III—II тысячелетию до нашей эры.

В слое торфа среди других предметов они нашли вырезанную из рога голову лосихи.

Лосиха внимательно и настороженно всматривается в какую-то неведомую опасность, ее ноздри раздуваются от легкого дыхания.

Трудно поверить, что человек, создавший эту замечательную скульптуру, пользовался только острым каменным орудием. Не знаешь, чему больше удивляться: терпению и трудолюбию нашего далекого предка или его наблюдательности — ведь именно такой он много раз видел лосиху сквозь узоры веток, притаившись в засаде и подстерегая чуткого зверя.

Первобытные люди умели изображать зверей и птиц. Но вот человек у них не получался. Такая задача была им еще не по плечу.

Когда они пытались изваять человеческую фигуру, она выходила или совсем плоской, или, наоборот, неуклюжим обрубком, лишь отдаленно напоминающим человека.

Все было еще впереди...

Голова лосихи из Шигирского торфяника. Западная Сибирь.

Раскаленное небо над жгучим песком. Горячий ветер, не знающий, что такое прохлада.

Ничто не нарушает тишины. Никто не проходит по улицам. Молчат каменные громады жилищ странной, непривычной формы. Они сильно расширяются книзу, на плоских крышах — отверстия вертикальных ходов, ведущих вглубь. В этих жилищах спят мертвым сном вельможи Древнего Египта. Они спят давно — около пяти тысяч лет. Сбоку в гробницу есть еще один вход. Он ведет в небольшую комнату. Через него приходили когда-то родственники умершего. Они ставили здесь сосуды с освежающими напитками, складывали принесенные с собой цветы, хлеб, мясо и фрукты. Они верили, что безмолвный обитатель гробницы продолжает жить особой, загробной жизнью, что там, как и здесь, ему нужны еда и питье, одежды и украшения. И они исполняли свой долг, чтобы умершие ни в чем не могли упрекнуть своих близких.

Потом они уходили.

Город мертвых снова погружался в неподвижную раскаленную тишину.

Пролетели тысячелетия. На древней египетской земле возникали и исчезали государства. Гремели войны, лилась кровь, разрушались и снова строились дома. Но молчаливые гробницы стояли, как прежде, в стороне от людей и жизни. Никто уже не приходил навещать их обитателей, никто не знал и не помнил, что скрывают толстые каменные стены.

Забвение, пыль и песок похоронили уже давно ушедшее прошлое. Оно стало глубокой историей...

Город мертвых. Долина царей.

Пирамида Хеопса в Гизе.

Внезапно в вековой мрак гробницы ворвался яркий солнечный свет, и вместе с ним вошли люди. Вошли... и в ужасе замерли на пороге. Из глубины помещения сверкнули две пары блестящих глаз...

На каменных тронах с высокими спинками неподвижно и прямо сидели два человека. Бронзово-загорелое мускулистое тело мужчины было прикрыто короткой белой одеждой, напоминающей передник. Правую руку он прижимал к груди, левая лежала на коленях.

Узкое белое платье тесно облегало женщину. Синие, голубые, красные бусы пестрели на ее шее. Пышные черные волосы были перехвачены надо лбом широкой цветной повязкой. Словно вышедшие из тьмы тысячелетий, они смотрели широко раскрытыми, светящимися глазами на обезумевших от ужаса людей...

Миг — и судорожно сжатые руки уже занесли кирки для удара, чтобы уничтожить страшное наваждение. Рабочие-арабы — раскопщики французского ученого Мариэтта — не изучали древней истории. Для них странная чета была несомненным порождением шайтана.

С большим трудом Мариэтту удалось успокоить рабочих и спасти прекрасные творения древнего мастера.

Исследованием города мертвых археологи занялись более ста лет назад. Зная верования древних египтян, они искали в гробницах все то, что окружало умерших при жизни, — одежду, украшения, предметы обихода. Найти эти вещи, изучить их, поместить в музеи — значило узнать много интересного и важного о жизни давно ушедшего народа, о его культуре и искусстве.

В музее города Каира хранится много находок, сделанных при раскопках. А начало этому музею положил французский ученый Мариэтт, приехавший в Египет в 1849 году и сделавший замечательные открытия в городе мертвых.

Мариэтт обратил внимание на то, что задняя стена комнаты в гробнице заложена каменной плитой в форме двери. Когда рабочие разламывали эти «ложные двери», за ними иногда обнаруживался совсем маленький, тесный тайник. Чаще всего он оказывался пустым: грабители богатых гробниц проникали в него еще в древности. Но однажды произошло то, что так испугало рабочих Мариэтта. Мертвые глаза древнеегипетских вельмож блеснули в лучах солнца, впущенного в гробницу людьми.

Рахотеп и Неферт.

Почти за тридцать веков до нашей эры умерли царевич Рахотеп и его жена Неферт.

Длинная процессия родственников и друзей шла за жрецами и плакальщиками к месту последнего успокоения супругов — вновь выстроенной гробнице в городе мертвых. Сюда вернутся потом двойники умерших — Ка, чтобы, вселившись в тела и оживив их, жить вечной жизнью.

Так верили древние египтяне. Они стремились найти способ сохранить тело умершего, пропитывая его разными веществами, предохраняющими от тления. Ведь если тело истлеет, Ка не найдет себе пристанища. Однако все способы были тогда еще ненадежными, тело сохранялось недолго.

Прочным и вечным жилищем двойника могла служить статуя, поставленная в темный, скрытый от всех тайник.

Но для того чтобы Ка не ошибся, чтобы он узнал свое жилище, статуя должна была быть точным портретом умершего.

Те, кто встречал их когда-то во дворце фараона, вероятно, сразу узнали бы гордого царевича Рахотепа и его красавицу жену Неферт. Она сидела в своей гробнице совсем такая же, какой была при жизни, — надменная и нарядная, украшенная драгоценными ожерельями и надушенная благовонными маслами.

Чтобы достичь такого полного сходства, чтобы сделать эти портретные статуи, предназначенные для вечной жизни, настоящим подобием людей, древнеегипетский скульптор не упустил ни одной детали.

Изваяв фигуры из камня известняка, он раскрасил тело мужчины в цвет темного загара, а женщины — в более светлый, желтоватый тон. Он тщательно передал красками надетые на них украшения и для оживления лиц вставил глаза: белок он сделал из непрозрачного белого камня — алебастра, а зрачок — из горного хрусталя.

Вот уже около ста лет царевич Рахотеп и его супруга сидят не в тесном тайнике гробницы, а в светлом зале Каирского музея. Все так же удивительно свежи краски на статуях, и странную, неестественную жизнь придают лицам сверкающие глаза. Фигуры застыли в своих торжественных позах на века и тысячелетия.

Окончилась битва. Мертвые остались на опустевшем поле. Живые уходили. Может быть, для них было бы лучше лежать рядом с погибшими, потому что смерть была легче, чем ожидавшая их судьба...

Великий фараон возвращался из похода. Измученные, связанные друг с другом, тянулись за победоносным войском десятки тысяч пленников. Казалось, эта бесконечная вереница не кончится никогда.

Могучему Египту было нужно много рабочих рук, чтобы рыть каналы, качать в палящий зной воду на поля и добывать камень в каменоломнях. Возить на себе огромные глыбы к месту постройки храмов и высекать в скалах гробницы фараонов тоже будут пленники.

