Рассказы о трех искусствах

VI. Памятники грозных лет

Никогда не забудутся трудные годы Великой Отечественной войны. Не утихнет боль утрат. Не простятся потоки крови и слез. И пусть те, кто родился после грозных военных лет, кто знает жизнь только счастливой и светлой, помнят об этой трагической и героической эпохе своей страны. Пусть они будут всегда готовы грудью встать на защиту той части земного шара, к которой обращены надежды, мечты и любовь всех честных людей мира, — великого, свободного Советского Союза...

Художники, скульпторы, архитекторы не могли пройти мимо тем, навеянных годами войны. В крупных скульптурных, архитектурных сооружениях, в реставрационных работах запечатлены суровые дни военного и послевоенного времени. О некоторых из этих произведений мы и хотим рассказать.

Молодые березки стоят в осеннем золотом уборе. Кроваво-красные ягоды рябины словно состязаются в яркости с огненными бликами листвы на опушке леса. Сосенки-подростки и грустные осенние цветы оживляют коричневато-желтый ковер выгоревшей за лето травы. А вдали, на пригорке, зеленеют всходы озимой пшеницы.

Мягкий, спокойный пейзаж русской природы. Он знаком по каждой загородной поездке, по картинам Левитана. Все в нем привычно, все говорит о родине и ее красоте. Кажется, звучит где-то рядом тихая музыка Чайковского...

Но через мгновение в музыке возникают горькие, трагические аккорды. Скошенный пулями, уткнулся головой в траву мальчик-пастушок. Вокруг него лежат убитые коровы и овцы, и протяжным воем оплакивает гибель своего хозяина собачонка.

Фашист пролетел!

Трагическая смерть мальчика становится еще более страшной среди нарядной осенней природы.

Гнев, ненависть, боль вызывает эта смерть, этот простой и взволнованный рассказ Аркадия Александровича Пластова о жестокости гитлеровских захватчиков.

Сын и внук иконописцев из села Прислониха, близ Ульяновска, Пластов полюбил живопись как бы по наследству. Однажды в село приехали художники, чтобы реставрировать росписи в церкви. «Когда стали устанавливать леса, тереть краски, варить олифу, я ходил, как во сне, — рассказывает Аркадий Александрович, — как зачарованный, я во все глаза смотрел на то, как среди розовых облаков зарождался какой-нибудь крылатый красавец в хламиде цвета огня. И потрясающий неведомый восторг, какой-то сладостный ужас спазмами сжимал мое сердце. Тут же я взял с отца слово, что он мне купит вот таких же порошков, и я также натру себе этих красок, синих, огненных красок, и буду живописцем и никем больше».

Пластов стал художником. Но никогда он не рисовал «крылатых красавцев в хламиде цвета огня». Он пошел по другому пути. В его картинах, правдиво показывающих новую, колхозную деревню, пейзаж никогда не является только фоном.

Природа дает художнику возможность глубже и полнее раскрыть замысел, рассказать о чувствах и переживаниях людей, о богатствах, которые дарит человеку земля.

А в картине «Фашист пролетел» страшный след стервятника на мирной лесной опушке до боли ясно напоминает о первых ранах, нанесенных войной...

А. ПЛАСТОВ. Фашист пролетел.

Стрельба ненадолго затихла. Так всегда бывало, когда аккуратные немцы садились ужинать. В низкой сырой землянке бойцы, затаив дыханье, теснились вокруг человека, державшего в руках свежий номер фронтовой газеты. С трудом разбирая слова при тусклом свете самодельного светильника, он читал:

Слушал поэму Твардовского и Юрий Непринцев. Он провел на фронте всю войну. Он защищал Ленинград и Прибалтику, освобождал Польшу и очищал от фашистов Пруссию. Как и все бойцы, он с нетерпением ждал каждого следующего номера газеты, где печатался «Василий Тёркин». Люди ждали продолжения, как ждут встречи с полюбившимся человеком.

«Я видел, как светлели лица, как сглаживались на них следы усталости, — вспоминает Непринцев. Звучал смех, и каждый в Тёркине видел что-то знакомое, то лучшее, что присуще советским людям. Он стал фронтовым другом каждого бойца. Он превратился в любимого народного героя».

* * *

Кончилась война, отгремели салюты Победы. Вместо винтовок в солдатских руках появились топоры, молотки и лопаты. Люди вернулись к мирному труду.

