Рассказы о трех искусствах

III. Северная Пальмира

Над желтым песком пустыни, поросшей колючей травой, высится колоннада из белого с розовыми прожилками мрамора. Лежат на земле упавшие колонны...

Больше ничего не осталось от древнего города Пальмиры. Когда-то он был большим и шумным. К нему тянулись богатые караваны из Аравии и Индии, и римские войска проходили по его улицам. Все исчезло, разрушилось, превратилось в историю. Но так прекрасен был город, что название его стало символом, означающим красоту.

Много веков спустя возник на далеком севере другой город. Он вырос на пустынных берегах реки Невы. За красоту и величие зданий и памятников, широких проспектов и площадей его стали называть Северной Пальмирой.

Императорский флаг-штандарт поднялся на бастионе Петропавловской крепости. По Неве плыли всевозможные гребные и парусные суда — гости торопились попасть на ассамблею в Летний сад прежде, чем грянут пушечные выстрелы, возвещающие о начале праздника.

К опоздавшим Петр бывал суров.

Выходили из лодок у ступенек галерей. Дамы, торопясь, подхватывали шумящие юбки. Пройдя через галереи, шли по главной аллее к Царицыной, или Шкиперской, площадке, любовались диковинным садом — таких еще не видывали на Руси. Симметричные аллеи «першпективы» пересекались под прямым углом. Подстриженные кустарники тянулись сплошными стенами, образуя местами ниши для ваз и белых мраморных статуй, ярко выделявшихся на зеленом фоне. Липы, дубы и вязы, подстриженные ножницами умелых садовников, являлись глазу шарами, кубами, пирамидами.

«Если проживу три года, — буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля», — сказал Петр. Он сам составил первый проект его планировки, сам руководил строительством, выписывал редкие деревья и цветы для партеров с ковровым рисунком.

Все было устроено «регулярно», по плану, как в «славном огороде Версальском». На главных аллеях смотрели друг на друга «грудные штуки» — бюсты римских императоров, греческих философов, олимпийских богов и богинь. На четырехугольных прудах с островками и беседками плавали лебеди.

Вдоль берега Невы построили три дубовых галереи: среднюю — для танцев, в двух боковых накрывали столы. А по всему саду были разбросаны всякие затеи: павильоны, гроты и лабиринты. Больше пятидесяти фонтанов поднимали свои серебристые струи. Вода для них шла из соседней речки, Ерика, который за это получил потом прозвание «Фонтанки». А в павильоне стоял фонтан «Нептун», и в том «Нептуне» вода двигала орган, чтобы играла музыка.

Сегодня ассамблея была особая. Ожидали прибытия из далекой Италии мраморной языческой богини Венус. Для встречи собрались не только гости, прибыли даже древние боги. Они тоже приплыли по Неве и сами вошли в сад, потому что они были обыкновенные люди, только ряженые...

Ударили пушки. Вход в сад закрыли.

Теперь никто не смел уйти без позволения царя, пока не кончится праздник.

Несколько дюжих гренадеров с трудом внесли в среднюю галерею длинный деревянный ящик. Петр собственноручно его открыл. Подъемной машиной медленно и осторожно поставили статую на приготовленное подножие, и сразу же вспыхнул многоцветный фейерверк. Радуга «потешных» огней осветила маленькую головку богини, гордо посаженную на тонкой шее и слегка повернутую к левому плечу. Мягкие волнистые пряди волос были завязаны на затылке узлом и сдерживались повязкой. Длинные локоны падали на плечи...

Две тысячи лет прошло с тех пор, как было создано это совершенное произведение античной скульптуры — глубоко человечный образ прекрасной женщины, называемой богиней любви и красоты. Теперь, в 1720 году, после долгого путешествия в темном ящике, она воцарилась над Невой, в новом, блистательном городе — Санкт-Питерсбурхе.

Вид Санкт-Петербурга. Гравюра А. Зубова

Летний сад. Гравюра А. Зубова.

ФЕЛЬТЕН. Решетка Летнего сада.

Венера Таврическая.

Окончился пир, погасли огни праздника. Разъехались усталые гости. Петр прошел в свой кабинет в летнем дворце и подошел к столу. Рядом с книгой Магницкого «Арифметика — сиречь наука числительная» лежала груда писем и бумаг. Нужно было все это пересмотреть.

Прочтя одно из писем, он усмехнулся. Писал ему Иван Коробов из Голландии, куда был послан с другими «добрыми ребятами» для обучения.

Все посланные скучали по родным местам. Но тем, которые жили во Франции или Италии, было все-таки легче. Им нравился мягкий климат, образованное общество, веселые праздники, красивая природа. А «голландцы», окруженные корабельщиками да купцами, совсем затосковали среди низких берегов, дюн и туманов. И Иван Коробов написал Петру, прося отпустить его во Францию и Италию. Отложив письмо, Петр подошел к окну, открытому на Неву. Тяжелые, медленные волны отливали свинцом. Мерцающая лунная дорожка бежала через реку к Петербургской стороне — месту, откуда зачинался город. И перед мысленным взором его создателя вставало все сделанное и пережитое за последние семнадцать лет...

Город возникал поистине «из тьмы лесов, из топи блат», не только на пустом месте, но хуже — на мокром. Десятки тысяч крепостных крестьян, солдат, каторжников возили в тачках, тащили в рогожах, даже носили в подолах то, чего не было вокруг, — сухую землю. Этой землей засыпали ненасытное, чавкающее болото. Кувалдами загоняли сваи в зыбкую, неверную почву...

Так на небольшом островке, который не раз заливали волны, возводили земляные стены Петропавловской крепости, чтобы закрыть вход в Неву шведским судам. А три года спустя на месте крепостных валов уже начали воздвигать каменные стены.

Под защитой шести крепостных бастионов на большом Березовом острове, отделенном от крепости узким водным протоком, строился город. За два дня поставили маленький домик для Петра. По берегу Невы росли дома петровских вельмож, а в глубине острова — слободы первых рабочих петербургских мануфактур.

Дома были деревянные, мазанковые, только раскрашенные под кирпич. Но когда, с 1712 года, город стал столицей Русского государства, Петр приказал богатым людям строить дома из камня. Он запретил по всей России постройку каменных зданий, всех же каменщиков велел пригнать в Петербург. Каждый, ехавший в столицу, обязан был привезти с собой камень и сдать его на заставе.

Одним из первых построил каменный дворец на Васильевском острове Меншиков. Издалека были видны высокая двухскатная крыша, причудливо закругленный фронтон, украшенный фигурами морских богов, и золоченые княжеские короны, венчающие боковые корпуса; к реке вела красивая лестница: Александр Данилович любил пышность, и дом его намного превосходил по размерам и богатству жилище царя[14].

Петр оглядел свой небольшой скромный кабинет и усмехнулся. Сам он предпочитал простоту во всем: в жилище, в еде и одежде. Но ничего не жалел для новой столицы — города, растущего на зависть и изумление всей Европе.

Облако скрыло луну, и мерцающая дорожка на Неве погасла, словно для того, чтобы увести мысли Петра с правого берега Невы на левый, куда вскоре был перенесен центр столицы. Там уже с 1704 года стояла корабельная верфь — гордость царя. С ее стапелей сходили большие военные корабли, так необходимые России для морской борьбы со шведами. Окруженная рвом и земляным валом с пушками, Адмиралтейская верфь одновременно служила и крепостью. А над ней высоко в небо возносилась башня со шпилем, увенчанным золоченым корабликом.

От верфи в лесу проложили в разные стороны длинные прямые дороги. И одна из них — Невская першпектива — стала главной улицей столицы.

Вдоль берега Невы от Адмиралтейства шла линия домов вельмож — каменных, двух- и трехэтажных, с большими окнами, балконами и высоким крыльцом. Купцы, в специально отведенных для них слободах, строились попроще. Но никто не смел строить как ему вздумается: город возводился строго по плану. У него должны были быть прямые и широкие улицы, просторные площади, каналы, сады. По специальному указу здания приказывалось ставить не «середь дворов», как испокон веку было на Руси, а вдоль улицы, создавая так называемую «красную линию».