По дорогам Египта мчались колесницы, по Нилу плыли барки. Все они были нагружены трофеями. Тускло поблескивали слитки золота и серебра. Синими, зелеными, красными оттенками отливали огромные куски самоцветного камня. Барки оседали под тяжестью могучих стволов прочного строительного дерева. Драгоценные смолы источали аромат. В клетках кричали и метались редкие птицы и звери.

Жрецов верховного покровителя Египта, бога Солнца Амона, ожидали богатые дары.

Давно, еще при деде нынешнего фараона, начали строить на берегу Нила грандиозный храм этого бога. Никто и никогда не возводил раньше таких высоких зал, огромных дворов, мощных башен и гигантских статуй. Чтобы поддерживать тяжелые каменные балки потолков, нужны были целые ряды могучих колонн. Древний Египет — родина колоннады.

Для этого храма и предназначались новые, драгоценные материалы, которые везли на колесницах и барках.

Колоннада храма Амона в Луксоре.

Колонны храма в Луксоре.

Медленно и величаво катились воды Нила. Замер шум дня, спал томительный зной. Разбросанные по темному небу звезды причудливо мерцали, отражаясь в водах священной реки. Зодчий шел по берегу. Он очень устал. Дневные впечатления теснились в его памяти. Снова и снова он мысленно проходил по залам недостроенного храма, между рядами каменных стволов, слышал грохот тяжелых камней и многоголосый людской шум.

Здесь было пустынно и тихо. Под звездным небом покачивались пышные верхушки пальм. У самой воды шелестели густые заросли тростника — папирусы. На некоторых стеблях распускались цветы, другие были еще покрыты бутонами.

Зодчий долго всматривался при лунном свете в знакомые очертания растений. В его сознании рождались еще неясные замыслы. Каменные подпоры храма принимали форму пальм. Их пышные вершины, окаменев, несли на себе балки. А двор храма обступали связанные в пучки стебли папирусов, покрытые цветами и бутонами, только выросшие до сказочно огромных размеров...

Храм строился много лет. Зодчий умер, и его место занял другой. Десятки тысяч рабов погибали на изнурительных работах. Их никто не считал. На место умерших пригоняли новых, и храм все строился и рос, утверждая несравненное могущество фараона и всесильных богов.

Человек казался в храме совсем маленьким. У входа его встречали фантастически огромные, достигавшие свыше двадцати метров статуи фараона. Застыв в своем каменном спокойствии, они взирали с недосягаемой высоты на людей, которые шевелились у их ног, подобно жалким букашкам. Позади статуй вздымались широкие башни — пилоны, сверху донизу покрытые рельефами. Высеченные в камне, а затем раскрашенные яркими красками, очертания всех фигур слегка возвышались над фоном. Такое изображение называется рельефом. В центре высилось колоссальное изображение фараона. Бешено скачущие кони несли его колесницу. Он целился из лука в убегающих врагов. Их крошечные фигурки казались жалкими карликами перед гигантом-победителем.

В ослепительных солнечных лучах сверкали краски бронзово-загорелого тела фараона, белоснежной одежды, разноцветных ожерелий, браслетов и голубого металла оружия. Целая летопись походов и побед смотрела со стен.

Все три искусства — архитектура, скульптура, живопись — объединялись, чтобы потрясти воображение каждого, кто вступал в ворота храма. За воротами находился громадный двор. Словно в зарослях папирусов на берегу Нила, его обступали связанные пучками стебли с цветами и нераскрывшимися бутонами.

Действительно ли один из строителей храма решил использовать для колонн формы растений, увиденные в природе? А может быть, последовательная мысль поколений мастеров превратила опорный столб в пальму, стебель лотоса или пучок папируса? Кто знает... но хрупкие стебли и нежные тонкие лепестки цветов, превратившись в камень, увеличились в тысячи раз. И человеку, стоявшему рядом с этими чудовищными растениями, казалось, что сам он стал снова маленьким, как в сказке.

А между колоннами снова встречали пришедшего огромные статуи фараона. Одинаковые, они обступали человека со всех сторон, словно без конца повторяя ему: «Фараон могуч, он живой бог на земле, никто не может противиться его власти».

В главном зале храма, слабо освещенном расположенными под самым потолком окнами, выступали из мрака больше сотни колонн, целый лес колонн, со стволами такой толщины, что пять человек с трудом могли охватить каждый из них. И на раскрашенных рельефах, покрывавших колонны и стены, снова и снова повторялись сцены битв, побед, фигуры фараонов и рабов.

На одном из рельефов фараон приводит пленников и подносит трофеи какому-то другому царю, фигура которого так же велика, как его собственная. Только на короне сияет большой диск, а в руках — что-то вроде креста с рукояткой в виде петли. Это и есть тот, в честь кого построен храм, — бог Солнца Амон Ра. В руках он держит знак жизни, а диск на его короне изображает Солнце.

В самой глубине храма, позади колонного зала, хранится статуя бога. Она стоит в скрытом от всех святилище, в священной ладье, в которой, как считали египтяне, Солнце совершает свой путь по небу. Только в редких случаях, во время больших праздников, жрецы выносят ладью к народу. Но и тогда Амона не могут увидеть глаза непосвященных— ладья скрывает его от их взглядов. А в остальное время жрецы прячут бога в громадном, мрачном, таинственном и недоступном храме...

Фараон Рамзес II поражает врагов. Рельеф.

Кануло в вечность могущество фараонов. Только памятники их былой славы — огромные сооружения египетских зодчих — по-прежнему гордо высились на берегах священной реки. А по другую сторону Средиземного моря уже расцветало новое, молодое искусство.

Сядем в устье Нила на древнеегипетский корабль, похожий на большую лодку, и под равномерный плеск весел поплывем по голубым волнам на север — к берегам Эллады.

Среди бесчисленных островов, густо рассыпанных по Эгейскому морю, есть небольшой остров Делос. Предание называет его родиной Аполлона и Артемиды. Почитатели бога и его сестры часто посещали остров. Над жертвенниками струился дымок благовонных курений, лилась кровь жертвенных животных, в тени платановых и оливковых деревьев отдыхали сотни усталых паломников.

Прошло больше двух тысяч лет. Разрушились алтари и храмы, давно умерли почитатели древних богов. Археологи упорно копали землю в священном для древних греков месте. Они искали остатки давно отшумевшей жизни.

Во второй половине прошлого века их трудолюбие было вознаграждено, хотя найденная ими статуя женщины сильно пострадала от времени.

Ее лицо было повреждено. Отсутствовали ступни ног и нижний край одежды. Правая рука была обломана до самого плеча, а от левой сохранилась только кисть.

Удивительным казался поворот фигуры: вся верхняя часть тела была обращена в одну сторону, а ноги круто повернуты в другую. Сильно согнутая в колене правая нога словно делала большой шаг или даже прыжок. Складки одежды, хотя и обломанные внизу, несомненно спускались ниже ступней женщины — как будто вся фигура парила в воздухе.

Правильные крутые завитки, похожие на волны, падали на лоб из-под плотно облегавшей голову повязки. Слегка приподнятые уголки губ таили чуть заметную улыбку.

Здесь же, неподалеку, нашли отдельные обломки статуи и часть колонны, на которой высоко вознесенная фигура женщины вырисовывалась на фоне неба. Это был памятник летящей богини Ники,[1] воздвигнутый в честь победы в VI веке до нашей эры.