А боец Юрий Непринцев взялся за кисть, потому что он был художником. И героем его картины стал Василий Тёркин.

рассказывает солдат. В руках у него красный кисет, а пальцы быстро и умело сворачивают цигарку. Шапка сдвинута набок, смеются слегка прищуренные глаза. Вокруг него на заснеженной лесной поляне среди елей и берез расположились на отдых бойцы. Все они внимательно слушают, все смеются. Смеются по-разному. Одни хохочут, другие улыбаются. Они понимают, что кое-что рассказчик добавил «для красного словца», но

Каждый видит в рассказчике что-то знакомое. Все они знают его или слышали о нем:

Два разведчика в белых маскировочных халатах с автоматами только что вернулись с задания, побывав в тылу врага. Они не раз смотрели в глаза смерти. Они устали, им давно не приходилось спать. Но сейчас они не помнят об этом —

Почтительно смотрит на бывалого солдата молодой паренек. Он еще совсем недавно на фронте. Что греха таить — ему было страшно в бою. Но здесь, на поляне, он забыл пережитый страх и на душе стало как-то теплее.

Только что вышли из боя танкисты в кожаных шлемах. Тут же стоят их танки, готовые в любой момент ринуться на врага. Может быть, это те самые водитель и стрелок, которые бережно хранили гармонь своего погибшего командира. Чтобы гармонь не молчала, чтобы своими песнями она веселила бойцов, танкисты подарили ее Тёркину.

Так интересно рассказывает Тёркин, что один слушатель бросил есть, откинулся назад, поднял кверху ложку и от всей души хохочет.

Бодрость, смех, задор — признак силы народа. Эти отдыхающие после боя люди только что видели смерть. Они разили врага сегодня, они будут разить его завтра. Таких не запугаешь, не победишь. Единой дружбой спаяна вся Советская Армия, и каждый готов грудью встать за другого.

«Над композицией я работал долго, — рассказывает Непринцев. — Я неоднократно перемещал фигуры, поворачивал их так и этак. Я отбирал нужных мне людей среди участников войны, старался заострить черты, наиболее яркие для данного типа, сгладить и убрать все второстепенное, случайное, мешающее выявлению основного».

Из бытовой в историческую, батальную[21] перерастает картина Непринцева «Отдых после боя». Она поднимает вопрос о героизме, отваге и характере советских людей. Так же, со смехом и шуткой, отдыхают они после трудового боя на любой стройке. Это они приближают нашу страну к коммунизму. Это они с полным правом говорят:

Ю. НЕПРИНЦЕВ. Отдых после боя.

БУРЯ. Тысячи людей, ленинградцев и приезжих, спешили в Петергоф, чтобы отдохнуть и полюбоваться сказочно прекрасным сочетанием фонтанов, скульптур, зелени парков, моря и дворцов.

Фонтаны, мрамор, блеск золоченой бронзы скульптур четко рисовались на фоне мощной зелени парка. Здесь искусство человека волшебно преобразило природу. И. быть может, именно к этому парку относятся пушкинские строчки:

Как зачарованные, бродили посетители по волшебным аллеям и надолго замирали в восхищении перед могучим Самсоном. Но пришло время, когда опустел парк и замолкли фонтаны. Около статуй суетились люди. Веками стоявшие на своих местах скульптуры снимались с пьедесталов.

Наступила тяжелая осень 1941 года. Фашистские бомбы падали на Ленинград. Небо разрывалось гулом чужих самолетов, и грохот взрывов сотрясал деревья парка. Люди торопились. От дворца один за другим отходили грузовики, увозя лучшие вещи из дворцового убранства и тяжелые бронзовые фигуры, уложенные в громадные ящики.

Среди деревьев и газонов, словно свежие могилы, зияли глубокие ямы. Это закапывали в землю мраморные статуи парка.

Наши люди, освободив родную землю от врагов, вернулись сюда через 28 месяцев. Страшную картину представляла собой освобожденная земля Петергофа.

Глубокий противотанковый ров перерезал цветник Верхнего сада. Черный, обугленный, наполовину взорванный стоял дворец. Вековые дубы главной аллеи были срублены и повалены навстречу друг другу, образовался непроходимый завал.

С оголенного, исковерканного снарядами Большого каскада исчезли Самсон и другие статуи.