Для этого нужны были знающие люди. Для этого отправил Петр в далекие края тех «добрых ребят», один из которых прислал теперь жалобное письмо, лежавшее на конторке. Петр обмакнул в чернильницу гусиное перо и быстро начал писать:

«Иван Коробов! Пишешь ты, чтоб отпустил тебя во Францию и Италию для практики архитектуры… Но в обеих сих местах строения здешней ситуации противные места имеют, а сходнее голландские. Того ради надобно тебе в Голландии жить... и выучиться маниру голландской архитектуры, а особливо фундаментам, которые нужны здесь, ибо равную ситуацию имеют для низости стен... того ради отложа все, сему предписанному учись».

На том и кончилась попытка юноши сбежать из скучной Голландии. Иван Коробов понял, что для построек в Петербурге надо уметь делать фундаменты на таком же грунте, как в Амстердаме, что климат Голландии почти такой же, как на Неве. А главное, что он, Иван Коробов, будет строить не только дворцы.

С успехом закончив курс своего учения, он вернулся в Петербург, где и был зачислен на службу по Морскому ведомству. Первые постройки свои он возводил в Кронштадте, потом работал вместе с другими петербургскими архитекторами в «канцелярии от строений», составляя проекты для тех, кто хотел строиться в столице. А уж после смерти Петра, в 1735 году, ему была поручена перестройка Адмиралтейства.

Коробов сохранил первоначальную планировку верфи. Он оставил двойной ряд корпусов, образующих букву П, но заменил мазанковые постройки двухэтажными каменными зданиями. Над центральными воротами он возвел стройную башню, увенчанную золоченым шпилем и корабликом...

Пройдут века. Изменится облик города. Но адмиралтейская башня с золоченым шпилем навсегда останется эмблемой Петербурга.

В «канцелярии от строений» работали вместе с Коробовым и другие молодые русские архитекторы. Разная была у них биография, и разная судьба ожидала каждого из них.

Петр Еропкин трудился над благоустройством Петербурга. Новым, им придуманным способом он укреплял берега Невы. Разработал генеральный план города в районе Адмиралтейства, и памятью о нем осталась новая магистраль — Гороховая улица.

Еропкин горячо любил родину и принес ей в жертву свою жизнь. Он не мог равнодушно смотреть на усиливающееся в России после смерти Петра влияние немцев, которыми окружила себя императрица Анна Иоанновна.

Один из министров того времени, Артемий Волынский, пытался вступить в борьбу с засилием иностранцев. К нему примкнули передовые люди — патриоты своей родины, среди них был и Еропкин. Но царица, полностью доверявшая немцам, приказала казнить «заговорщиков». На Ситной площади в Петербурге вместе с Волынским погиб и Еропкин.

Иначе сложилась судьба Земцова. Михаил Григорьевич Земцов не уезжал учиться за границу. Он был первым архитектором, получившим образование в Петербурге. Способный и трудолюбивый, он быстро продвигался вперед. И когда в ноябре 1724 года Петр велел собрать всех иноземных архитекторов для аттестации Земцова, они единодушно постановили: «Достоин звания архитектора полного и действительного».

Земцов был первым русским архитектором, который противопоставил горенкам, клетям и темным покоям боярского терема просторный светлый дворец с залами для ассамблей и кабинетами для занятий. Строил Земцов много.

Ему принадлежит дворец в Ревеле (ныне Таллине), Аничков дворец (Дворец пионеров) в Петербурге, парковые павильоны Летнего сада и многие другие строения. По сей день напоминает о талантливом русском зодчем церковь Симеона и Анны (угол улиц Белинского и Моховой в Ленинграде).

Адмиралтейство. Гравюра Я. Ростовцева.

В начале XVIII века на крутом высоком уступе над Финским заливом кипела работа. Сотни солдат и крепостных крестьян рыли каналы, прокладывали аллеи, сажали деревья. Важно прохаживались архитекторы. Суетились садовники, мастера фонтанного дела, резчики по камню и дереву.

Иногда появлялся высокий стремительный человек в преображенском кафтане. Размашистым шагом он поспевал всюду. Он собственноручно набрасывал план парка, указывал направление аллей, выбирал места для дворцов и фонтанов. Петр I строил свое любимое детище — Петергоф.[15]

Древнюю Пальмиру окружала пустыня. Путник, покинувший город, терялся среди бесконечных бесплодных песков. А Северная Пальмира выросла среди лесов, на зеленых берегах Финского залива. Чудесные создания зодчих и скульпторов как бы перешагнули с улиц и площадей Петербурга в леса и поля его окрестностей. Камень, мрамор и бронза объединялись в сказочно прекрасный ансамбль с зеленью деревьев и голубыми просторами моря. Подобное волшебной сказке, вырастало одно из самых удивительных творений мирового искусства — Петергоф.

В то самое лето 1720 года, когда в Летнем саду веселая ассамблея встречала прибывшую в Петербург статую Венеры, Петр I получил письмо. Писал ему Савва Рагузинский, дипломат, который находился в Италии.

Савва сообщал Петру, что отправляет для Петергофа две мраморные статуи — «Адама» и «Еву», работы лучшего венецианского мастера Джованни Бонацца.

В тот же день, когда было получено донесение, что статуи прибыли, царская яхта вышла в море: Петру не терпелось поскорее взглянуть на новое сокровище. После нескольких часов пути яхта вошла в канал, прорытый от берега моря до самого дворца. Еще ни одна резиденция в мире не знала такого въезда. Море как бы подступало к дворцу, горделиво высившемуся на краю обрыва, но еще не законченному. Не достроены были и каменные лестницы, которые спускались по уступу в парк, где садовники распоряжались посадкой привезенных из-за границы цветов, а фонтанные мастера наблюдали за прокладкой деревянных труб. Сам Петр обследовал местность, чтобы найти источники воды для фонтанов. В двадцати километрах от моря множество родников рождали бежавшие под уклон речки и ручьи. Оттуда и прокладывали фонтанный водопровод. «Адама» и «Еву» Петр нашел в аллее. Бассейны, где они должны были стоять, еще не были готовы. Приложив руку к груди, Адам смотрел на небо, а его юная подруга с длинными, распущенными волосами словно задумалась в ожидании близкой разлуки. Статуи предназначались для фонтанов в разных концах сада. Петр торопил строителей. Ему хотелось поскорее увидеть свой Петергоф завершенным.

В 1723 году, когда фонтаны наконец забили, уже нельзя было подойти на яхте к самому дворцу. Каменные лестницы превратились в уступы каскадов. По ним сплошной прозрачной пеленой сбегала в канал вода. С каждой ступени били вверх и разлетались легкими радужными брызгами тонкие высокие струи. Между ними спускалась вниз торжественная процессия сверкающих на солнце свинцовых золоченых статуй древних богов и героев.

Аллеи, которые лучами расходились в разные стороны от каскада, замыкались пышными водяными букетами. Там, среди серебряных брызг, встали и прародители человечества Адам и Ева.

А внизу, в самом центре, у подножия каскада и дворца, вода с шумом и пеной падала в широкий бассейн, прозванный «ковшом», вокруг фигуры силача Самсона. Его могучие руки раздирали пасть льва, из которой взлетал к небу мощный фонтан, а по краям бассейна два бойца метали друг в друга струи, похожие на скрещенные мечи.

Эта статуя должна была увековечить торжество России над Швецией и выход к берегам Балтийского моря. Петру не довелось увидеть Самсона, созданного из свинца талантливым скульптором Карло Растрелли — отцом знаменитого зодчего. Легендарный библейский герой, растерзавший льва, как козленка, встал на свое место только двенадцать лет спустя, когда Петра уже не было в живых, а всеми работами в Петергофе заправлял молодой зодчий Михаил Земцов.

СМЕНА БОГОВ. Богам свойственно стареть и приходить в негодность. Особенно тем, которые сделаны из свинца.

Шли годы. Скульптуры Большого каскада постепенно разрушались. Непрочный, мягкий свинец давал трещины, статуи беспомощно кривились, теряли форму. Время изуродовало их так, что нельзя было даже снять с них слепки, чтобы изготовить новые.

В один из осенних дней 1799 года, когда листва парка пылала золотом и багрянцем, по аллее к каскаду шла группа людей. Среди них выделялся человек лет шестидесяти, в парике, уже выходившем из моды, с округлым, приятным лицом. Слегка прищурив от осеннего солнца умные, чуть насмешливые глаза, он издали всматривался в статуи каскада. Фонтаны молчали. Лишенные блистающего водяного покрывала боги уныло являли взору изуродованные торсы и кривые ноги.

