Рекорд

Глава 40

Настя

Я выключаю музыку на ноуте.

— Агай, ты? — стараюсь перекричать шум льющейся воды.

Входная дверь хлопнула — отчетливо было слышно. Тянусь к крану. Тревога клещами сжимает грудную клетку.

В подъезде круглосуточно сидит охранник, Тим снял очень хорошую квартиру, но мало ли. Вдруг там Шилов? Или Иванов. Или кто-то еще. Боже. Кожа мгновенно покрывается зябкими мурашками.

— Ти-и-им? — кричу я уже довольно нервно.

— Да я, я! — доносится из коридора.

Дверь открывается — и вот он, герой мой, высоченное счастье. Красивый, сексуальный, как мечта. И кажется, прилично бухой. Глаза вылупил, пялится на меня, обнаженную, под слоем пены.

— Ты что здесь делаешь? — выпаливает обескураженно.

— Вышиваю, не видишь, что ли? Ты можешь дверь закрыть? Сквозняк.

Тим слушается, и я вновь опускаюсь в воду. Заявляю:

— У меня релакс. Ванна с морской солью и магнием, пена, лепестки роз, шампанское и музыка. Свечи не стала покупать, они все же кислород жгут. Тут зеркало с отличной подсветкой.

Он изгибает бровь.

— Да вижу, что релакс. — Выглядит будто обиженным.

— Твоя мама подарила столько классных штук… Слушай, а можешь подлить? — киваю я на бокал. Вытираю пальцы о полотенце и включаю на ноуте музыку для йоги. Глубокий вдох-выдох. — Хорошо-о. — Погружаюсь в воду до подбородка.

Тим довольно подозрительно разглядывает меня, хотя интерес в его глазах тоже сверкает. Да еще как.

— Э нет, — поднимаю руку. — Даже не надейся, у меня сегодня полный покой, половой в том числе. Я тебя вообще не ждала.

Приятная мелодия льется из колонки ноутбука. Тим подает бокал, и я привстаю, чтобы сделать глоток. Теперь вода не прячет грудь от заинтересованных глаз Агая, и он с наслаждением пялится, будто в жизни ничего краше не видел. Это льстит.

Я делаю еще несколько глотков. Пузырьки щиплют нос, алкоголь дурманит голову. Я счастливо вздыхаю и осушаю бокал залпом, отдаю пустой Тиму.

— Ого! — восхищается он.

— Еще, пожалуйста, спасибо. — Погружаюсь обратно в воду.

Тим вновь наполняет бокал и присаживается на корточки.

— Как дела? — пропеваю я. Закрываю глаза. — Как спонсоры?

— Это какая-то игра? — спрашивает он неожиданно сердито. — Если ты меня испытываешь, то не надо так делать. Скажи уже как есть, потому что я на взводе.

— Ты о чем?

— Настя.

Я открываю левый глаз. Тим совсем рядом, уперся подбородком в бортик ванны, смотрит преданно.

— Тим. Последние недели я жила в гараже. Потом в доме на колесах. А до этого — год в клинике, где был крошечный душ и местный гипоаллергенный шампунь, который пах чем-то натуральным и отвратно мерзким. Я таскалась за тобой по всем раллийным соревнованиям по колено в грязи. Дай мне отдохнуть в лакшери-условиях! — Вздыхаю и делюсь: — Юляшку видела сегодня, мы поговорили.

— Ничего себе. Как все прошло? — спрашивает Тим предельно серьезно, будто ему не плевать и он не собирается шутить, что трахнул близняшек, пусть не одновременно, но все равно прикольно.

Он присаживается на пол, словно настраиваясь на долгий разговор.

Я очень рада, что Тим приехал. Пусть даже он стал камнем преткновения в нашей с сестрой дружбе, но для меня он важен. И я хочу говорить именно с ним — такой парадокс.

— Да так себе. — Быстро вытираю щеки. — Паршиво на душе. Юля всегда была… понимаешь, как будто без компаса, а я ее оставила из-за своей болезни так надолго. Сама она… как будто не справлялась. Все неправильно делала. Еще и ты теперь.

— Еще и я, — пожимает плечами Тим с мягкой улыбкой. — Как вишенка на торте.

Легонько брызгаю в него водой, он делает то же самое в ответ. Я улыбаюсь.