Именно в VI веке древние греки изображали волосы в виде параллельных, симметрично расходящихся волн, а приподнятыми уголками губ стремились передать радостную улыбку. И хотя греческим скульпторам того времени еще многое не удавалось, они уже ставили перед собой очень смелые задачи. Автор Ники, стоящей на высокой колонне, сделал ее так, чтобы ступни ног совсем не касались опоры. Он только складками длинной одежды соединил фигуру с пьедесталом. Желая показать стремительность полета, скульптор придал ногам богини странное положение, напоминающее не то движение человека, который опускается на колени, не то прыжок, а вернее, и то и другое вместе.

Для глаз современного человека эта удивительная статуя кажется наивной, хотя и скульптору нашего времени нелегко изобразить фигуру летящей. Но искусство греков VI века еще не знало ничего подобного. И когда они смотрели на высоко поднятую крылатую фигуру, им представлялось, что богиня победы несется над головами людей в стремительном полете...

Статуя летящей Ники.

Прошло еще сто лет. Много событий видели за эти годы голубые небеса Эллады. Отшумели кровопролитные войны с полчищами персов. Маленькие греческие города-государства, занимавшие иногда всего лишь небольшой островок, объединились в могущественный Морской союз, во главе которого стоял самый сильный, самый богатый и самый прекрасный в Греции город — Афины.

Путешественники, плывущие в Афины, еще издалека видели золотую точку, горящую в ослепительно синем небе. Это позолоченный наконечник копья гигантской статуи богини Афины Воительницы, высоко вознесенной над городом.

В героической борьбе с войсками персидского царя греки отстояли свою родину и восстановили лежавшие в развалинах города. А в память былого и в благодарность покровительнице Афин — богине Афине — поручили знаменитому скульптору Фидию воздвигнуть на самом высоком месте статую богини.

Холм, на котором стоит статуя, называется Акрополем. Здесь с почти сказочной быстротой после победы над персами были созданы постройки, которые один древний писатель называет «исключительными по своему величию и несравненными по красоте и прелести очертаний». Стены Акрополя круты и обрывисты. Широкая зигзагообразная дорога вела от подножия холма к единственному входу — пропилеям — между двумя симметричными крыльями стройных колоннад. Но, прежде чем войти в эти величественные мраморные ворота, каждый путник невольно оборачивался направо.

Там, на высоком пьедестале древнего бастиона, некогда охранявшего вход в Акрополь, высится храм бескрылой богини победы Ники. Легкий, воздушный, необычайно прекрасный, он выделяется своей белизной на синем фоне неба. Благодаря тому, что искусный зодчий поставил его наискось по направлению к дороге, он виден и спереди и сбоку. А оттого, что каменное подножие чудесного мраморного храмика достигает высоты девяти метров, он не кажется маленьким. Внутри стояла статуя Победы. Афиняне изобразили ее бескрылой, чтобы она не покинула город, одержавший неслыханную победу над персами. Лишенная крыльев, богиня не могла больше летать и должна была навсегда остаться в Афинах, отныне непобедимых.

Сразу же за пропилеями гордо высилась та самая Афина Воительница, копье которой приветствовало путника издалека и служило маяком для мореплавателей.

Надпись на каменном пьедестале гласила: «Афиняне посвятили от победы над персами».

Это означало, что статуя была отлита из бронзового оружия, отнятого у персов в результате побед, одержанных в греко-персидских войнах.

Но никто не смог бы долго задержаться, чтобы рассмотреть всю вереницу статуй, обступающих путника с обеих сторон. Не смог бы потому, что каждого неотразимо влечет стоящее в глубине площади чудо — самое прекрасное создание греческой архитектуры, храм Афины Девы, Парфенон.

Он стоит не в центре площади, а несколько сбоку, так, что можно сразу охватить взглядом и передний и боковой фасады, понять красоту храма в целом.

Со всех четырех сторон его окружают стройные колоннады. Между беломраморными стволами видны просветы голубого неба. Весь пронизанный светом, он кажется воздушным и легким. На белых колоннах нет ярких рисунков, как в египетском храме. Только продольные желобки (каннелюры) покрывают их сверху донизу и заставляют казаться выше, стройнее.

Тому, кто видел в Египте храм Амона Ра, греческий Парфенон может показаться маленьким. Ведь его длина всего семьдесят метров, а ширина немногим больше тридцати. И колонн здесь не сотни, а только по восемь спереди и сзади и по семнадцати по боковым сторонам, и высотой они почти вдвое ниже тех, которые создал египетский зодчий.

Но красота и величие в архитектуре совсем не обязательно связаны с гигантскими размерами.

Строители Парфенона, Иктип и Калликрат, продумав каждую мельчайшую деталь, создали здание, поражающее своей удивительной соразмерностью, предельной простотой и чистотой всех линий.

Своей стройностью и легкостью колонны обязаны тому, что они чуть-чуть сужаются кверху. В средней части ствола, совсем незаметно для глаза, они утолщаются и кажутся от этого упругими, прочнее выдерживающими тяжесть каменных балок.

Пройдут века.

Многое изменится в мире.

Но и тысячи лет спустя будут учиться у древних греков архитекторы всех времен и народов. И на улицах любого города можно будет увидеть стройные силуэты греческих колонн.

Ни одна из статуй на площади Акрополя не подавляет своими размерами. Даже гигантская бронзовая Афина намного меньше тех изображений фараонов, которые поражают входящего в храм Амона Ра. Она выделяется не размерами, а тем, что стоит на самой высокой точке холма, вонзая свое длинное копье в голубизну неба.

ИКТИП И КАЛЛИКРАТ. Парфенон.

Здесь, как и в Египте, объединяются все три искусства, но совсем по-иному.

На фронтонах[2] Парфенона собрались боги Греции: громовержец Зевс, могучий властитель морей Посейдон, мудрая воительница Афина, крылатая Ника. А на мраморных плитах фриза[3] совершают свои подвиги герои греческих мифов.

Фигуры скульптурного греческого рельефа не плоские, как в Египте. У них есть объем и форма человеческого тела. От статуй они отличаются только тем, что обработаны не со всех сторон, а как бы сливаются с фоном, образуемым плоской поверхностью камня.

Легкая расцветка оживляет мрамор Парфенона. Красный фон подчеркивает белизну фигур, четко выделяются синевой узкие вертикальные выступы, отделяющие одну плиту фриза от другой, ярко сияет позолота.

А позади колонн, на мраморной ленте, опоясывающей все четыре фасада самого здания, изображена праздничная процессия. Здесь почти нет богов. Сами люди, запечатленные навеки в камне, движутся по двум длинным сторонам здания. Они соединяются на восточном фасаде, где происходит торжественная церемония вручения жрецу одеяния, сотканного афинскими девушками для богини. Каждая фигура характерна своей неповторимой красотой. А все в целом точно отражает подлинную жизнь и обычаи древнего города.

Действительно, раз в четыре года в один из жарких дней середины лета в Афинах происходило всенародное празднество. Оно носило название Великих Панафиней. В нем принимали участие не только все граждане Афинского государства, но и множество гостей.

В длинных белых одеждах шли жрецы и должностные лица, глашатаи громко славили богиню, музыканты наполняли радостными звуками еще прохладный утренний воздух. Всадники с трудом сдерживали горячих коней. По зигзагообразной панафинейской дороге, вытоптанной тысячами людей, поднимались на высокий холм Акрополя жертвенные животные, предназначенные для заклания.