Но вдруг по ступеням начала медленно скользить водяная пелена.

Невысоко, робко взвилась струя из пасти льва, радугой вспыхнули искрометные мечи бойцов. Выше и выше поднимались брызги, нарастал серебряный звон воды.

Фонтаны были только что пущены. Их пустили именно ради тех людей, которые шли по аллее, — скульпторов, которые должны были создать новые статуи взамен обветшавших. Садовники и фонтанщики с любопытством всматривались в лица необычных гостей. Им не раз приходилось слышать имя старшего из них — Федота Ивановича Шубина.

Крестьянин Федот Шубной родился в том далеком северном поселке, который дал миру Ломоносова. Вся семья Шубных славилась умелой резьбой по моржовой кости, резчиком был и юный Федот. И он, как когда-то Ломоносов, пешком ушел из Холмогор за обозом, взяв на дорогу мешок ржаных сухарей. Двадцать суток по льду замерзших озер, через леса и завьюженные поля пробирался обоз до Петербурга. Знаменитый земляк Федота, Ломоносов, устроил юношу истопником во дворец, а потом учеником в Академию художеств. Молодому помору выдали форменную одежду и стали писать его уже не Шубным, а Шубиным.

Он окончил академию с блеском, несколько лет провел в Париже и Риме, удостоился звания почетного члена Болонской академии. А Архангельская губернская канцелярия все еще продолжала числить в беглых крестьянина Федота, сына Ивана Шубного...

Шубин прославился как мастер скульптурного портрета. Это искусство не пользовалось особым почетом в Петербургской академии. Там больше занимались статуями античных богов и героев. Но Шубин шел своей дорогой, никому не подражая. Из-под его резца выходили удивительные по меткости и смелости скульптуры. Живыми казались надменный Орлов, умный, но ленивый и ожиревший канцлер князь Безбородко, пресыщенный роскошью и властью всесильный любимец Екатерины II Потемкин и безобразный, полубезумный император Павел.

Шубин не льстил своим заказчикам, не старался приукрасить их. Заказчики были не слишком довольны его беспощадной правдивостью, платили не очень щедро, и к шестидесяти годам скульптор, обремененный многочисленной семьей, был совершенно измучен нуждой и заботами. Только недавно академия предоставила ему платное место профессора, а теперь он получил предложение работать над новой скульптурой для Большого каскада. С неохотой принял это предложение старый скульптор. Мифологические герои никогда его не привлекали. Но сейчас, в аллее Петергофского парка, он не жалел о своем согласии. Так хорош был каскад, так играли в радуге водяных струй даже эти ветхие свинцовые статуи...

Любовались красотой каскада и спутники Шубина — задумчивый, с тонкими чертами лица Феодосий Федорович Щедрин, которому предстояло через десяток с небольшим лет создать нимф Адмиралтейства; живой, энергичный Иван Прокофьевич Прокофьев и гордость академии — Михаил Иванович Козловский. Несмотря на свои еще далеко не старые годы, он успел уже воспитать не одного талантливого скульптора.

Лицо Козловского было полно оживления. В его голове всегда роились широкие замыслы и разнообразные планы. Только недавно Козловский задумал работу над проектом статуи Суворова — героя блестящих побед в Итальянском походе лета 1799 года... И при виде старого Самсона глаза скульптора загорелись. Самсон — тоже памятник победы, образ героя-победителя. Суворов и Самсон стали казаться Козловскому частями одного грандиозного замысла — замысла создания памятника русской славы. . .

Долго стояли скульпторы у подножия каскада. Они обходили его со всех сторон, поднимались и спускались вдоль каскадных уступов, всматривались в силуэты статуй и причудливые рисунки фонтанных струй. Иногда они молчали, думая каждый о своем, иногда оживленно обменивались мнениями.

Работа над новой, бронзовой скульптурой для Большого каскада началась...

* * *

Козловскому не хотелось точно повторять растреллиевского Самсона. Развевающийся плащ, в который одел библейского героя старый скульптор, не нравился Михаилу Ивановичу. Силуэт новой статуи рисовался ему обнаженным, без лишних, отвлекающих деталей. Главное — четкая, выразительная лепка мускулов.

Энергично разминая глину, Козловский представлял себе фигуру Самсона при ярком солнечном свете, среди игры и блеска водяных струй, в переливах света и теней. Все больше обретала жизнь модель будущей статуи, и что-то напоминало в ней героическую силу изваяний Микеланджело, которые внимательно изучал Козловский во время своей итальянской поездки...

Шубину предстояло лепить для верхней ступени каскада статую Пандоры[16], но этот фантастический сюжет не очень вдохновлял его. И ему, как Козловскому, пришли на помощь воспоминания юных лет.

Его Пандора напоминает юную купальщицу Фальконе, которая делает нерешительный шаг, робко касаясь ногой холодной воды. Все в ее хрупкой фигурке просто, живо, естественно. Прокофьев изобразил Неву и Волхов — реки, несущие свои воды в покоренную Балтику. Юная дева Нева, полулежа на скале, будто рассказывает о чем-то сильному, мускулистому, бородатому Волхову, который, склонившись к ней, внимательно и добродушно слушает ее рассказ. Каждый скульптор выбрал себе одну или несколько статуй. Бронзовые фигуры отливались по моделям, созданным в мастерских Академии художеств.

В первые годы нового, XIX века статуи поднялись на своих пьедесталах над парком. Новой красотой заблистал Большой каскад. Вновь выстроилась на его уступах торжественная процессия богов и героев. Нерешительно склонилась над роковым сосудом легкомысленная Пандора. Потрясая отрубленной головой Горгоны, бросается в бой воинственный Персей Щедрина, и кажется, что ветер развевает косматый гребень его шлема. А Неву разлучили с Волховом. Вместо одной группы, задуманной Прокофьевым, решили сделать две отдельных фигуры. Волхов заказали Прокофьеву, а Неву — Щедрину. Их навсегда разделила водная масса ковша.

Из пасти издыхающего льва, которую в могучем усилии раздирает Самсон, с шумом вылетает двадцатиметровая струя. Славя победу, трубят в раковины Тритоны, Сирены и Наяды...

Но не все мастера, создавшие эту неповторимую красоту, могли любоваться ею. Едва установили Самсона, как умер Козловский, успев создать и величественный памятник Суворову на Марсовом поле в Петербурге. А через три года скончался и Шубин. Прекрасной лебединой песнью был для них обоих Большой петергофский каскад...

М. КОЗЛОВСКИЙ. Самсон.

М. КОЗЛОВСКИЙ. Памятник А. В. Суворову.

БРОНЗОВЫЙ ПЕТР. Летели годы. Более полутора столетий прошло с того дня, когда царская яхта подошла по каналу к Большому дворцу и Петр зашагал по еще неустроенной аллее к своему любимому кирпичному домику «на голландский манир» — Монплезиру[17]. Через полтораста лет на широкой Монплезирской перспективе снова появилась фигура Петра. В мундире Преображенского полка, высоких ботфортах и треугольной шляпе, слегка сдвинутой на затылок, он поднялся на высокий гранитный пьедестал.

Статую эту создал замечательный скульптор конца XIX века Марк Матвеевич Антокольский. Сын бедных родителей, младший из тринадцати детей, мальчик по ночам, потихоньку от всех, лепил из глины и вырезал из дерева фигурки людей и животных. Потом ему удалось поступить в академию и стать учеником Николая Пименова, сына того самого скульптора, который создавал величественные колесницы славы на площадях Петербурга. Боги, герои, отзвуки далекой и уже мертвой античной древности не привлекали молодого Антокольского. Его интересовали образы, взятые из жизни. «Одна красота без внутреннего содержания — то же, что красивый фасад без дома. Правда в искусстве выше всего», — говорил он. Ему хотелось создать статуи выдающихся людей русской старины. И резец скульптора вызвал из глуби веков погруженного в мрачное раздумье, умного, но жестокого царя Ивана IV, мудрого старца Нестора, автора летописи «Откуда есть пошла русская земля», и бесстрашного, сурового покорителя Сибири Ермака Тимофеевича. А на аллее Петергофа встал бронзовый Петр. Рука его крепко опирается на трость, как будто только что он шагал своим крупным размашистым шагом. Взгляд устремлен вдаль, на море. Сдвинуты брови, плотно сжаты губы. Энергией, непреклонной волей дышит это лицо. И кажется, что не бронзовый, а живой Петр шагает вперед навстречу ветру, бурям, трудам и опасностям, беспощадно ломая все, что может помешать ему привести государство Российское «из тьмы неведения на театр славы всего света».