— Да, вишенка. Юле фигово. Слава у нее в Крае не очень. Знаю, что про нее гонщики говорят. Бывший женился, да еще и на сестре. Дела неважные.

— Она же переехала в Москву, начнет все сначала. Там никто о ней ничего не знает. Почему нет?

— Да, надеюсь. Из-за моего похищения в детстве, потом панических атак — все покатилось кубарем. У нас очень толерантная мама, она ни во что не вмешивается, а иногда, знаешь, это нужно. Если бы я была в порядке, направила бы Юлю на путь истинный.

— Я не помню практически ничего из наших с ней отношений. И это не понты, Насть. Есть такая категория девчонок… как бы помягче сказать…

— Ничего плохого не говори про мою сестру. Убью.

Его голос звучит бережно:

— Настен, про них ничего плохого никто не говорит и не думает. Но это фанатки. Они не имеют цвета глаз, улыбки, характера. Они все одинаковые. Все до одной классные и одновременно никакие. Мне жаль.

— Очень это грустно все. Юляшка на меня обиделась, и не без причины. Мне тоже так жаль, Тим. Так жаль.

Он протягивает бокал, а сам делает большой глоток из бутылки. Мы чокаемся без тоста и пьем еще.

— Сложно жечь мосты. Она ведь моя сестра. Мы росли бок о бок, каждый день, каждый, блин, божий день проводили вместе время. А теперь связь надорвана. Я с тобой, а Юля даже смотреть на меня не может. Она зла мне желает, и ей плохо от этого. И мне тоже плохо, потому что понимаю ее. Потому что, если бы ты сейчас был с ней, а не со мной, я бы тоже желала зла… своей родной сестренке. — Вновь закрываю глаза. Уголки губ опускаются, я борюсь с желанием заплакать.

— И ты весь вечер грустишь из-за этого одна в ванне.

— Ты же занят, все в порядке. Я на тебя не злюсь. Справляюсь сама.

— Надо было написать, я бы приехал сразу.

— У тебя дела.

— Надо было написать, что я тебе нужен, я бы приехал, — повторяет Тим снова сердито.

Не нахожу ничего лучше, чем рассеянно согласиться:

— Буду знать. Я сидела у твоей мамы до закрытия, потом она меня добросила. И кстати, она тоже расстроена. Думала, что мы так быстро поженились из-за беременности. Хочет внуков. Одного тебя, депрессивного волка-одиночки, ей явно мало. Грустный сегодня день. Надеюсь, хоть у тебя что-то хорошее?

— Я тебя люблю, малышка. Настя моя. Девочка красивая, добрая. Самая-самая.

По коже несутся мурашки, и дело даже не в словах, хотя и в них тоже, а в тоне его голоса.

— А я тебя, — отвечаю незамедлительно. Растерянно. Хрипло.

Несмотря на то что нахожусь в растрепанных чувствах, я отчетливо понимаю: мы признаемся друг другу в любви. И делаем это не в постели, цепляясь друг за друга в нетерпении, потому что для удовольствия нужны друг другу как воздух. Не в какой-то страшный момент, когда Тиму или мне угрожает опасность и изо рта сами собой вырываются громкие словечки.

Нам никто не мешает. Мы ни с кем не сражаемся. У нас все получается по плану. Шилов с Ивановым наверняка в панике, а мы просто разговариваем по душам.

Я была готова к тому, что буду любить Тима без взаимности. Он сложный, он человека убил, и он не любит себя, поэтому вряд ли способен любить кого-то еще. И тем не менее он приехал будто для того, чтобы признаться. Холодок пробегает по телу.

Тим продолжает:

— Я накосячил сегодня. И наверное, с таким, как я, не может быть по-другому. Тебя ведь предупреждали. Хотя бы сестра твоя сто раз, верно? Да кто угодно. Знаешь, вся эта ерунда про то, что, лишь потеряв, начинаешь ценить, но уже поздно… Пафосная ерунда… Я тут понял, что не дураки ее придумали. У меня так и выходит, как в гребаной пословице. Я пиздец как тебя люблю, а говорю тебе это только сейчас.

Я подтягиваюсь повыше, и в этот раз Тим смотрит не на мою грудь, а в глаза. Видно, насколько для него важно, что я сейчас скажу, хотя он пьян и уже заведен из-за того, что я голая.