Захватчики полностью уничтожили или повредили все фонтаны, привели в негодность трубопроводы, каналы и шлюзы. Страшно и больно было ходить по искалеченному, изуродованному блиндажами и дзотами, заминированному парку...

БОЛЬНИЦА СТАТУЙ. Весной 1944 года из Ленинграда в Петергоф мчались грузовые машины с жизнерадостной, шумливой молодежью. Люди разбирали завалы и блиндажи, расчищали аллеи. Саперы обезвреживали мины на аллеях парка и в развалинах дворца. Двадцать тысяч мин и сто тысяч снарядов было обнаружено в Петродворце.

Каждое утро выходила на раскопки бригада пожилых женщин — работниц парка.

Они извлекали из-под развалин груды фарфоровых черепков и ободранные, почерневшие лаковые панно, украшавшие стены дворца, остатки разбитых скульптур.

В уцелевшем боковом крыле дворца лежали и стояли раненые боги и герои. Опытные «врачи» — реставраторы — обходили их, осматривали и записывали, кто в каком лечении нуждается. Шла тщательная, кропотливая работа. Подбирали старые фотографии, рисунки, чертежи. Восстанавливать надо было не только скульптуру, но и фонтаны, и погибшее убранство дворцов.

Научные сотрудники работали в архивах. Шелестели пожелтевшие страницы старых документов. Иногда приходилось забираться далеко в глубь истории, оживлять забытые дни строительства «Питергофа». С трудом, слово за словом, как записи на непонятном языке, расшифровывались неразборчивые распоряжения Петра...

И все яснее и яснее становилось, как надо правильно, исторически грамотно восстанавливать разрушенное.

А Самсона так и не нашли. Его и другие исчезнувшие статуи пришлось создать заново.

25 августа 1946 года в двенадцать часов дня после пяти лет бездействия снова взметнулись ввысь струи фонтанов, ожила душа Петродворца. Фонтаны возвестили о подвиге реставраторов, строителей, о возрождении из пепла северной жемчужины. Ленинградцы в этот день отметили второе рождение Петергофа, теперь переименованного в Петродворец. Сирены и наяды из раковин стали лить потоки воды, но только непривычно было видеть на месте могучего Самсона вазу с цветами, напоминающую о красоте и величии совершенного подвига.

Директор Эрмитажа академик Иосиф Абгарович Орбели, выступая на митинге в ознаменование пуска фонтанов, сказал: «Я бесконечно счастлив, что сбылись наши светлые мечты. Вновь бьют фонтаны, вокруг нас блестят бронзовые статуи. Шелест струй этих фонтанов символизирует торжество бьющей ключом жизни нашего народа».

На следующий год, тоже в августе месяце, по Невскому проспекту двигалась необычная платформа, на ней возвышалась могучая фигура, отлитая в бронзе. Это был возрожденный Самсон. Прохожие останавливались, аплодировали, выражая этим свою радость и благодарность скульптору В.Л. Симонову, восстановившему похищенного богатыря.

31 августа на уцелевший постамент снова стал Самсон, раздирающий пасть льва, напоминая о победах, одержанных русскими солдатами над шведами еще при Петре I.

Несутся по асфальту автобусы, постукивают колеса поездов, пенится под килем пароходов вода Финского залива. Тысячи людей, ленинградцев и приезжих, спешат в Петродворец, чтобы отдохнуть и полюбоваться сказочно прекрасным сочетанием фонтанов, скульптур, зелени и моря.

Петергофский Большой дворец с каскадами.

27 января 1944 года небо над Ленинградом озарилось праздничным фейерверком. Сотни орудий салютовали героической советской армии, разгромившей фашистские войска под Ленинградом и полностью освободившей город от вражеской блокады.

Позади осталось 900 дней самоотверженной защиты города, дней, когда на улицах и площадях рвались снаряды и бомбы, бушевали пожары, рушились здания, гибли люди. Не было хлеба, воды, топлива. Но несмотря на страдания всё население проявляло стойкость, героизм и глубокую веру в победу. И победа пришла!

Спустя год М.И. Калинин, вручая городу-герою высшую награду Родины — орден Ленина, — сказал: «Пройдут века, но дело, которое совершили ленинградцы — мужчины и женщины, старики и дети этого города, — это великое дело... никогда не изгладится из памяти самых отдаленных поколений».