Четко рисуется гордый силуэт высоко в зелени на перекрестке аллей. Со всех сторон доносится сюда мерный шум фонтанов, а впереди расстилается море, к которому вечно устремлен взор создателя «Петрова двора» на крутом высоком уступе над Финским заливом.

М. АНТОКОЛЬСКИЙ. Петр I.

У ворот небольшого дома на Невской першпективе стояла карета. Лошади нетерпеливо били копытами по булыжной мостовой. Кучер лениво покрикивал на них.

— Дяденька, а дяденька! — спросил стоявший у ворот оборванный мужичок. — Чьи это будут кони-то?

— Обер-архитектора, графа Растреллия, — важно ответил кучер. — А ну ступай отсюда, вон он сам идет!

Из дверей вышел полный, пышно одетый человек. Выбежавшие лакеи откинули подножку и помогли ему усесться. Карета покатилась направо — туда, где блестел, замыкая першпективу, золоченый шпиль Адмиралтейства.

Растрелли рассеянно смотрел на знакомую картину. Липы, высаженные по обеим сторонам улицы, были совсем молодыми, когда он впервые приехал сюда с отцом — знаменитым скульптором — в 1716 году. 32 года тому назад. Он помнил, как возводил Земцов промелькнувшую слева деревянную церковь. А прекрасный дворец Строгановых на берегу Мойки строил он сам. Много дворцов для петербургских вельмож уже успел создать знаменитый архитектор Варфоломей Растрелли.

Копыта звонко застучали по доскам Полицейского моста. Обогнув земляной вал, окружавший Адмиралтейство, карета выехала на дворцовый луг. Под окнами русской императрицы Елизаветы паслись коровы дворцового ведомства.

«Никуда не годится, — в сотый раз подумал Растрелли, окинув взглядом не раз перестроенный им дворец, — пора, пора привести его в порядок!»

Царица Елизавета была уже немолода. Приходили в голову мысли об отдыхе под старость. Для такого отдыха порешила она возвести на месте Смоляного двора, где хранили деготь и смолу для нужд Адмиралтейства, красивый монастырь. По этой причине и был вызван во дворец обер-архитектор.

Растрелли задумал заказанный Смольный монастырь в виде сказочного дворца. Именно такое здание подобало и этой царице и всей эпохе. Ведь во дворце Елизаветы не было уже и следа петровской сдержанности и простоты. Все было пышно, празднично и роскошно. Укреплялась абсолютная монархия, богатела дворянская верхушка. Все сильнее становилась тяга к роскоши и великолепию.

В том же 1748 году начались работы.

Через девять лет над Невой вознеслось легкое, нарядное здание. Нельзя было не любоваться четкими, словно вылепленными, формами собора и сгруппированными в пучки колоннами с нарядными коринфскими капителями. Пышные лепные наличники почти сходились друг с другом, так часто были расположены окна. Над бело-голубым с позолотой зданием сияли пять золоченых куполов.

Приехавший в Россию пятнадцатилетним мальчиком, Варфоломей Растрелли хорошо изучил и полюбил старинную русскую архитектуру. Из нее он и взял «пятиглавие» и многоцветность своего собора.

В давние времена монастыри на Руси нередко служили крепостями и были поэтому обнесены крепкими каменными стенами с башнями. И эта старая форма монастыря-крепости тоже возродилась в нарядной постройке Растрелли, но совсем по-новому. Кажется, словно три креста вставлены один в другой. Первый крест — ограда с башенками по углам. Внутри нее — крестообразно расположенные кельи. А в центре монастыря собор в третий раз повторил ту же форму очертаниями своих стен.

В. РАСТРЕЛЛИ. Смольный монастырь.

Первый Зимний царский дворец был построен для Петра I на углу Зимней канавки и современной улицы Халтурина. Это было скромное мазанковое здание, раскрашенное под кирпич. Второй дворец, более просторный и парадный, также находился у Зимней канавки и выходил главным фасадом на Неву. Здесь в январе 1725 года умер Петр I.

Императрица Анна Иоанновна, а затем Елизавета Петровна поселились на берегу Невы, в палатах адмирала Апраксина, центральный фасад которых был обращен в сторону Адмиралтейства. Архитектору Растрелли приходилось бесконечно перестраивать дворец и для его расширения пристраивать к нему дополнительные сооружения. Наконец императрица решила, что дальше ремонтировать Зимний дворец нет смысла. Пора было возводить новый.

И в 1753 году Елизавета повелела своему любимому архитектору приступить к постройке того здания, которое стало последней работой великого зодчего.

Предварительно Растрелли выстроил на углу Мойки и Невской першпективы временный деревянный зимний дом. Туда со всем двором перебралась императрица. А на Дворцовой площади закипела работа...

Блестящий дворец, как и все царские владения, должен был служить прославлению самодержавия. Поэтому на украшение его тратились громадные средства, выписывались ценнейшие материалы, приглашались знаменитые иностранные художники.

Тысячами сгоняли на берега Невы талантливых русских мастеров разных профессий. На лугу перед дворцом выросло множество шалашей и землянок. От зари до поздней ночи работали люди, получавшие за свой труд такую ничтожную плату, что многие из них ходили просить милостыню, чтобы не умереть с голоду...

Роскошное сооружение, которое вознеслось через восемь лет к петербургскому небу, повергло в изумление и знать, и простых горожан, и иностранных мастеров.

«Зимний дворец строится для единой славы всероссийской», — говорил Растрелли.

Центр дворцового фасада, обращенного к площади, прорезали три арки, ведущие в парадный двор. Резные деревянные ворота, закрывавшие арки, широко распахивались, пропуская петербургскую знать в дни торжественных дворцовых приемов. Медленно въезжали на парадный двор и останавливались у подъезда золоченые кареты.

Вдоль фасада со стороны Невы поодиночке и попарно стояли стройные белые колонны. В ясные дни лучи солнца создавали причудливую игру света и тени на выступах и впадинах разнообразных скульптурных украшений над окнами. А на крыше, как бы смягчая однообразие ее горизонтальной линии, более ста скульптур придавали великолепному зданию еще большую парадность.

Растрелли мастерски умел сочетать архитектуру со скульптурой. Никто в России до него не делал этого так блестяще. Необычайно хорошо было здание днем, когда на фоне его стен выделялась белизна колонн и темно-серый тон пышных капителей. А вечером, освещенное тысячами огней, оно казалось сказочным дворцом.

Императрица Елизавета не воспользовалась ни одним из творений своего любимца. Монастырь так и не был закончен. Что же касается дворца, то она посетила его в середине 1761 года, похвалила Растрелли и приказала поскорее отделать свои покои. Однако в декабре этого же года Елизавета умерла. Во дворец въехал Петр III...

А через несколько месяцев утомленный и постаревший архитектор подал в отставку. Год он провел с семьей в Италии, потом вернулся ненадолго и в 1764 году, получив от Екатерины II «по смерть его ежегодной пенсии по тысяче рублев», уехал из Петербурга навсегда. Опустел дом на Невской першпективе против Гостиного двора, из которого приезжал к царице Елизавете «обер-архитектор, генерал-маэор и кавалер граф де Растрелли».

В. РАСТРЕЛЛИ. Зимний дворец.

Моросил осенний петербургский дождь. На усадьбе Смольного монастыря рабочие снимали леса с огромного здания. В России появилось первое женское учебное заведение — Институт благородных девиц...

Через площадь к стройке шел седой, очень грузный человек в сером длинном пальто и в шляпе с полями. На ногах у него были шерстяные чулки и кожаные туфли с пряжками. Некрасивое лицо словно освещалось умным, пытливым взглядом небольших глаз, от которых, казалось, ничто не могло ускользнуть. Почтительно приветствуя, рабочие сняли шапки.