— Как накосячил, Тимочка? — шепчу растерянно. — Ты меня… продал Шилову?

— Блядь! — Взбесившись он брызгает в меня водой. — При чем здесь это вообще? Я тебя никому не отдам, тем более этому старому уроду. Хотя бы для приличия сделай вид, что наши отношения важны для тебя не меньше, чем свобода.

— Ты мне изменил? — спрашиваю невозмутимо. Сердце частит так, что пелена перед глазами.

Он переспал с другой? Этот красивый, идеальный мужчина сунул свой член в другую бабу? Хотел ее и взял?

В ванной вдруг становится невыносимо душно. Меня мутит, и часть души словно отмирает. Слабость. Если бы не эта слабость, я бы уже бежала.

Тим мне изменил. Конец нашим отношениям. Конец нам.

Мне нужно как-то это пережить. Взять себя в руки и подумать о будущем. С Мирой тогда была репетиция.

Я знала, какой он. И пришла к нему в гараж, потому что Тим Агаев, оказавшись на дне, — готов был ради победы пойти на все, даже на похищение. Когда человеку поцарапали эго, он идет по головам. И Тим вел себя соответствующе, он полностью подтверждал рассказы Юляшки — пропадал в гараже, занимался спортом и пытался развести на секс.

А потом он меня не выдал! И взял с собой. И заботился. Защищал, женился. Дарил подарки. И я подумала… Я так сильно влюбилась.

Нужно его простить. Тим меня спас, рискнув всем. Мне надо его понять и поддержать.

Но нас уже не будет. Я не смогу.

Он трет лицо.

— Меня сейчас Смолины привезли, наверное, минут за двадцать. Из бара на Свободном. Ладно, неважно. Я напился и случайно поцеловался… Блядь, как я бежал. Боялся, что ты уже чемодан собрала и скоро свалишь в ночь. Захожу в квартиру — тишина.

Я смотрю на него, моргаю.

Поцеловался? Черт. И все?

— Прости меня. Я не хотел.

Я всплескиваю руками, пока до меня доходит смысл слов.

— Вот, смотри, как было. — Тим достает мобильник, явно торопится. — Я сам покажу тебе. Пожалуйста, не отворачивайся.

Чуть овладев собой, я присаживаюсь. Он включает ролик на мобильном, запись с камеры.

Агай с друзьями сидит за столом, они болтают. Его облепили какие-то девицы, он ни одну из них не обнимает. Девицы его — тоже. На этом я сразу акцентирую внимание, потому что это важно. Тим говорит с парнями, со спонсорами, с еще какими-то людьми. Девицы вокруг него меняются, но он к ним совершенно равнодушен.

И тем не менее мои глаза наливаются кровью.

Тим мотает, мотает запись. Я вижу, как он поворачивает голову и девица тянется к нему. Касание губ. Он мгновенно отшатывается и выставляет перед собой ладони. Потом поднимается из-за стола и уносится прочь. Это даже… забавно.

— Беги, Форрест, беги, — бубню я, ощущая, что потряхивает.

Мы не расстаемся. Не расстаемся.

Блин, Тим Агаев, чертова ты гирлянда, я чуть не померла сейчас!

Честно говоря, это хрень какая-то. Ради него там полклуба готовы были трусы снять, а он бросился ко мне рассказывать, что его поцеловали.

А ты, оказывается, милаш.

— Да выключи уже эту чертову музыку! — психую на эмоциях.

Тим закрывает крышку ноута.

— Кобель! — выдаю я.

Мы не расстаемся. У меня откат, и я нуждаюсь в скандале.

Пытаюсь встать, он не пускает. Тогда делаю рывок.

— Что ты за гад-то такой! — кричу ему в лицо. — Всю душу мне вымотал! Влюбил в себя и пользуешься!

Тим быстро забирается в ванну. Прямо в одежде, блин! Не дает мне подняться, ничего не дает. Держит. И целует в щеку. Я выкручиваюсь, не позволяю в губы. Он все равно лезет.

— Прости. Прости, малыш. Я думал, ты увидела фото. Они уже всюду. Это унизительно для моей жены и для меня тоже. Я сам в бешенстве. И больше такого не допущу. Прошу тебя, прости меня.

Тим фиксирует мои руки. Вода выплескивается на пол, я ругаюсь. Он обнимает, прижимает к себе. Мы боремся, боремся, пока я не сдаюсь, обессилев. Он целует в сжатые губы.

