Рекорд

Глава 32

Я ставлю тарелку с едва начатым шоколадным тортом на подоконник и заслоняю ее спиной. Матушка обычно строго следит за тем, блестят ли тарелки гостей, и в особенности моя. Судьба порой бывает предельно жестока: у кондитера рождается единственный ребенок и он равнодушен к сладкому.

Облокачиваюсь удобно, нахожу в толпе гостей Настю и перехватываю ее ошарашенно-счастливый взгляд. Улыбаюсь в ответ, киваю, дескать, валяй развлекайся.

Кожу покалывает. Этот дискомфорт я ощущаю последние пять лет практически постоянно. И иногда сильно.

Гости только что испекли кексы в рамках праздничного мастер-класса — моя мать знает толк в отрыве, ага. Прямо сейчас она радостно командует, находясь в центре внимания. Мира, связав малиновую копну на макушке и напялив зеленый фартук, ассистирует. На столах бокалы с шампанским, которые повара и «поварята» постепенно осушают в процессе.

Весело.

У Насти в руках кулинарный мешок, она полностью сосредоточена на деле. Аж губу прикусила, занимается украшательством. Хозяюшка. И не скажешь, что несколько часов назад, схватив тяжеленную монтировку, ебашила ею со всей дури куда глаза глядят.

Колонка Алиса выдает нам очередной хит Андрея Губина, и захмелевшая матушка на кураже пускается в пляс. Друзья ее тут же поддерживают. Мира хохочет, Настя ловко движется под музыку, бросая на меня кокетливые взгляды.

Все это вокруг столов с кексами, в запахе свежей выпечки. Какое-то время я наблюдаю за тусовкой, а затем выхожу на террасу.

Она пустая, хотя в рабочее время, особенно утром, яблоку негде упасть. Это правда, говорю как есть, а не потому, что «Брусника» — бренд матери. Я оглядываю помещение, прикидывая, что здесь изменилось за время моего отсутствия.

Мама работает в этих стенах давно, поначалу была обычным поваром, затем старшим. Пару лет назад мы выкупили кафе. У меня тогда выстрелил крупный контракт со спонсором, и мама начала работать сама на себя, а не по найму. Изменила все — стиль, подачу, меню. Через полгода взяли в аренду еще одно кафе, а потом и еще.

Следом вспоминаю, как в окна летели камни. Как мать плакала и как черная злость изнутри сжирала заживо. Снова этот морозец. Ночь после аварии была пиздец страшной. Мы вызвали полицию, она почему-то не ехала. Я успокаивал мать, потом отправился на тренировку и гонял без остановки. Если бы не сел за руль в тот день — не сел бы уже никогда.

Дверь позади открывается, я бегло оборачиваюсь и вижу Настю. Ловлю себя на том, что ощущаю облегчение, потому что никого больше видеть не хочется. Вернее, вообще никого не хочется, но ее — терпимо.

Веселенькое короткое платье заставляет хмыкнуть. В руках Настя сжимает тарелку с кексом.

— Не помешаю?

— Валяй.

— Я понимаю, почему ты ушел. Там было слишком празднично для такого мрачного парня, — воркует она, откровенно издеваясь, и я смеюсь.

Настя подходит, одаривает теплой улыбкой. Бесит сучка. Обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе.

— Смотри, что я сотворила своими золотыми ручками. — Она кивает на кекс, на котором коряво нарисована черная машинка.

— Что это? Самолет какой-то? Или еж? Или… слон? — вздергиваю бровь.

— Вообще-то, это твоя машина. И я старалась. Может, попробуешь хотя бы?

Я прищуриваюсь, и Настя закатывает глаза. Берет кекс и пихает мне в рот. От неожиданности не успеваю отвернуться, и крем размазывается по губам. Я откусываю кусок побольше, жую.

— Вот и молодец, — хвалит она радостно.

— Кстати, неплохо.

— То-то же. Приятного аппетита, мой хороший, — язвит Настя.

— Ты прям сама леди, Свет в тоннеле, — выдаю ей с набитым ртом. — Воспитание на уровне.

Она снова закатывает глаза.

— Ну какая я леди? Ты знаешь, — начинает вдруг серьезно, — я ничего не боюсь. Иногда кажется, что, если бы не панички, которые просто с ума сводят, я бы вообще смеялась в лицо опасности. Полагаю, я была бы неплохим хирургом.

С полминуты обдумываю Настины слова.

— Думаю, вполне. — Я доедаю кекс и вытираю губы салфеткой. Он практически без сахара, съедобный, как хлеб. — Ты была бы годным спецом.

— Твоя мама за тебя переживает.

— А ты что думаешь? Тоже переживаешь?