— Слышь-ка, — обратился молодой парень к пожилому плотнику, — верно ли сказывают, что он за нашего брата заступается?

— Верно, — неторопливо ответил плотник. — Тут как-то чиновник избил рабочего, так он чиновника отругал и самой царице пожаловался. И царица приказала того чиновника со стройки убрать.

— Царица-то, видно, добрая была?

— Да нет. К простому народу она никакой жалости не имела. Помню, я еще молодым был, облицовывали мы гранитом берега Фонтанки. А подрядчик наш, Долгов, лютовал хуже всякого зверя. Послали мы ходоков к царице с жалобой. Простояли ходоки у Зимнего дворца полный день, а царица к ним и не вышла. Мужиков тех схватили, отправили под караул и засудили.

— Кабы все такие были, как наш архитектор, — вмешался третий рабочий, — мы бы горя не знали...

«Архитектор двора», зодчий Джакомо Кваренги, действительно был справедливым человеком. Немногие в то время решились бы защитить рабочего, избитого чиновником, да еще доложить об этом Екатерине II.

Но Кваренги ценил тех, кто хорошо трудился, помогая ему создавать величественные здания. Он окинул взглядом огромную, вытянутую в длину постройку. Гладкие, прорезанные только окнами стены не казались однообразными благодаря выдвинутому вперед восьмиколонному ионическому портику центра. Такие же портики, только шестиколонные, украшали сильно выступающие боковые корпуса.

Сочетание этих трех выступов со спокойными линиями стен создавало контрасты света и тени и рождало ощущение подлинного в своей простоте величия. Трудно было поверить, что, несмотря на громадные размеры, Смольный институт вырос всего за два года и сейчас, в 1808 году, уже предстал взору своего создателя.

Кваренги отошел от здания. Ему хотелось окинуть взглядом всю площадь в целом.

Редкий по красоте и пышности монастырь с четырьмя угловыми церковками и сказочно легким собором стоял рядом со строгим, торжественным зданием Смольного института. Бесконечно разные, они не мешали друг другу. Напротив. Каждое из них выигрывало от соседства другого, ярче выделяя свое неповторимое своеобразие. Осмотрев постройку, архитектор, как всегда, направился к Смольному монастырю. Сняв шляпу, он невольно воскликнул:

— Вот это церковь!

Несмотря на свое искреннее восхищение творением Растрелли, сам Кваренги работал в совершенно другой манере. Для всех его построек были характерны простота и строгость. Никаких украшений не имели стены его зданий. Только величественные портики с могучей колоннадой оживляли чистоту гладких фасадов. Глубокое знание античной архитектуры лежало в основе творчества талантливого зодчего.

Кваренги родился в Италии, в окрестностях города Бергамо. Семнадцатилетним юношей приехал он в Рим. Потрясенный художественными сокровищами «Вечного города», юный Джакомо целыми днями бродил в развалинах, зарисовывая и обмеряя памятники древности. Позднее он часто говорил, что только настойчивое изучение античных памятников сделало его архитектором.

К тридцати шести годам Кваренги стал одним из самых образованных зодчих своего времени. На отъезд в Россию он согласился без колебаний. Там перед ним открывались широчайшие возможности осуществить большие архитектурные замыслы.

В морозную январскую ночь 1780 года по улицам и площадям Петербурга гулял человек, одетый в меховую шубу. Это был Джакомо Кваренги. Он так быстро приехал в Россию, что для него еще ничего не было приготовлено. И архитектор двора ее величества провел первую ночь на улицах Северной Пальмиры. А через несколько дней он уже работал над проектами дворцовых сооружений в Петергофе и Царском Селе.

Сорок лет прожил Кваренги в России. Очарованный красотой природы и древнерусского зодчества, он, подобно Аристотелю Фиораванти, полюбил свою новую родину и навсегда связал свое творчество с русским искусством. Строил он много. Памятниками его таланта остались не только царские дворцы и особняки вельмож. Он возводил учебные заведения и банки, гостиные дворы и больницы, аптеки и театры.

А в годы тяжких для русского народа испытаний проявилась особенно ясно любовь Кваренги к России и его верность ей.

В 1811 году Наполеон начал подготовку к походу на Россию. В состав его армии входили и итальянские войска. Находившемуся на русской службе итальянцу Кваренги было прислано приказание вернуться в Италию. Он не вернулся. Россия стала его настоящей родиной. Он не мог и не хотел переходить в ряды ее врагов. Заочно его приговорили к смертной казни с конфискацией всего имущества...

Война окончилась. Победоносная русская армия возвращалась из Франции в Петербург. Овеянные славой полки проходили под прекрасной деревянной триумфальной аркой, воздвигнутой на расстоянии 180 метров от берега реки Таракановки, где в то время проходила граница города. Крылатая Победа в колеснице мчалась над ее вершиной, и древние воины венчали победителей лавровыми венками.

Эту арку с подлинным восторгом и творческим подъемом воздвиг почти семидесятилетний Джакомо Кваренги...

Д. КВАРЕНГИ. Смольный институт.

Д. КВАРЕНГИ. Триумфальные Нарвские ворота.

На массивных рамах картин и золоченых, крытых зеленым шелком диванах дрожали и переливались светлые блики. Длинный, разделенный на три части зал картинной галереи был освещен лучами утреннего солнца. Водяные искорки поблескивали на только что политых цветах, заполнявших глубокие подоконники, и птица в клетке весело перепрыгивала с одной жердочки на другую.

Устало откинувшись на спинку, граф Строганов сидел в кресле у стены. Перед ним стоял небольшой столик с пачкой распечатанных конвертов, но он не смотрел на них. Не замечал он и людей, почтительно ожидавших у двери.

Время было неспокойное. Во Франции еще не затих шум революционных бурь. Испуганная и постаревшая Екатерина II давно перестала играть в либерализм, и слово «вольтерьянец» стало чуть ли не ругательством.

Передовой и культурный человек, Строганов был все-таки прежде всего знатным вельможей. Революционные веяния, доносившиеся из Франции, не вызывали в нем ничего, кроме отвращения. И его невольно беспокоило, не коснулась ли эта зараза его сына Павла, только что вернувшегося из Парижа.

Павел Строганов со своим воспитателем, Жильбером Роммом, долго путешествовал по Европе. Их сопровождал молодой Андрей Воронихин, Андрэ, как его звали в доме, бывший крепостной из графского имения в Пермской губернии. Все трое были свидетелями бурных событий Французской революции. Жильбер Ромм стал якобинцем и был казнен на гильотине 9 термидора.

Занятый этими неприятными мыслями, граф совсем забыл о делах и рассеянно смотрел в книгу, не видя строчек.

Вымуштрованный камердинер молча стоял у колонны, ожидая приказаний. Приведенный лакеем купец не сводил глаз с графа, но не осмеливался подать принесенный счет, пока Строганов не взглянет на него и не пожелает с ним заговорить...

Так, совершенно точно, нарисовал всю эту сцену один из тех, о ком думал граф, — Андрей Воронихин.

Талантливый и трудолюбивый, он успел достичь многого и уже считался способным архитектором, хотя и не получил систематического образования. С 1777 года, когда его восемнадцатилетним юношей привезли в подмосковное имение Строгановых, он стал заниматься рисованием и живописью.

«Картинная галерея в Строгановском дворце» — акварель, хранящаяся сейчас в Государственном Эрмитаже, — написана им в 1793 году. Ей было суждено сыграть решающую роль в жизни автора.

До сих пор, хотя и получивший в 1786 году отпускную, Воронихин находился на службе у Строгановых. Он возводил павильоны в усадьбе Строгановых на Черной речке, перестраивал дворовые флигели их дворца, построенного Растрелли, отделывал различные помещения, в частности, и ту самую галерею, которую изобразил на своей картине.

Эта акварель, а также «Вид загородной дачи» — картина, написанная маслом (Русский музей в Ленинграде), — принесли молодому архитектору звание академика.

Но все же не живописи, а архитектуре посвятил свою жизнь Воронихин. Одной из крупнейших его работ был Казанский собор.

Над проектами каменного собора на Невском проспекте работали многие архитекторы. Но трудная задача плохо поддавалась решению. То здание вытягивалось длинной стороной вдоль улицы, то получалась площадь, лишенная красоты и смысла.