— Я не фанатка, Тим! Не одна из этих девчонок-прилипал, у меня все серьезно. Боже, я вся предельно серьезная, даже там, где не надо. Жизнь у меня такая. Невеселая. Если хочешь вернуться к прежнему — я не держу. Я все равно буду благодарна тебе за все, что ты для меня сделал… — Так это трогательно звучит из моих уст, что сама от сентиментальности и сострадания к себе едва не реву.

— Не надо быть мне благодарной. На хрена мне твои гребаные благодарности! Что мне, блядь, с ними делать?! — наконец не выдерживает Тим, становясь похожим на самого себя. Басит: — Дай мне еще один шанс. Настя.

— А надо? Ты уверен? Там столько красоток! — мотаю ему нервы из вредности.

— Надо! — рявкает он.

— Имей в виду, я не буду тебя прощать и принимать обратно после гулек. Даже в обмен на место рядом на пьедестале и деньги. Я не такая.

— Этого не будет.

— Ты уверен?

— Да блин! Я люблю тебя.

Мы смотрим друг другу в глаза, и у меня пропадает дар речи. Я так сильно люблю Тима, что сердце рвется. Любого люблю. В депрессии или на пьедестале, грязного в гараже или отглаженного на важных встречах. Угрюмого или милого. За рулем болида, стоящего пару десятков миллионов, или убитого «соляриса» из каршеринга. Во время гонки или приготовления завтрака. Грустного, злого, веселого, доброго, смелого, расстроенного. Люблю все стороны его души. Лишь бы они были моими. Боже, как мне важно, чтобы только моими.

Тим заверяет:

— Места на пьедестале, кубки, деньги и член победителя — только твои.

Усмехнувшись, тянусь, чтобы поцеловать его. А потом кусаю. Он отшатывается.

Я говорю строго:

— И рот.

— Что?

— Никаких поцелуев. Все — только мое. И рот тоже!

— Ну наконец-то! Я уж подумал, что ты меня не ревнуешь совсем! И я тебе нужен только проблемы решить. — Тим ослабляет хватку.

Тут же больно щипаю его за плечо. Он айкает.

— Бессовестный!

Тим снова обнимает меня, и это настолько искренне, трогательно и нелепо — в одежде, в этой остывшей ванне, — что я растерянно замираю. И плачу. Но не из-за беды, а потому, что чувства разрывают.

Трудный был день. Чертовски трудный.

— Когда ты зашел, испугался, что я от тебя ушла?

— Да.

— Это было бы плохо?

— Это пиздец.

Я улыбаюсь и обнимаю его.

Вот так вот бывает. Переспали случайно в машине, не называя друг другу имен. Просто трахнулись. Я — от отчаяния и безнадеги, Тим — от скуки и печали, наверное. Оба нарушили свои правила. Потому что увидели друг друга. Потому что вот так в жизни и бывает: встретишь человека, а потом все встает на свои места. Все само собой складывается.

— Ты одна меня понимаешь, — говорит Тим медленно.

Я знаю, как это для него важно.

— А ты меня.

Мы целуемся. Выбираемся из ванны, наскоро принимаем душ и спешим в спальню, где сразу занимаемся любовью. Не потому, что так нужно, правильно, положено или момент страстный. По мне этот день хорошенько проехался, Тим тоже не в ресурсе. Но, столкнувшись в проходе, мы уже не можем оторваться друг от друга.

Почувствовав его в себе, я не сдерживаю сладких стонов. А он сразу начинает ритмично двигаться, будто заряженная машина. Обрушивает на меня себя, не дает вздохнуть, осмыслить, одуматься. Тим топит меня в силе своего молодого спортивного тела, в жажде близости и нетерпении. Он будто показывает, как умеет любить и как готов стараться. Для меня это самый короткий путь к удовольствию. Сопротивляться бессмысленно. Он двигается, а меня накрывает с головой, я сжимаю его руками и ногами, горя в наслаждении. Взрываясь, слабея.

Лишь прочувствовав мой первый на сегодня оргазм, Тим замедляется, немного расслабившись, и нежно меня целует. Как будто только сейчас ему удается убедить себя, что я никуда не денусь. Что в этот раз катастрофа минует, а жизнь… продолжит налаживаться.