— Я считаю, тебе нужно делать то, что должен. Нельзя всю жизнь идти к цели, а потом забить на нее болт и стать, например, кондитером. Люди платят деньги и приходят посмотреть, как ралли-гонщики, наплевав на риски и парящую рядом смерть, выжимают из боевых тачек все, что можно. Странно думать, что, закончив гонку, эти парни становятся домашними котиками. Этот зов живет в тебе всегда, вне зависимости от того, за рулем ты или нет. Если не будешь ему следовать, он заведет тебя не туда.

— Здесь так спокойно сейчас, что становится хорошо, — говорю медленно. — Мне хреново, когда настолько хорошо.

— Я знаю. — Голос Насти звучит тихо.

— Выглядит как предательство того, кто был действительно ценен.

— Вполне объяснимо, что у тебя появляется кто-то еще ценный и важный. Это не предательство. Это значит, что ты жизнеспособный организм.

— Это все длится так долго.

— Это ничего. Правда, ничего.

Она кладет голову мне на плечо, некоторое время мы смотрим на стену соседнего дома, куда выходят окна террасы.

— Это значит всего лишь то, — продолжает Настя, — что, когда умрешь ты, жизнь близких тебе людей тоже не закончится. Ты ведь не будешь против?

Я молчу.

— Ты знаешь, — снова говорит она, но уже вполголоса, — мне кажется… Только, пожалуйста, не психуй, это просто предположение. Мне кажется, что у твоей мамы и ее главного повара Ивана роман. — Настя комично закрывает рот ладонями. — Прости-прости. Они постоянно переглядываются. Тут только слепой не заметит.

— Да знаю я, лет пять уже. Он ей здорово помогает. Нормальный мужик, не псих, не адреналинщик. Мама рядом с ним помолодела.

— Зачем тогда они скрываются?

— Понятия не имею. Я ей говорил, что не против, если она устроит личную жизнь. Но мама всегда начинает отнекиваться с таким видом, будто я ее оскорбил.

— Сложно радоваться жизни, когда любимый сын в длительной депрессии.

— Я не в депрессии. Я в порядке.

— В тебе будто живут два человека. Таких разных. Они между собой еще и борются. Во мне тоже живут двое. Или даже трое. Это все ничего. Ничего страшного. Страшно — это когда в подвале один сидишь, а все остальное терпимо. И потерять тебя мне тоже страшно. Знаешь, так больно было, когда я подумала, что ты закончил наши отношения и увлекся другой. Хотя часть меня успокоилась, потому что ты — красный флаг, ты встречался с моей сестрой, ты… вообще не подходящий для меня парень, а значит, безопасный вариант. Мне было бы проще отпустить тебя к другой, чем бояться, что ты не доедешь до финиша. Но при этом я бы так хотела, чтобы ты выбрал меня той, которая будет за тебя бояться каждый раз.

Я пару раз моргаю, осмысливая.

— Ты себе противоречишь.

— Два разных человека. Помнишь?

— Или даже три.

— У простых людей все просто, у нас так не получится. Ну и ладно же? На хрен эти хреновы шаблоны.

— Точно. На хрен.

Через час мы поднимаемся в лифте в съемную квартиру. Стоим в полуметре друг от друга.

Сердце бьется так, что чувствую его. Оно стучит, сигналит, словно я трассу заканчиваю. Хотя нет, во время гонки пульс ровный. Ощущение, что мы уже на финише.

Я обычно воздерживаюсь перед значительными соревами, чтобы сохранить ясность ума. Не отвлекаюсь. Бабы — это то, что необходимо после. Это — награда.

Я смотрю на Настю, она смотрит на меня.

Цифры с номерами этажей мелькают под потолком.

Мы улыбаемся друг другу. Да или нет?

Как в первый раз в машине.

В конце концов все сводится к простому вопросу: да или нет?

Двери лифта разъезжаются, и у меня забрало падает. Мысль уже только одна в башке, пульс колотится.

Заходим в квартиру. Я тяну руки к Насте — она отбрыкивается.

— Нет уж. У тебя гонка послезавтра, я хочу, чтобы ты живой приехал.

Я пытаюсь ее губы поймать, своими накрыть.

— Тебе вставать в шесть. Уймись, Агай. То, что ты нюни у мамы в кафе распустил, а я выслушала, не значит, что тебе теперь все можно!

Еле-еле получается скрутить. Настя вырывается. Сильная, блин, девка. Надо было не кормить с утра.

— Отвали от меня, Агаев. Просто от-ва-ли, матом прошу!

Я толкаю ее к стене, выкручиваю руки, ловлю, фиксирую, бешеную. Одной ладонью запястья сжимаю, сдавливаю. Второй — горло.

Возимся, как будто и правда преступление.