Прошло пятнадцать лет со дня победы над фашистской Германией, и в Ленинграде открыли памятник подвигу — Пискаревское мемориальное кладбище-сад.[22]

«Вечен наш подвиг в сердцах поколений грядущих», — гласит надпись у входа. Справа и слева, внутри небольших каменных зданий, раскрыта история беспримерной обороны.

А в самой глубине поля громадная фигура женщины[23] держит венок в протянутых руках. Она стоит на высоком пьедестале, и кладбище-сад расстилается у ее ног. Родина-мать горюет над могилами своих детей и славит их подвиг...

Ее лицо строго и печально. Губы скорбно сжаты, взор устремлен вдаль, и страдальческая морщинка залегла между бровей. Усталые руки с трудом держат большую гирлянду дубовых листьев — прощальный дар на могилу героев.

Больше ничего нет вокруг. Над головой женщины — только небо. У ног — зеленое поле могил. А позади — невысокая каменная ограда, и на ней слова:

Помня об этих суровых, скорбных, но героических днях, люди установили много скульптур, барельефов, мемориальных досок.

«В этом здании в первые дни Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. формировалась Кировская дивизия» — гласит памятная доска на стене здания парткома Кировского завода. Рабочие завода дали фронту тысячи бойцов-добровольцев. Ушедших заменили старики, женщины и подростки. Самоотверженно трудились они даже тогда, когда цехи завода подвергались непрерывному обстрелу вражеской артиллерии и голодная смерть косила прямо у станков.

«Юным героям обороны города Ленина» — эта надпись высечена на монументе, установленном в Городском детском парке (бывшем Таврическом саду). Полуразрушенная бомбой стена. Около нее три мальчика и девочка. Лица у них суровы и напряженны. Они ожидают сигнала к действию. В руке одного зажаты концы знамени, другой держит автомат. А на тыльной стороне стихи:

Памятник создан скульпторами И. Н. Костюхиным и В. С. Новиковым.

В долине реки Луппы на пути ледовой дороги, проложенной в 1941—1942 годах через Ладожское озеро, высоко вознесся «Цветок жизни». В первую жестокую зиму блокады по дороге двигались на Большую землю потоки машин с больными, полуживыми людьми, везли в город хлеб, продукты, оружие. Враг пытался всеми силами сорвать движение по льду озера, гибло много людей. Но советским войскам удалось сохранить эту трассу. В память о детях — жертвах блокады — и вырос на бывшей дороге к Ладоге «Цветок жизни». Открыли памятник 28 октября 1968 года.

Четким квадратом, в торжественной тишине стоят на асфальте бывшей Ледовой дороги несколько тысяч пионеров. Много взрослых. Колышутся красные знамена. В центре на площади — пятнадцатиметровый из стали и бетона цветок. У него пять больших распустившихся лепестков и четыре маленьких. Из лепестков тянется стебель. Он заканчивается венчиком, на котором детским почерком вырезаны слова «Пусть всегда будет солнце» и помещено лицо улыбающегося малыша. Здесь же стела с надписью:

ВО ИМЯ ЖИЗНИ

И ПРОТИВ ВОИНЫ

ДЕТЯМ — ЮНЫМ

ГЕРОЯМ ЛЕНИНГРАДА

1941—1944 ГОДОВ.

На митинге выступает инженер Виктор Леонидович Киселев — пионер военных лет. Он помог задержать фашиста-летчика с самолета, который сбил Герой Советского Союза Алексей Севастьянов.

Виктор Леонидович призывает пионеров быть такими же стойкими и мужественными, как их сверстники в дни блокады. Юные ленинцы клянутся горячо любить Родину и отдавать ей все свои силы и знания.

Митинг заканчивается маршем-парадом. Колонна пионеров с живыми цветами движется к памятнику, обходит «Цветок жизни». Звучит песня «Пусть всегда будет солнце».

Итак, ничто не забыто. И не должно быть забыто. Те, над кем воздвигнуты монументы немеркнущей славы, обрели теперь бессмертие. Они завещали нам борьбу за мир и счастье на всей земле, за то, чтобы трагедия войны никогда не смогла повториться.

Статуя Матери-Родины на Пискаревском кладбище.

И. КОСТЮХИН, В. НОВИКОВ. Монумент юным героям обороны Ленинграда.