Легкий ветерок развевал яркую ткань желто-фиолетового одеяния, которое несли в дар богине Афине знатные девушки города. Целый год они ткали и вышивали его. Другие девушки высоко поднимали над головой священные сосуды для жертвоприношений. Но в процессии нет ни одного из тех, чьи руки высекали и обтесывали мраморные плиты. Нет тех, кто, выполняя всю тяжелую физическую работу, дал возможность свободным греческим гражданам посвятить себя умственному труду, науке, поэзии, создавать прекрасные произведения искусства. В процессии нет рабов. Их и не может быть здесь. Раб — не человек. Его удел — изнемогать от непосильной работы, не иметь никаких прав, терпеть побои и издевательства, никогда не есть досыта. У него нет даже имени. Владелец дает ему кличку, как собаке.

Шествие медленно огибает Парфенон. Вход в храм сделан не со стороны пропилей, а с другой, словно для того, чтобы каждый, желающий войти, сначала обошел, осмотрел и оценил красоту всех частей прекрасного здания.

Двери Парфенона широко распахнуты. Яркий солнечный свет льется в высокий зал с двумя рядами простых и строгих мраморных колонн. В глубине, окруженная с трех сторон двухъярусными колоннадами, горделиво высится знаменитая статуя девы Афины, созданная прославленным Фидием. Ее одежда, шлем и щит сделаны из чистого сверкающего золота, а лицо и руки сияют белизной слоновой кости. Спокойная и величавая, она незыблемо стоит на страже своего города и своего народа.

ФИДИЙ. Восточный фриз Парфенона.

ФИДИЙ. Афина.

На той же площади, только левее и дальше вглубь, стоит совсем небольшой храм. Его южную часть украшают коры, что по-гречески значит «девушки».

Кажется, что мраморные коры в длинных одеждах, складки которых падают до самой земли, легко и спокойно держат на головах всю тяжесть крыши. Как будто они медленно несут храм навстречу путнику, идущему от пропилей. Этот храм называется Эрехтейоном. Его строителю пришла своеобразная мысль поставить вместо подпор шесть женских фигур.

Идея древнего зодчего и до сих пор вдохновляет архитекторов. Если вы пройдетесь по городу, в котором живете теперь, спустя более 2000 лет, вы, наверное, найдете среди зданий такие, где кора, или, иначе, кариатида, играет роль подпоры. Иногда вместо девушек стоят мужчины. Их называют атлантами, по имени героя греческого мифа, который держал на своих плечах небесный свод. Колоннада — главная, важнейшая часть греческого храма. Не все колонны одинаковы. С древнейших времен выработали для них греческие архитекторы различные пропорции и формы.

Дорическая колонна напоминает ствол дерева. Как дерево, она кажется растущей прямо из земли, выглядит мощной, немного тяжелой и слегка приземистой. Ионическая, поставленная на базу, производит впечатление более высокой и легкой. Разную форму имеют и их капители[4]. Плоская каменная подушка дорической колонны поддерживает квадратную плиту, а у ионической та же подушка, как будто сделавшись мягкой, загибается на концах, образуя два крутых красивых завитка. Ионические колонны тоньше, стройнее и выше дорических.

О происхождении коринфской колонны рассказывает легенда.

...В городе Коринфе жила молодая и прекрасная девушка. Она была обручена, и до свадьбы оставалось совсем немного времени. Но свадьбе не суждено было состояться. Девушка внезапно заболела. Вылечить ее не удалось, и вскоре по улицам Коринфа вместо веселого свадебного двигалось в полном молчании траурное похоронное шествие.

После похорон кормилица девушки собрала все драгоценности и безделушки покойной, сложила их в корзину, прикрыла крышкой и отнесла на могилу.

Пришла весна. Из земли пробились ростки аканфа. Сквозь плетеное дно они проникли в корзину. Но так как тяжелая крышка не позволяла им расти вверх, тонкие завитки растения изгибались по сторонам.

Случайно в Некрополь зашел известный скульптор Каллимах. Обрамленная листьями корзина показалась ему такой прекрасной, что он перенес этот рисунок на капители колонн.

Так рассказывает легенда о происхождении коринфской колонны. Ее капитель, действительно имеющая форму вазы или перевернутого колокола, окруженного листьями аканфа, навсегда увековечила память о безвременно погибшей невесте.

Виды колонн: дорическая, ионическая, коринфская.

Эрехтейон. Портик кор.

Коринфская капитель.

В 323 году до нашей эры умер великий завоеватель Востока Александр Македонский. Распалась его громадная держава.

На суше и на море гремели битвы.

Военачальники Александра стремились отнять друг у друга земли и власть. В Эгейском море произошел бой двух эскадр. Флот Деметрия, прозванного Полиоркетом — покорителем городов, одержал победу над Птолемеем, ставшим правителем Египта. В память своего торжества Деметрий приказал выбить монеты с изображением богини победы — Ники, которая стояла на носу корабля и трубила в боевую трубу.

А больше двух тысяч лет спустя, в 1863 году, археологи нашли при раскопках на острове Самофракии множество обломков большой женской фигуры и куски пьедестала в виде корабельного носа.

В Лувре, парижском музее искусств, стоит сейчас эта фигура. У нее нет головы, нет рук. Под ней нет корабля и не плещется вокруг море. И все-таки сразу чувствуется, что Ника стремительно несется навстречу свежему морскому ветру. Он играет легкой тканью одежды, и ткань обвивается вокруг ног богини. Через мгновение порыв ветра отбросит прильнувшую к телу крупную складку покрывала. Кажется даже, что ветер несет мелкие брызги и тонкая ткань одежды пропиталась влагой, которой насыщен воздух. Это особенно заметно в верхней части фигуры Ники, где сквозь намокшую ткань просвечивает тело.

Смотреть на эту статую надо не только спереди. При взгляде сбоку еще сильнее чувствуется в размахе крыльев, в движении всей фигуры, в трепещущем на ветру одеянии мощный порыв вперед. Сомнения нет — богиня ведет флот к победе...

Если египетские зодчие, выполняя заказ царей и жрецов, должны были поразить простого человека величием своих застывших изваяний, то перед греческими мастерами стояла совсем другая задача. Они прославляли свой город и его свободных граждан. В их понимании красоты не было ничего сверхъестественного, она представлялась им разумной, простой, ясной и жизнерадостной. Открыто стоят греческие боги. Они не скрываются от людей, на которых так похожи. Им не нужны тесные тайники египетских храмов, доступные только жрецам.

Разные эпохи в жизни людей ставили разные задачи перед архитекторами, скульпторами.

Разные эпохи рождали разное искусство.

Ника Самофракийская.

«Вечным городом» называли в древности столицу огромной империи, прекрасный и несметно богатый Рим. Все языки мира звучали на его улицах и площадях, богатства всех стран стекались на римские рынки, и толпы живого товара — рабов — пригонялись отовсюду после каждого нового похода. Чтобы приветствовать возвращающиеся войска и посмотреть на триумфальное шествие, на улицы высыпало все миллионное население города.

Бесконечной вереницей тянулись носилки с богатой добычей. Проплывали поставленные на повозки боевые корабли неприятеля. Вели закованных в цепи пленных вождей, за которыми, опустив глаза и скорбно сжав губы, шли их жены и дочери. Наконец появлялся тот, кто был героем дня, — гордый император, полководец. В затканной золотыми звездами пурпуровой одежде он стоял на колеснице, держа в руке лавровую ветвь, и за ним, сверкая металлом оружия, шли его победоносные войска.