По проекту Воронихина у нынешнего канала Грибоедова было возведено громадное каменное здание, легкое и изящное. Его величественная колоннада, обращенная к Невскому проспекту, еще больше подчеркнула красоту и парадность главной магистрали.

В центре над колоннами поднимается красивый купол на высоком барабане. Прорезанные громадными окнами стены собора украшены пилястрами с коринфскими капителями, а в нишах за колоннами стоят статуи — суровый, мужественный русский воин князь Владимир, защитник родной земли Александр Невский и другие. Эти скульптуры созданы совсем молодым, только что кончившим академию Степаном Пименовым. Лучшие ваятели России того времени принимали участие в сооружении Казанского собора. Воронихин охотно применял совместную работу архитекторов и скульпторов, столь характерную для последующего развития русской архитектуры первой четверти XIX века.

При проектировании собора Воронихину пришлось считаться с требованием царя и взять за образец римский храм святого Петра. Но воронихинская колоннада не образует замкнутую площадь, как в Риме. Развернутая к городскому проспекту, она связывает сооружение с главной магистралью города.

Архитектор задумал развернуть полукруглую величавую колоннаду не только к Невскому проспекту, но и с противоположной стороны.

Этому помешала Отечественная война 1812 года.

Однако полукруглая решетка Казанской улицы была установлена до начала войны. Ее тонкий, строгий, мастерски выполненный рисунок не случайно напоминает орнамент русского кружева.

Впечатления раннего детства никогда не забывались Воронихиным.

Пелагея Воронихина, его мать, была талантливой мастерицей и художницей по вышивке, вязанию и ткачеству. Ее изделия высоко ценились в доме графа Строганова.

Гениальный русский зодчий проявил себя и блестящим инженером. При создании купола собора, диаметром свыше 17 метров, он впервые применил для такой конструкции железо и чугун. В конце колоннады устроены боковые проходы шириной около 7 метров. При возведении собора многие опасались, смогут ли колонны выдержать тяжесть такого свода. Опасения оказались напрасными. Блестящий проект Воронихина был безупречным не только с художественной, но и с технической точки зрения.

Грандиозное по замыслу и великолепное по исполнению здание Казанского собора является одним из самых замечательных и самых оригинальных в Европе.

Зодчий прожил недолго — всего пятьдесят четыре года. Но его жизнь была деятельной и плодотворной. Он много строил, многое сумел передать своим ученикам. И особенно тепло он относился к тем, которые, подобно ему, были до прихода в академию крепостными.

В Александро-Невской лавре стоит гранитный памятник. На нем изображен Казанский собор и фигура гения. Этот памятник поставлен над могилой Воронихина...

А. ВОРОНИХИН. Казанский собор.

Стройные линии зданий сливаются в одно прекрасное целое. Все здесь безупречно, все согласованно.

Северную сторону Дворцовой площади составляет Зимний дворец. С запада — примыкает боковой фасад Адмиралтейства. Громадное полукружие Главного Штаба очерчивает южный конец, а в центре высится Александровская колонна. Все вместе заставляет думать о гениальном мастере, создавшем это архитектурное чудо.

А такого мастера никогда не было. Почему же и как разные архитекторы, в разное время застраивавшие площадь, сумели достичь такого художественного единства?

ЗОЛОТОЙ КОРАБЛИК. Мальчику еще и шести лет не исполнилось, когда отец устроил его воспитанником в училище при Академии художеств за государственный счет. А в 1782 году Андреян Захаров уже получил на выпускном экзамене архитектурного класса академии золотую медаль, дававшую право на поездку за границу для усовершенствования.

Проведя четыре года в Париже, под руководством виднейших архитекторов Франции, двадцатипятилетний зодчий вернулся на родину. В привезенной им характеристике было написано. «Как успехами своими в художествах, так и благоповедением заслуживает отменную похвалу».

Здесь же, в академии, его воспитавшей, Захаров начал свою самостоятельную жизнь. Девять лет он занимался преподаванием. А в 1801 году ему поручили выбрать места и составить проекты для строительства в разных губерниях военно-морских училищ. Зданиям, связанным с морской деятельностью страны, уделялось в то время большое внимание. Исполнились мечты Петра I — Россия прочно укрепилась на берегах Черного и Азовского морей, расширив свои торговые связи с Западной Европой.

Полтора года путешествовал Захаров по родной стране. Он любовался ее прекрасной природой, знакомился с национальным русским зодчеством.

Суровый Север, покоривший три века назад Аристотеля Фиораванти, одержал еще одну победу. Захаров пришел в восторг от его высоких церквей, властно возносившихся над горизонтальной застройкой изб, от дремучих лесов и темных глубин лесных озер. В средней полосе России молодого архитектора восхищали города, раскинувшиеся на берегах причудливо изогнутых рек, яркая роспись и резьба деревянных построек, многоцветная русская каменная архитектура. В 1805 году Захарову поручили перестройку Адмиралтейства.

Внешний вид старых адмиралтейских фасадов давно стал неприемлемым для центра великолепной русской столицы. Но перестройка была вызвана не только этим. Старая верфь не могла больше отвечать возросшим требованиям флота.

В основе проекта Захаров оставил старый план Коробова. Почти на 400 метров раскинулся обращенный к Невскому проспекту главный фасад, по 163 метра занял каждый из боковых. И все-таки длинные стены не стали ни скучными, ни однообразными. Все архитектурное оформление здания Захаров решил по-новому. Он сочетал гладь стен со строгими дорическими колоннадами, а в центре главного фасада поднял стройную башню, увенчанную шпилем с корабликом.

Захаров не стал разрушать старую деревянную башню Коробова. Она и доныне сохранилась внутри каменного футляра. Но конечно, новая башня была намного больше и выше старой. А над опоясавшей ее легкой ионической колоннадой вознеслись стройными рядами 28 статуй. Четыре времени года, четыре стихии — вода, воздух, земля и огонь, четыре ветра — южный, западный, северный и восточный смотрели на новый город над Невой. К ним присоединились покровительница кораблестроения, египетская богиня Изида, и богиня астрономии Урания. Сливаясь с архитектурой в единое целое, эти статуи еще острее подчеркивали неудержимое стремление ввысь, завершенное золотым корабликом шпиля.

Ниже колоннады, по четырем углам башни, уселись огромные фигуры четверых античных полководцев, в шлемах с высокими гребнями, а по бокам арки, ведущей внутрь Адмиралтейства, нимфы несут на поднятых руках громадный земной шар. Кажется, что они с трудом удерживают страшную тяжесть, но бестрепетным твердым шагом победительниц идут вперед. И полководцы и нимфы созданы талантливым питомцем академии, сыном гвардейского солдата, Феодосием Щедриным. Он вернулся из заграничной поездки на год раньше Захарова и теперь работал в тесном содружестве с архитектором, претворяя в камне его замыслы и наброски. Над аркой скрестили свои знамена крылатые Победы, а еще выше широкой лентой тянется рельеф работы скульптора Теребенева, изображающий основание русского флота. В центре сидит Россия, в виде молодой женщины с рогом изобилия и геркулесовой палицей. Повелитель морей, Нептун, вручает Петру свой трезубец в знак владычества над водной стихией, а летящая Слава несет над океаном русский флаг, осеняя окруженные морскими божествами корабли русского флота.

Много веков прошло с тех пор, как создавали вместе удивительные творения архитекторы и скульпторы древности и средневековья. Как и древнегреческие зодчие, Захаров удивительно сумел объединить скульптуру и архитектуру в единое целое. Строгость, простота и величие Адмиралтейства напоминают творения античных мастеров, и скульптура помогает раскрыть главный замысел архитектора — прославление военно-морского могущества России.

Корпус Адмиралтейства перед Зимним дворцом был готов и стоял в лесах, когда, в 1808 году, Александр I вызвал к себе Захарова и заявил, что фасад «отнимает вид из собственных его комнат на Неву», а потому должен быть сокращен.

Было бы бесполезно пытаться объяснить что-нибудь царю. Потрясенному архитектору пришлось приступить к слому части постройки на восемнадцать метров...