Силой раздвигаю Настины губы и протискиваю язык. Кусается, блин! А потом резко расслабляется, и я ее, блядь, наконец целую. Беру ее рот, беру ее всю в эту самую минуту влажно и жадно, чувствуя, как она переминается с ноги на ногу. Это пока все, что позволяю в таком положении. Настя вздыхает — рвано, робко.

Я отрываюсь. Глаза у нее полупьяные, и слеза по щеке.

Сглатываю, внутри все обрывается. Я почему-то решил, что на равных, что могу с ней как с равной, а Настя же девочка. Все же девочка. Принудил, да?

Отпускаю.

Она задирает подбородок. А потом прыгает на меня, как диковатая обезьянка, обнимает руками и ногами. Едва успеваю за задницу подхватить одной рукой и второй на стену опереться, как-то неожиданно вышло. Настя сама льнет к губам. Поддерживаю ее и глажу.

— Ты че, эй? — бубню хрипло, когда отрывается от моих губ и облизывается. Всхлипывает.

— Поклянись, что это не последний наш раз. Поклянись мне своей душой.

Мы смотрим друг другу в глаза.

— Если я умру, мои близкие продолжат жить счастливо. Мы ведь так с тобой решили?

— Но не сейчас. Сейчас я не готова. Поклянись, или ничего не будет. Я драться с тобой буду, кричать, кусаться. Я живой не дамся тебе, если не поклянешься.

Настя впивается пальцами в мою шею. Я наматываю ее волосы на кулак, стягиваю.

Мурашки бегут по коже. Я чувствую себя взвинченным и ослепленным. Потом я представляю, что меня не будет, и с Настей без меня что-то плохое случится. Каменею. Тут же отмираю. Хер ли я туплю так долго? И такое нетерпение обрушивается, что немедленно тащу ее к кровати. Бросаю на постель, забираюсь сверху. Расстегиваю штаны

Настя смотрит на меня ошарашенно. Затихла, только дышит часто.

И мое дыхание в комнате — глубокое, торопливое. В остальном тихо, хоть бы собака где-то у соседей залаяла. Ни фига. Все так значительно: пряжка ремня: ширинка

Я накрываю Настю собой, стискиваю в руках, прижимаю к груди, а она обнимает меня. Мы снова целуемся, влажно и долго, так, что я, все еще каменный, начинаю гореть. Целуемся, задыхаемся.

Если задыхаться, то так, наверное.

— Клянешься? — Ее руки под моей майкой, Настя впивается ногтями в лопатки.

Сцепив зубы, киваю.

Ее объятия из крепких, нетерпеливых, болезненно-надломленных вдруг становятся нежными. И сама Настя из колючей, бешеной гаражной девки, острой на язык, с монтировкой в руках, тоже превращается в ласковую и мягкую.

Я глажу ее по голове с несвойственной мне осторожностью, я убираю с ее лица волосы. Устраиваюсь между ног, направляю себя рукой. Наши губы соединяются в легком поцелуе. Я ощущаю на себе тихий Настин выдох. И толкаюсь.

Протискиваюсь с трудом в ее влажный жар. Дурею от того, как горячо и мокро. Кайф простреливает все клетки разом. Это как будто в полной тишине врубили колонки на полную, и так бахнуло, что на миг от концентрации ощущений рецепторы отключились. Я прижимаю Настю к себе, на мгновение захлебнувшись ее ошеломляющей девичьей нежностью. Слишком чувственной для меня, слишком податливой. Моей. Моей. Толкаюсь еще раз — Настя выгибается дугой и стонет. И я слышу этот звук в своем вакууме. Он отрезвляет мгновенно. Бьет по мозгам той же монтировкой.

Я чувствую Настины спазмы, влаги становится больше. Каждой клеткой своего тела я ощущаю ее оргазм, он звучит стартом к гонке. И я срываюсь. Обрушиваюсь на Настю движениями — быстрыми, резкими. Я трахаю ее так, как, кажется, никого не трахал никогда раньше. Ни одну так не брал. Пот катится по вискам, ее пульсация меня подгоняет. Ее громкие требовательные стоны прокатываются очередной волной мурашек. Настя сжимает меня сильно-сильно, а потом, когда начинает дышать и глаза распахивает, я спрашиваю:

— Рекорд? Да?

Она выдыхает шумно.

— Ти-има! — возмущается.

— Был же? Скажи. — Заглядываю в глаза.

Она ударяет по спине:

— Заткнись и доделай!

Я усмехаюсь довольно. Через долю секунды становлюсь серьезным и наклоняюсь к ее губам. Настя вновь нежничает. А я с чувством выполненного долга приступаю… к «доделыванию» нашего полового акта. И доделать планирую охуенно и со шпарящем осознанием, что мы открыли время рекордов.