В честь одержанных побед в Риме ставились памятники — триумфальные арки, колонны. Колонна Траяна, последнего императора, расширившего территорию Римской империи, украшает город и по сегодняшний день.

Колонна Траяна.

Рельеф колонны Траяна.

Спустя некоторое время новое сооружение — триумфальная арка — увековечивало подвиги победителя. Над аркой взвивалась колесница, мрамор стен украшался рельефами летящей фигуры богини победы Виктории, сценами битв, походов и изображениями взятых у врагов трофеев.

Такая арка была воздвигнута в 81 году в память триумфа императора Веспасиана Флавия и его сына — молодого полководца Тита Флавия.

Подавив восстание в Иудее, разгромив после упорной осады ее столицу Иерусалим, римские солдаты сожгли и разрушили знаменитый иерусалимский храм.

На мраморных рельефах внутренних стен арки не только люди, но и сами боги воздают почести победителям. Покровительница «Вечного города» богиня Рома в боевом шлеме ведет под уздцы лошадей, впряженных в колесницу полководца, а крылатая Виктория держит над его головой золотой венок.

Через много веков триумфальная арка перешагнет с римских площадей в новые города. Она станет памятником побед других народов. Вновь возродятся и колесница славы, и крылатая Виктория, и трофеи, и бронзовые кони застынут в беге.

Арка Тита.

Встречались на улицах Рима и другие процессии: нобиль — знатный римлянин — отправлялся в свой последний путь...

Сыновья и родственники несли покойника на высоком ложе, украшенном слоновой костью и покрытом драгоценной тканью.

Музыканты играли печальные мелодии. Шли родственники и друзья, одетые в темные одежды. Женщины, с распущенными волосами, в разорванных платьях, испускали вопли отчаяния. Наемные плакальщицы выкрикивали погребальные песни. Актер, одетый и загримированный так, чтобы быть совсем похожим на того, кого несли хоронить, шел позади носилок, стараясь тщательно воспроизводить его походку, осанку и манеры. А за ним, словно вставшие из могил, следовали все предки умершего. Шли ожившие сенаторы в белых одеждах с красной каймой, величаво проходили знаменитые полководцы в панцирях и пурпуровых плащах. Иллюзию поддерживали маски из раскрашенного воска, надетые на живых людей. Только нобилям принадлежало право иметь такие изображения умерших членов своего рода.

А после церемонии сожжения тела маски предков возвращались в дом. Теперь к ним присоединялся и слепок с лица только что похороненного нобиля. Чем древнее был знатный род, тем больше масок стояло в доме.

Чтобы надолго сохранить изображения предков, знатные римляне со временем стали заказывать их уже не из воска, а из камня, и еще позднее — из мрамора. Эти мраморные скульптурные портреты были и похожи и не похожи на маски, от которых они произошли. Так же точно, без прикрас, передавали они сходство черт лица, красивого или безобразного, старого или молодого, толстого или худощавого. Как и в маске, главным было лицо. Волосы только слегка намечались волнообразными линиями, а плечи и одежда не изображались вовсе. Портрет был словно срезан чуть пониже шеи. Но лица уже не были безжизненным отпечатком застывших черт умершего.

Работая над мрамором, скульптор учился передавать более живую, как будто более мягкую поверхность кожи. Он оживлял лицо раскраской, нанося глаза, брови и румянец. Слабые следы расцветки сохранились на некоторых портретах II—I веков до нашей эры. Но, когда римские скульпторы овладели искусством обработки мрамора, когда твердый, вначале непослушный материал подчинился умелому резцу мастера, раскраска стала ненужной. Лицо оживлялось различными приемами обработки мрамора. Гладко отполированный, он напоминал нежную кожу. Неровный, шероховатый, просверленный буравчиками разных размеров, казался шапкой густых, вьющихся волос. Мелкие тонкие насечки превращались в пушистые брови, а маленькое темное углубление в центре глаза стало живым, смотрящим зрачком.

Никакие нарисованные или вставленные из другого материала глаза не придавали до сих пор такой жизни скульптуре. Римские портреты, созданные в первые века нашей эры, передавали характер, чувства и мысли людей.

Мрамор начал жить, дышать, почти говорить.

Все это можно увидеть на портретах Люция Вера, Филиппа Аравитянина и других императоров в залах Государственного Эрмитажа.

Портрет старого римлянина.

Слегка нагнув голову, точно стремясь отвернуться, смотрит куда-то в сторону римский император Каракалла. Глаза глубоко сидят под тяжело нависшими бровями. Взгляд кажется настороженным, что-то высматривающим. Между сведенными к переносице бровями лежит резкая складка. Губы плотно сжаты, нижняя гораздо толще верхней и слегка выпячена вперед.

Очень многое о характере этого человека сумел без слов рассказать скульптор. Недоверчивость и подозрительность глубоко таятся в хмуром взгляде и резкой морщинке у переносицы, а выступающая нижняя губа сердито сжатого рта говорит о жестокости.

Умирая, отец Каракаллы завещал сыновьям жить дружно, обогащать солдат и не заботиться об остальном. Первый завет Каракалла выполнил весьма своеобразно. Он начал свое правление с того, что убил брата.

Второму же завету молодой император следовал совершенно точно. Подозрительный и трусливый, он всячески старался угождать солдатам, которым и до него многие императоры были обязаны властью. Он назначал им большое жалованье, особенно во время походов, и раздавал щедрые подарки. А чтобы завоевать расположение граждан города Рима, Каракалла построил великолепное здание терм (общественных бань). Но очевидно, это мало помогло, потому что всю свою жизнь он прожил в смертельном страхе и казнил сенаторов по малейшему подозрению. Это тоже не помогло. После шести лет правления Каракалла был убит заговорщиками. И скульптор с таким искусством отразил в портрете черты его характера, что даже и сейчас неприятно вглядываться в лицо жестокого императора.

Термы Каракаллы.

Портрет императора Каракаллы.

Глубоко задумавшись, смотрит вдаль молодая женщина.

Высокая прическа с круто завитыми волнами волос венчает небольшую головку и придает законченность скульптурному портрету. Выражение тайной грусти озаряет ее лицо и рождает желание долго всматриваться, стараясь поймать скользящий взгляд и разгадать тайну неведомой женщины. Мы ничего не знаем о ней. Неизвестно, где и когда она жила, кто она, почему был сделан римским художником ее портрет и о чем она так печально задумалась.

В Эрмитаже, где хранится теперь эта скульптура, она известна как портрет сириянки. Вот и все, что можно сказать об этой печальной молодой женщине.

Сириянка.

Один путешественник говорил, что в Риме два населения: одно живое, другое — бронзовое и мраморное. Так много было скульптуры на улицах и площадях «Вечного города», столицы мировой державы.

К концу существования Римской империи одних бронзовых статуй было больше трех тысяч. Триумфальные арки увенчивались большими бронзовыми группами — победитель стоял на колеснице, запряженной четверкой коней. На колоннах, воздвигнутых в честь завоевательных походов римских войск, высились статуи императоров, а в центре площадей скакали бронзовые всадники. Всадников было в Риме двадцать два. Один из них застыл на Форуме, где когда-то происходили народные собрания римлян и находились их главные святилища. Спокойна и величественна поза человека в коротком плаще полководца, застегнутом пряжкой на плече. Правая рука протянута в повелительном жесте.