Этим, однако, вмешательство Александра в работу архитектора не кончилось. По проекту Захарова предполагалось окружить Адмиралтейство каналом с бастионами, пушками, гранитными берегами и «богато убранной решеткой». А император приказал бастионы снести, каналы засыпать и разбить у стен Адмиралтейства бульвар в виде длинных аллей.

Шестилетним мальчиком вступил под своды академии Андреян Захаров, и с академией была неразрывно связана вся его жизнь. Здесь он вырос, учился, здесь был избран профессором архитектуры, членом совета академии, старшим профессором. Здесь, в расцвете творческих сил, и застала его смерть.

В отчете академии за этот год записали: «Академия в сем году лишилась сочлена своего, профессора архитектуры Захарова, каковая потеря, по сведениям и дарованиям его, весьма для академии чувствительна. Опыты талантов его и вкуса достаточно представить может и одно, ныне строящееся здание Адмиралтейства, отличающееся великолепием и красотой».

Здание Адмиралтейства было закончено в 1823 году. Западная часть Дворцовой площади была отныне оформлена.

Нет человека, хотя бы на день посетившего Ленинград, который не знал бы вознесенного над городом золотого кораблика, живущего уже третью жизнь. Он пережил петровское Адмиралтейство, сиял над коробовским и увенчал великолепную иглу Захарова...

А. ЗАХАРОВ. Адмиралтейство.

СЫН БАЛЕРИНЫ. Кучер в дворцовой ливрее хлестнул лошадей, и карета покатилась по аллее Павловского парка. Гертруда Росси с беспокойством поглядывала в окно: до начала спектакля оставалось совсем немного времени.

— В другой раз ты останешься дома, Карло, — сердито сказала она сидевшему рядом с ней мальчику.

— Почему, мама?

— Потому, что из-за тебя я чуть не опоздала. Где ты был?

— Смотрел, как Бренна делает грот. Знаешь, как красиво получается?

— А ты знаешь, как некрасиво получится, если главная балерина опоздает к началу спектакля? Ведь сегодня будет в театре сама императрица...

И Гертруда недовольно посмотрела на сына. Карло опустил голову. Он действительно был виноват. Но он никогда не помнил о времени, когда бывал со своим взрослым другом — архитектором Бренна. Было так интересно смотреть, как в Павловском парке появлялись на свет уютные павильоны, трельяжи и каменные лестницы. Бренна построил и тот маленький театр для царской семьи и придворных, в котором выступала мать Карло, знаменитая итальянская балерина, приглашенная на петербургскую сцену.

Карло Росси был одаренным мальчиком. Он хорошо рисовал, обладал тонким музыкальным слухом. Но самой увлекательной казалась ему работа архитектора. И, как только он подрос, он стал учеником Бренна.

По-новому предстали перед ним великолепные постройки Павловска, его величественный, украшенный куполом с колоннадой дворец, его широкие аллеи и разбросанные в парке павильоны. Он понял, что красота пропорций и связь с окружающим пейзажем должны лежать в основе каждого архитектурного проекта.

В 1795 году, когда Карло Росси исполнилось 20 лет, пора его ученичества закончилась. Сперва он числился в Адмиралтействе чертежником, но вскоре получил звание архитектурного помощника. По-прежнему он был неразлучен с Бренна. Для него юноша самостоятельно выполнял чертежные работы по внутренней отделке Павловского и Гатчинского дворцов, вместе с ним работал на постройке Михайловского замка в Петербурге.

Хорошей школой для одаренного юноши явилось и громадное строительство, развернувшееся в то время в центре столицы.

Через два-три года вдвоем с любимым учителем Росси уехал в Италию, чтобы завершить свое архитектурное образование.

Там, в Риме — городе больших общественных площадей, театров и набережных, — молодой архитектор постиг искусство зодчих, которые добивались в своих постройках совершенной гармонии частей и целого. А его собственные способности и знания получили блестящую оценку — Флорентийская академия присудила ему звание профессора первого класса.

Полный грандиозных замыслов и планов вернулся Росси на родину. Но здесь его ждали разочарования. Созданный им смелый проект переустройства набережной отвергли. Многие архитекторы сочли план нереальным, а может быть, они увидели слишком опасного соперника в молодом талантливом зодчем. И Росси, не получая никаких заказов, был вынужден расписывать вазочки и чашки на фарфоровом заводе... Потом его направили в Москву, Тверь, где он работал как архитектор. Только в 1816 году, уже в сорокалетнем возрасте, он возглавил наконец Комитет для строений, который планировал и регулировал всю застройку столицы. И тогда Росси получил возможность осуществить свои мечты — строить не только отдельные здания, но и планировать как единое целое площади, улицы и кварталы, создавать городские ансамбли. Росси был градостроителем широкого масштаба.

«Неужели мы побоимся потягаться с римлянами в великолепии?» — писал талантливый зодчий. Он не побоялся...

В 1819 году Росси приступил к «устроению против Зимнего дворца правильной площади». Нужно было завершить ее южную сторону, все еще остававшуюся неоформленной, построив здание, которое вместило бы все учреждения Главного штаба и Министерства иностранных дел.

Задача была нелегкой. Во всю ширину огромной площади протянулся растреллиевский дворец. С другой стороны высилось построенное совершенно по-иному Адмиралтейство. И, кроме всего прочего, надо было включить в общую композицию, не ломая и не переделывая их, постройки архитектора Фельтена, уже стоявшие на месте, предназначенном для Главного штаба.

И Росси блестяще справился со своей задачей. Величественный фасад Главного штаба, опоясывающий площадь от угла Невского проспекта до набережной реки Мойки, отделан просто и строго. Гладкая и спокойная линия стен прерывается прекрасными коринфскими колоннами, поставленными в боковых крыльях и центральной части на уровне второго этажа.

Два громадных здания — Главный штаб и Министерство иностранных дел, расположенные по дуге, раскрытой в сторону Зимнего дворца, соединяет великолепная триумфальная арка; она замкнула контур площади и образовала парадный подход к ней со стороны города.

В грандиозных планах архитектора немалую роль играла скульптура. Арку должна была увенчать триумфальная колесница, подобная тем, на которых торжественно вступали в город победоносные римские полководцы.

Талантливый скульптор Степан Пименов — автор статуй в нишах Казанского собора — вознес над аркой колесницу из чеканной меди. Два воина ведут шестерку коней. Крылатая богиня славы стоит в колеснице, держа в руке эмблему государства — двуглавого орла, и с любого конца площади, издали или вблизи, одинаково четко рисуются все линии великолепной скульптуры. Широко одна от другой расставлены фигуры коней, силуэты воинов слегка отклонились в стороны, как будто с усилием сдерживая их непокорный бег. И вся величественная группа раскинулась над аркой, гармонируя своим размахом с широкими крыльями полукруглого здания, охватившими площадь.

Еще одна колесница славы, также созданная Пименовым, высится над Александринским[18] театром, только четверкой коней правит не богиня воинской славы, а бог искусств Аполлон.

Десять лет строилось здание Главного штаба. В его архитектуре и скульптуре отражена победа русских войск в Отечественной войне 1812 года.

Много прекрасных построек возвел в Петербурге талантливый зодчий.

Не просто архитектор, а градостроитель, Росси создал не одно здание театра, а целый ансамбль. В него включаются и фасад Публичной библиотеки, с которого смотрит Минерва, и павильоны сада Аничкова дворца. Незабываемо прекрасная улица позади театра по праву носит имя своего создателя. Нет человека, который не любовался бы красотой Михайловского дворца (ныне Русский музей) и раскинувшейся перед ним площади.

Все эти и многие другие постройки в Петербурге и его пригородах обязаны своим существованием сыну итальянской балерины, который так любил этот прекрасный город. В России он родился, России обязан всем, чего достиг в жизни. И на службу России он отдал свое искусство. Творения его всегда будут служить вечным памятником его гению.

Общий вид Дворцовой площади.

Арка Главного штаба.

АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ СТОЛП. Кучеру княгини Загряжской было строго приказано через Дворцовую площадь не ездить. Жила княгиня на Фонтанке. И всегда предпочитала сделать крюк, чтобы не подвергаться опасности. А боялась она, чтобы на нее не упала ставшая посреди площади колонна, воздвигнутая архитектором Огюстом Монферраном в честь побед русского народа в Отечественной войне 1812 года. Действительно, по тем временам новый монумент мог казаться неустойчивым...