Сильный и рослый конь порывается вперед. Его ноздри раздуваются, тонкие стройные ноги точно переступают упругим, пружинистым шагом.

Так проезжал когда-то император Марк Аврелий мимо рядов своих победоносных войск.

Под высоко поднятым копытом коня униженно корчится прижатая к земле фигура бородатого длинноволосого варвара. Так изображали римляне побежденных, обращенных в рабство иноземцев. А спустя каких-нибудь двести с небольшим лет после смерти Марка Аврелия полчища варваров хлынули в Италию. К ним присоединялись рабы, на их сторону переходили солдаты, которые сами нередко были «варварами» по происхождению. И в 410 году рабы открыли варварам — готам — ворота Рима.

Веками накопленная ненависть нашла себе выход в разгроме «Вечного города». Готы не только убивали и уводили в рабство прежних рабовладельцев, они с яростью уничтожали памятники былой славы и побед Рима.

Не успели римляне опомниться от этого разгрома, как 45 лет спустя на них обрушилось новое нашествие. Другое варварское племя — вандалы — так жестоко грабило и разоряло все на своем пути, что с тех пор всякое уничтожение памятников культуры стали называть вандализмом.

Погибло мраморное и бронзовое население Рима, исчезли с его площадей гордые всадники.

Впрочем, не все.

Один из них нашелся вместе со своим конем неподалеку от города, но на месте фигуры варвара под высоко поднятым копытом зияла пустота.

Больше тысячи лет скромно стоял победоносный полководец Марк Аврелий на окраине, среди пустырей.

Только в XVI веке, когда великий скульптор и зодчий Микеланджело создал проект новой площади на Капитолийском холме, бронзовый всадник вернулся в город.

По широкой каменной лестнице поднимаются теперь туристы на вершину холма Капитолия, где когда-то была древняя крепость, положившая начало городу Риму. Спокойно и величественно сидит на коне в центре площади император. Короткий воинский плащ застегнут пряжкой на его плече.

Как прежде, протянута в повелительном жесте правая рука всадника, как прежде, пружинисто переступают тонкие стройные ноги коня. Но нет больше униженно скорчившегося варвара под его высоко поднятым копытом...

Статуя Марка Аврелия.

Представим себе время в виде большого календаря. Каждый день обрывается и падает один листок. Каждый день приносит с собой что-нибудь новое. А к вечеру новое становится старым и уступает место событиям завтрашнего дня. Но никогда еще время не останавливалось. Листки падали над сумрачными храмами Древнего Египта и уносились морским ветром к голубому небу Эллады. Они отсчитывали годы величия Римской империи и ложились на опустевшие подножия поверженных статуй ее императоров.

Мы не можем следовать за ними день за днем. Это было бы слишком медленно. Заставим время поторопиться — пусть листки календаря вихрем помчатся один за другим, как золотые и алые листья кленов в порыве осеннего ветра.

Сменяются месяцы, годы, века. Горделивые и прекрасные сооружения древних греков и римлян исчезли с лица земли или лежат в развалинах. А в Европе полыхают войны. Ожесточенно разоряют земли друг друга закованные в тяжелые латы рыцари. Над убогими деревнями, как островки, высятся суровые башни их замков и похожие на крепости монастыри. Изредка встречаются города, обнесенные высокими каменными стенами и рвами. Хотите заглянуть в один из них?

С жалобным скрипом распахиваются железные, покрытые ржавчиной ворота.

За ними — лабиринт улиц и переулков, кривых, извилистых и таких узких, что по некоторым с трудом может проехать повозка. Словно тесные коридоры, они вьются между домами. Дома небольшие и тоже узкие — всего по два-три окна в каждом этаже. Верхние этажи, выступая вперед и нависая над улицей, почти сближаются друг с другом.

В центре, на главной площади города немного просторнее, хотя и она, по сравнению с современными площадями, очень невелика.

Но рядом с невзрачными домиками горожан высится удивительное здание. Тонкие остроконечные башни, прорезанные сквозными, узкими и длинными арочками, горделиво устремлены ввысь. Башни и своды покрыты резными каменными узорами. Огромные оконные проемы в высоких каменных стенах заполнены, вместо обыкновенных стекол, целыми сложными картинами из кусков яркого разноцветного стекла. Такие окна называются витражами.

Любой встречный с гордостью расскажет вам об этом здании — главном соборе города. Его строили несколько десятков лет, и лучшие городские мастера принимали участие в постройке. Каменщики возводили стены, искусные стеклоделы создавали витражи, над узорами трудились умелые руки резчиков, а скульпторам собор обязан множеством фигур святых и ангелов. Эти статуи заполняют собор внутри, они стоят рядами у входа и вырисовываются высоко на стенах и башнях, на фоне арок.

Средневековые строители решили сложнейшую для их времени задачу. Благодаря изобретенной ими стрельчатой, заостренной форме арок они сумели возвести здание огромной высоты. Стрельчатая арка уменьшает давление сводов на стены, а выстроенные снаружи мощные опоры — контрфорсы — еще облегчают это давление. Тяжелая, заостренная кверху дверь ведет внутрь собора.

Там, высоко-высоко над головой, перекинуты ряды стрельчатых арок. Ввысь уносятся пучки длинных, тонких колонн. Все здание точно тянется к небу. Сквозь витражи льется причудливый свет. Золотистые, алые, ярко-синие пятна окрашивают массивные каменные плиты пола. Разноцветные отблески играют на тонких, хрупких фигурах святых. Их контуры повторяют устремленные ввысь линии колонн и арок.

Три искусства и здесь сочетаются тесно и неразрывно, но иначе, в египетском или греческом храме. Здесь господствует христианская религия. Подчиняя себе искусство, она стремится увести сознание человека в потусторонний, неземной мир. И хотя талант, выдумка и вдохновение простых тружеников, жителей города, вложены в это замечательное здание, все же выстроено оно для служения невидимому богу. Так сильна была власть религии в те времена, что только от нее люди ждали помощи в своих земных невзгодах. Они верили, что только бог спасет их от гнета феодалов, сохранит от «черной смерти», оставлявшей сотни трупов в узких переулках, и облегчит тяжелый труд в сумрачных мастерских.

Летят, летят листки календаря. Меняется жизнь, меняется облик города. Как по волшебству, вновь возникают строгие и простые здания с колоннами, словно возрождая, лишь слегка изменив, строительное искусство Древней Греции и Рима.

Так и называется это время — эпоха Возрождения. В итальянских городах, самых передовых в Европе XIV—XV веков, началась борьба с феодалами и засильем церкви.

Начались раскопки.

Грязные, часто поврежденные, но по-прежнему прекрасные, появились из-под земли древние статуи и остатки сооружений. Их находили и раньше, когда копали землю при строительных работах. Но темные, подчиненные всесильной церкви горожане считали эти следы далекого прошлого чем-то вроде подземных привидений. Невежественные люди уничтожали гениальные создания древних ваятелей, пережигая их на известь, но ученые, художники, скульпторы, архитекторы с жаром взялись за изучение давно забытого древнего искусства, отвергнутого и признанного греховным христианской церковью.

А каменные кружева средневековых соборов и вытянутые фигуры святых в разноцветном полумраке витражей стали казаться дикостью, порождением варварского, готского искусства. Так родились названия «готика», «готическая архитектура».

Реймсский собор. Франция.

Средневековый замок Алькасар. Испания.

Фигуры святых. Собор в Шартре. Франция.

20 мая 1474 года в Москве стояла ясная погода. Весь день усердно работали каменотесы на стройке собора, и храм уже был выведен до самых сводов.

— Чудна вельми и превысока зело! — говорили москвичи о новой церкви.

За час до заката работники спустили рукава, надели шапки и разошлись по домам ужинать. Однако ж, пока было светло, еще многие москвичи взбирались на подмостки — поглядеть. Но после захода солнца ушли и они. А потом случилось неслыханное дело — затряслась земля.

Сперва упала северная стена.

За ней наполовину разрушилась западная и устроенные при ней хоры.

«Бысть трус во граде Москве» — записал про это землетрясение летописец.

Весь город опечалился гибелью собора, и великий князь Иван III решил призвать мастеров из других стран. А так как с венецианским дожем в то время как раз происходили оживленные переговоры, то в июле поехал в Венецию послом Семен Толбузин. От верных людей слыхали, что служит сейчас у дожа хороший зодчий из города Болоньи — Аристотель Фиораванти. Еще лет двадцать назад придумал он такую механику, что на 35 футов передвинул колокольню со всеми колоколами и получил за это 50 золотых флоринов от самого кардинала. А в соседнем с Болоньей городе Ченто, где колокольня скривилась, Аристотель выпрямил ее, не вынимая ни одного кирпича.

Над серебристой лагуной рисовался светлый силуэт города. Узкие, длинные, выкрашенные в черный цвет гондолы скользили по неподвижной воде каналов, и отражения мраморных дворцов дрожали и разбивались под ударами весел. Солнечные лучи играли на позолоченной резьбе сорокавесельной галеры, привязанной к деревянному столбу у южного фасада дворца дожей. С ее палубы венецианские дожи бросали золотые кольца в воды Адриатики, совершая обряд обручения с морем сильнейшей морской державы — Венеции.

Дож Марчелло стоял на легкой открытой галерее — лоджии — второго этажа дворца. Он был не в духе. Ему решительно не хотелось отпускать в далекую неизвестную Русь своего лучшего архитектора Аристотеля Фиораванти. Но посол Толбузин не отставал. Он засыпал дожа просьбами, уверял в большой к нему дружбе великого князя Москвы, хлопотал и ходатайствовал больше полугода. Ссориться же с Иваном III было невыгодно. Именно он натравил татарского хана на турок — исконных врагов Венеции. Да и сам Аристотель не возражал против поездки. Несмотря на свои шестьдесят лет, он был любознателен как юноша. Загадочная, никому не известная страна неудержимо влекла его к себе.

В СНЕЖНУЮ МОСКОВИЮ. В январе 1475 года Толбузин и Фиораванти двинулись в далекий путь.

Аристотель взял с собой своего сына Андреа и одного из помощников — юношу по имени Пьетро.

Путь был трудным. Проехали Германию, миновали резиденцию прусского герцога — Кенигсберг. В Кракове поставили возок на полозья.

Ехали быстро, несмотря на жестокие морозы, снежные метели и заносы. Закутанные в теплые шубы, сидя в крытом возке, путешественники проезжали до 150 верст в сутки.

Пока ехали, зима кончилась. В Москву прибыли в начале апреля 1475 года.

«Возвратился посол Толбузин, — отмечает летописец, — и привел с собою мастера Муроля[5], кой ставил церкви и полаты, Аристотель именем».

Когда подъезжали к столице, с высокого берега реки Москвы открылся перед Фиораванти вид на диковинный, почти сплошь деревянный город. Только белокаменные зубчатые стены с башнями опоясывали Кремль с несколькими церквами, деревянным дворцом великого князя и боярскими теремами. Город, занимавший небольшую площадь по правому берегу реки Москвы у впадения Неглинки, казался обширнее, чем был. Его увеличивали пространные сады и огороды при каждом доме.

Тяжелый возок медленно ехал по узким уличкам пригородных слобод. При выборе места для постройки москвичи считались только со своими удобствами. Нередко дома ставили поперек улицы, и поэтому проезды между усадьбами превращались в кривые переулки со множеством глухих тупиков. С наступлением сумерек улицы перегораживались бревнами, у которых стояла стража, никого не впускавшая после установленного часа.

Наконец возок въехал в кремлевские ворота. Забыв усталость, Фиораванти с интересом рассматривал непривычную архитектуру. Его поражала затейливая деревянная резьба наличников окон, крылец и ворот.

Иван III и его жена Софья Фоминична радушно встретили итальянского гостя в приемных покоях своего дворца. Необычным показалось ему убранство зала. На обитых сукном стенах висели только иконы с подвесками из парчи.

Мебели было мало: дубовый резной стол, лавки, покрытые парчой, да трон — кресло великого князя. На изразцах высокой печи цветы, плоды и люди переплетались в причудливой, непривычной манере.

Несмотря на утомительное трехмесячное путешествие, архитектор отказался отдыхать. В тот же день он отправился на стройку и обследовал остатки разрушенного собора. Он хвалил прекрасную работу русских каменотесов, но тут же отметил невысокое качество извести.

— Известь не клеевита, да и камень не тверд, — сказал он. — Плита тверже камня. Своды надо делать плитою.

Строить вновь северную стену Фиораванти не согласился, предпочтя все сломать и начать дело сызнова. Установив три столба, он повесил между ними на канате дубовый брус, окованный железом. Мерные удары тяжело падали на стены, разбивая непрочную кладку.

«Чудно было смотреть, — пишет летописец. — Что три года делали, а он в одну неделю и даже меньше все развалил, так что не поспевали выносить камень, а то бы в три дня хотел развалить».

Однако начинать стройку архитектор не торопился. Фиораванти понимал, что он не может не считаться с обычаями и вкусами русского народа, не должен искусственно переносить сюда привычные ему формы западной архитектуры.

Поэтому, закончив закладку фундамента, Аристотель отправился путешествовать по стране для знакомства с древнерусским зодчеством.

Постройка городских стен во Владимире.

Церковь святого Георгия. Старая Ладога.

ПОЛНОЧНОЕ СОЛНЦЕ. Взяв с собой топор, огниво с трутом, котел и запас пищи, он долгими неделями пробирался через реки и девственные леса русского Севера на лодках, лошадях.

Со своим проводником-переводчиком Фиораванти нередко ночевал на берегу реки под открытым небом. Но зато он увидел и услышал много интересного.

Был он в городе с крепостью на Белоозере, заезжал в Устюг и Холмогоры, видел Соловки — монастырь, куда нет входа женщинам, слышал рассказы о Великой Перми, где жители хлеба почти не знают, а дань платят лошадьми и мехами.

На обратном пути, идя по воде, озерной дорогой, неутомимый итальянец посетил Повенец, Олонецкий край и Старую Ладогу.

Однажды вечером, сидя у костра, в густом, спасающем от комаров дыму, он писал в далекий Милан герцогу Галеаццо Мария:

«...находясь снова в великом государстве, в городе славнейшем и торговом, я выехал на 1500 миль[6] далее, до города, именуемого Ксалауоко[7], в расстоянии 5000 миль от Италии...

Если твоей светлости угодно иметь великолепных соболей, горностаев и медведей, живых или убитых, могу тебе их достать сколько ни пожелаешь, ибо здесь родятся и медведи и зайцы, белые, как горностаи. В середине лета, в продолжение двух с половиной месяцев, солнце вовсе не заходит, и когда оно в полночь на самой низкой точке, то оно так же высоко, как у нас в 2—3 часа дня».