* * *

Недалеко от Выборга, на берегу Финского залива, кипела работа. Громадную гранитную скалу очистили от земли и мха. Мелом начертили на ней размеры будущей колонны. А затем каменотесы принялись за дело. Днем и ночью будили тишину окрестных лесов звонкие удары. Одни рабочие держали ломы, другие били по ломам кувалдой. Никто не считал несчастных случаев и увечий. Да и те, которые оставались в живых, не могли продержаться более двух-трех месяцев на этой нечеловеческой работе. Выломанную и отбитую глыбу на специально сколоченной барже отправили в Петербург.

За это время в центре Дворцовой площади вбили в землю более тысячи свай и поставили на них пьедестал. Полторы тысячи солдат с помощью системы сложных блоков вкатили колонну на особый помост, а потом установили на пьедестале. Так она и стоит, ничем не закрепленная, удерживаясь только собственным весом...

Отполировав колонну с лесов, на нее поставили фигуру ангела с крестом, созданную по проекту скульптора Орловского.

Легкая, стройная и вместе с тем величественная колонна, позже названная Александрийским столпом, завершила оформление Дворцовой площади. Монферран нашел именно те пропорции, которые соответствовали масштабу всего ансамбля.

Так, в разное время, разными архитекторами и в разном стиле, создавалось великолепное произведение искусства — Дворцовая площадь в Ленинграде. Как в музыке звуки сливаются в один прекрасный аккорд, так и здесь стройные и гармоничные линии объединяются в одно безупречно согласованное целое. Каждый зодчий подчинял свои идеи единой мысли, объединявшей его творчество с работой его предшественников...

О. МОНФЕРРАН. Александровская колонна.

Высоко, под самую крышу старого парижского дома, поднимался гость. Хозяин мансарды уже ждал его. У обитателя парижского чердака, великого философа Дени Дидро, было много друзей. А иногда почтальон приносил ему письма от императрицы Екатерины II — императрица и философ поддерживали переписку...

В 1765 году русский посланник попросил Дидро порекомендовать хорошего скульптора для Петербурга: Екатерина решила воздвигнуть памятник Петру Великому.

В выборе Дидро не колебался. Он решил послать того, кого называл «человеком, наделенным гениальностью и всеми теми качествами, которые совместимы и несовместимы с гениальностью».

Именно этот человек — известный французский скульптор Фальконе — и поднимался сейчас по ветхим ступеням крутой деревянной лестницы.

Этот сын столяра в восемнадцать лет с трудом подписывал свое имя. Но так велики были его одаренность и настойчивость, что к двадцати девяти годам он стал уже членом Академии художеств и его слава перешагнула границы Франции.

Фальконе гордился своим происхождением. Когда к нему обратились со словами «ваше высокородие», он рассмеялся и ответил:

— Это обращение мне подходит — ведь я родился на чердаке!

Шел 1766 год, когда пятидесятилетний скульптор выехал в Петербург вместе со своей молоденькой ученицей, восемнадцатилетней Марией Колло.

НА МАЛОЙ МОРСКОЙ. По замыслу Фальконе Петр был представлен верхом на вздыбленном коне, который поднялся на полном скаку по крутой скале и остановился на вершине у края обрыва. Екатерине модель понравилась, и скульптор приступил к работе.

Во дворе мастерской, которая находилась на Малой Морской[19] улице, насыпали большую кучу песку. На этот искусственный холм попеременно взлетали два лучших наездника, круто останавливая на вершине горячих коней из дворцовой конюшни, по кличке «Бриллиант» и «Капризник». А Фальконе в это время зарисовывал положение ног коня, посадку и поворот головы всадника.

Однако конь, стоящий на двух ногах, мог получиться опасно неустойчивым. И у скульптора возникла мысль — бросить под копыта змею. Символизируя враждебные России силы, она одновременно служила дополнительной опорой.

Русский скульптор Гордеев вылепил змею с таким мастерством, что она органически вошла в общий комплекс монумента. Она кажется совершенно необходимой, хотя на самом деле существует только для того, чтобы конь опирался на нее хвостом и получил таким образом третью точку опоры.

Через несколько лет конь и всадник были почти готовы. Но голова Петра никак не удавалась. Перепробовав несколько вариантов, Фальконе пришел в отчаяние. И тут оказалось, что он правильно поступил, захватив с собой Марию Колло.

Талантливый скульптор-портретист, она за одну ночь сделала великолепный эскиз, дающий совершенно новый образ Петра I. Волнистые пряди волос увенчаны листьями лавра. Широко открытые глаза обращены в сторону простертой руки. Глубокую мысль и непобедимую волю выражают все черты прекрасного, мужественного лица, о котором скажет позднее великий русский поэт:

Законченная к 1770 году гипсовая модель памятника была выставлена для обозрения публики и вызвала восторженные отзывы всех, кто посетил мастерскую скульптора. А когда началась отливка, случилась беда: форма дала течь. Хлынувшая из печи раскаленная бронза вызвала пожар. В ужасе бросились вон из мастерской испуганные люди. Только один не растерялся. Загасив пламя, собрав и влив обратно в форму расплавленный металл, он спас скульптуру, честь и многолетние труды Фальконе. Звали его Хайловым, был он артиллерийским литейщиком, и если бы не мужество этого простого русского рабочего, потомкам никогда не довелось бы увидеть гениальное произведение искусства.

«ДЕРЗНОВЕНИЮ ПОДОБНО». Всадник и конь были спасены. Но скалу предстояло еще искать. В Академии художеств появилось объявление, в котором говорилось, что тот, кто найдет камень «пяти сажен и одного аршина в вышину», получит вознаграждение. Через два месяца явился крестьянин из деревни Лахты, Семен Вишняк. Он рассказал, что в 12 верстах от Петербурга есть такой камень, весом не менее как в 100 000 пудов, на который не раз взбирался сам Петр I, чтобы осматривать окрестности.

Народ прозвал его Гром-камнем, потому что ударом молнии в нем была выбита большая расщелина и в расщелине выросли березы.

Началась долгая и трудная работа.

В лесу прорубили дорогу. Из толстых бревен сколотили платформу, обшили ее медными листами и с нижней стороны устроили желоба. Между желобами и переносными желобчатыми рельсами помещались медные шары. Сотни рабочих с помощью воротов и рычагов двигали охваченную канатами глыбу. Шары и рельсы по мере движения переносились вперед. А на верху камня два барабанщика подавали звонкой дробью сигналы начала и конца работ. Здесь же, на ходу, каменщики обтесывали глыбу, а в построенной на камне кузнице лихорадочно работали кузнецы, затачивая поминутно тупившиеся инструменты.

Двигались, конечно, очень медленно. Иногда за целый день удавалось пройти не больше двадцати пяти метров. Поэтому до Финского залива Гром-камень ехал целых пять месяцев.

Посмотреть на «гору, катящуюся на яйцах», приезжало множество любопытных из Петербурга. Посетила работы и Екатерина II, по случаю чего выбили медаль с изображением камня и с надписью: «Дерзновению подобно».

На специально построенной барже камень привезли в город и при громадном стечении народа выгрузили на берег у Сенатской площади, а поэт того времени, Рубан, написал стихи:

18 августа 1782 года упала полотняная ограда, на которой были изображены горы и скалы. Воздух огласился криками многотысячной толпы, громом труб полковых оркестров и выстрелами из пушек.

Недаром двенадцать лет трудился Фальконе.

Вздыбленный бронзовый конь, стремительно поднявшийся на крутизну скалы, резко остановился над обрывом на растоптанной его копытами змее. А в посадке, повороте головы и простертой руке всадника чувствуется величественный покой и уверенная сила властителя. С любой точки, с любого расстояния «гигант на скачущем коне» производит потрясающее впечатление. Даже в туманные, дождливые дни, когда трудно заглянуть в бронзовое лицо Петра, когда стираются в серой дымке детали, очертания поднятого на дыбы коня и всадника с властно протянутой рукой внушают невольный трепет. Недаром этой скульптуре, одному из величайших произведений мирового искусства, посвящены взволнованные и вдохновенные строчки Пушкина:

Э.-М. ФАЛЬКОНЕ. Памятник Петру I.