Север поразил архитектора своими густыми смешанными лесами, бесконечными реками и речушками, мягким мхом под ногами. В чаще леса, далеко друг от друга, стояли небольшие деревушки. Русские плотники строили свои жилища из дерева, без единого гвоздя, пользуясь только топором. Обтесав стволы могучих елей и сосен, укладывали их четырехугольником. Врубая одно бревно в другое, крепили углы. Связанные в четырехугольник бревна образовывали венец, а несколько венцов, положенных друг на друга, — клеть, то есть бревенчатый дом. Из-за огромных сугробов зимой и непролазной грязи весной и осенью строители устанавливали дома не прямо на земле, а на пеньках с обрубленными корнями.

Иногда, для тепла, дом строили в два яруса. Первый, нежилой ярус, подклеть, служил кладовой. Там стояли телеги, сани, находился склад хозяйственных инструментов. Там же помещался и домашний скот. А люди жили в теплых горницах клети — верхнего яруса. Дома украшались столбиками, узорами, затейливой резьбой на фронтонах, дверях и наличниках окон. Узоры — цветы и еловые ветки...

Необычными показались итальянцу и крыши. Чтобы они могли выдержать большие снега и обильные дожди, русские строители делали их крутыми и высокими и покрывали небольшими деревянными дощечками — чешуйками. Концы дощечек обрубали то в елочку, то в стрелку. И стоящие среди густых еловых лесов дома сами напоминали елки, высоко поднявшие вершины и круто опустившие ветки к земле.

Деревянные церкви в маленьких деревушках представляли собой ту же клеть, только увенчанную небольшой главкой — луковицей. Большие деревянные соборы в селах подымали на сорок метров восьмигранную башню, крыша которой напоминала большую палатку—шатер (откуда подобная архитектура и получила название «шатровой»). Над деревянным крыльцом нависала крыша в форме кокошника. Нигде в мире не встречал Фиораванти такой архитектуры...

Соловецкий монастырь.

Дмитриевский собор во Владимире

БЕЛОКАМЕННОЕ ЧУДО. Еще до отъезда архитектора из Москвы Иван III посоветовал Фиораванти взять за образец владимирский Успенский храм. Чтобы познакомиться с этим храмом, Аристотель отправился в прославленную на всю Русь своим каменным зодчеством недавнюю столицу суздальских князей — Владимир. Там, на крутом берегу Клязьмы, два белокаменных собора высоко возносили в небо свои стройные, похожие на шлемы золотые главы. Стены были покрыты причудливыми каменными кружевами работы прославленных владимирских камнерезов. Рядом с небольшими деревянными домами города соборы казались грандиозными.

Войдя внутрь главного — Успенского — собора, Фиораванти остановился. На разноцветных майоликовых[8] плитках пола дрожали блики лампад. Проникая сквозь узкие окна, свет выхватывал из полумрака своды, столбы и стены, покрытые громадной фреской. Она изображала конец мира. Широкие, как бы небрежные мазки делали человеческие тела и лица живыми, почти осязаемыми. Стремительное движение каждой фигуры усиливалось вздымающимися кверху мощными столбами и закругленными арками храма. Легкие, гибкие, едва ступающие по земле фигуры словно парили в пространстве, и казалось, что вся роспись уносится под высокие своды, подобно звукам стройного хора.

Человечность образов фресок поразила итальянского архитектора. Художник сумел передать разнообразие характеров и душевного состояния людей. Их образы подкупали сердечной теплотой и обаянием.

Даже выросший среди прекрасного искусства Италии Фиораванти был восхищен талантом русского художника и немедленно осведомился у переводчика о его имени.

— Звали его Андреем Рублевым, — с гордостью ответил переводчик. — Сказывали про него, что он был человеком тихим и кротким, всех превосходящим в мудрости. Со товарищами он расписал Успенский храм в Звенигороде, Благовещенский собор Московского кремля, фрески и иконы в Успенском соборе во Владимире. Седины честные имея, расписал он собор Спасо-Андроникова монастыря, где место вечного успокоения и нашел...[9]

Размах, величие и одновременно строгая красота, замечательное умение строителей сочетать красоту храмов с природой и окружающим городом произвели глубокое впечатление на итальянского архитектора. Полный новых мыслей, он вернулся в Москву.

Успенский собор во Владимире.

АНДРЕЙ РУБЛЕВ. Деталь фрески Успенского собора во Владимире.

НАВСЕГДА... Четыре года под его руководством возводили московский Успенский собор русские каменщики и плотники. Кирпич обжигали в специальной печи, совсем по-новому устроенной за Андрониковым монастырем. Был он уже прежнего кирпича и такой твердый, что нельзя было его разломать, не размочив в воде. Известь растворяли как густое тесто и мазали железными лопатками. И все делали, впервые на Руси, в кружало да в правило[10]. А на третье лето, дойдя до подсводной части, муроль Аристотель, чтобы доставлять камень и кирпич наверх, придумал колесо, которое веревками волокло тяжести. И, когда летом 1479 года сняли леса, москвичи пришли в восторг. На кремлевском холме возвышалось здание строгой и торжественной архитектуры. Увенчанный пятью золочеными куполами, собор был виден с различных точек Москвы, и, хотя он был совсем невелик, снизу, из города, он казался громадным.

Белокаменные стены оживлялись пилястрами, поясом арочек и узкими щелевидными окнами. А внутри собора расписанные фресками и украшенные мозаикой столбы поддерживали своды просторного зала, пол которого был вымощен мелким камнем.

Многое в Успенском соборе напоминало древнерусское зодчество, но в то же время он не был простым повторением владимирского храма. Талантливый архитектор сумел сочетать достижения мастеров своей родины с наследием древних строителей гостеприимно принявшей его страны.

Через несколько месяцев, когда Фиораванти собирался уже в обратный путь, на родину, Иван III неожиданно вызвал его к себе. Переводчика не было, да Аристотель в нем больше не нуждался. За четыре года он научился неплохо говорить по-русски.

— Послушай, муроль, — сказал Иван, — шлют мне письмо из города Болоньи. Наказывают тебе ворочаться до дому. — Он замолчал и пытливо посмотрел на итальянца.

Фиораванти поклонился, но ничего не сказал. Его уже давно тянуло домой. Несколько лет он не видел Италии. Четыре года жил в Москве, с увлечением работал, применял все свои разнообразные способности. Был он архитектором и литейщиком, скульптором и чеканщиком, пушечником и инженером.

— Надо нам и стены кремлевские строить, — продолжал великий князь, — и пушки лить, и мосты наводить. — Он снова замолчал.

Молчал и Фиораванти. Ему было уже далеко за шестьдесят. Он знал, что если не уедет сейчас, то, вероятно, никогда больше не увидит голубого неба родной страны...

Но здесь он был нужен, как нигде. Здесь перед ним открывались самые разнообразные возможности интересной работы. Он полюбил эту суровую, но гостеприимную страну.

Андрюшей стал его сын Андреа, и никто не называл Пьетро иначе, как Петрушкой...

— Ну, вот что, — закончил Иван, — велел я отписать в Болонью, что нет тебе покамест дороги. Поживешь здесь.

Так Аристотель Фиораванти до конца дней своих остался в снежной Московии...

АРИСТОТЕЛЬ ФИОРАВАНТИ. Успенский собор в Москве.