Реставратор

Глава 21 Икона

— «Странного» это какого? — осторожно уточнил я.

Настя откинулась на спинку дивана:

— Алевтина Никитична описала его как подозрительного, — ответила она после паузы. — Сказала, что из окна приметила, как возле забора стоял какой-то мужчина. Сначала она решила, что просто скоромный клиент, который ожидает у калитки. Но поначалу соседка на это внимания не обратила. Мало ли чего кто где ходит? Может, не решается войти, или просто ждет, когда его примут. Но потом надела очки и поняла, что выглядит он слишком… потрепано, как какой-то бродяга. Вряд ли ему найдется что реставрировать. Алевтина Никитична еще понаблюдала и поняла, что ведет посетитель себя как-то нервно. Даже дергано.

Настя слегка подалась вперёд:

— Говорит, крутился вокруг дома. На забор посматривал, на окна глазел.

— Вот так дела, — протянул я. — А зачем соседка за ним наблюдала?

— Опасается, что вас могут ограбить, учитывая, что новость про «нового реставратора» уже облетела округу. На реставрацию сдают обычно всякие ценные вещи, и мутные личности решат, будто у вас найдется, чем поживиться… — Настя выразительно развела руками. — Ну и могут попытаться ограбить дом.

Я улыбнулся, мне была приятна забота соседки и то, с каким волнением и сосредоточенностью Настя об этом рассказывала.

— Всё оплетено магической защитой, — напомнил я, обводя пальцем по периметру комнаты. — Окна, двери, подвал. А теперь еще и кодовый замок на калитке. Сеть выдержит.

— Я верю, — кивнула Настя. — Но моё дело предупредить. Обычно логика таких вот людей проста: если к вам носят дорогие побрякушки, значит, где-то их и хранят. А магию не все видят, поэтому могут ходить и высматривать, насколько все надежно. И если вдруг даже каким-то чудом прорвутся, то сейф вскрыть уже не смогут. Для этого дополнительные… «навыки» нужны.

Я помолчал, прислушиваясь к себе и тщательно обдумывая ответ. После инцидента по дороге из «Кабинета Архимага» с непонятным «наблюдателем» новость о бродяге возле дома добавляла беспокойства. Это не должно быть между собой связано, но слишком уж необычное совпадение для тихого старта новой жизни.

— Ладно, — выдохнул я после паузы. — Про сейф ты права. Я тоже думал его приобрести, просто чуть позже. Хотя бы небольшой, для особо ценных вещиц. А также для денег и документов.

— Вот и прекрасно, — удовлетворённо произнесла она закидывая руки за голову и потягиваясь. Видимо, мое решение обрадовало девушку и заставило расслабиться. — Тогда я подберу парочку вариантов. Не хуже, чем роскошный офисный фикус, который вы позволили мне выбрать за счет «компании».

Она хитро посмотрела на меня, ожидая моей реакции.

— Я позволил тебе выбрать фикус за счет «компании»? — уточнил, улыбаясь.

Девушка задумчиво потерла ладонью подбородок:

— Ну… Возможно, я что-то напутала, — произнесла она после паузы. — И пока еще не разрешил, но… — Настя широко улыбнулась и состроила глаза в стиле «пожалуйста, пожалуйста».

— А, да. Точно, — я усмехнулся, делая вид, что «вспомнил». — Запамятовал! Я же действительно разрешил тебе выбрать цветок.

— Скорее, дерево, — лукаво произнесла она и закусила губу.

— Конечно. «Компания» одобряет. Куда его поставишь?

— Наверное, — она радостно окинула взглядом гостиную, — в свой кабинет, возле серванта с посудой, ближе к окну.

— Прекрасный выбор, — одобрил я. — Это место оживет и преобразится.

— Тогда заказываю. И начну изучать сейфы. Все-таки не каждый раз при устройстве на работу мне дарят цветы.

— Дерево! — я поднял указательный палец, поправляя ее.

— Точно… — она послушно кивнула и принялась опять щелкать по клавишам ноутбука.

А я наконец-таки направился к мастерской, чувствуя, что мои «приключения» начинают приобретать странный оттенок тайн, интриг и загадок, в которые я каким-то образом умудрился ввязаться. Но почему-то теперь чувство тревоги начинало уходить на второй план, уступая место азарту расследования и ощущению встречи с чем-то интересным. А возможно, слегка опасным, но увлекательным.

Я всегда любил разгадывать загадки и вытягивать на поверхность ответы из самых темных глубин прошлого.

Погруженный в эти мысли, я спустился в подвал. От входа еще раз проверил защитное плетение на двери в мастерскую и усилил заклинание, концентрируясь на замке. Вход сюда был разрешен пока только трем людям: мне, Насте и Михаилу. Никого больше магическое плетение не пропустит, и я тут же почувствую того, кто пытается прорваться или взломать защиту.

Я подошел к столу, на котором лежал обернутый бумагой небольшой сверток. Коснулся плотных листов цвета кофе с молоком. Женщина подошла к вопросу серьезно, не обернув икону обычной газеткой, а выбрав для этого приличные крафтовые листы. Аккуратистка, которая очень трепетно относится к иконе.

Бумага раньше могла служить упаковкой для дорогих подарков, а теперь защищала икону от лишних царапин, грязи и пыли. Я сел за стол, осторожно развернул «сокровище» Алевтины Никитичны. Бумагу отложил в сторону. В ней же я отдам реликвию владелице.

Икона была небольшая, в полторы ладони. Я включил настольную лампу и внимательно осмотрел лежавший на столе предмет. Краски стали темными от времени. Впрочем, это было нормально. Олифа, которой для защиты покрывается верхний слой, охотно впитывает нагар от свечей и имеет свойство темнеть, если икона весит в слабоосвещенном месте.

Доска была старой, но добротной, сделанной по всем правилам, но время ее не пощадило. Ее все равно слегка повело, уголок подбит, но краска на нем держалась удивительно хорошо. Кое-где дерево треснуло вместе с краской. Эти фрагменты придется восстановить. Трещины тоже нужно будет залатать и закрасить. Фронт работ понятен. Возможно, даже управлюсь до вечера.

Теперь у меня в мастерской стоял шкафчик. Я подошел к нему, наскоро переоделся в рабочее, вернулся к столу. Впереди был первый этап: снятие старой олифы, чтобы обнажить красочный слой, с которым в дальнейшем буду работать.

Икона вряд ли представляла какую-то особую ценность на антикварном рынке, но была очень дорога владелице. Возможно, она передавалась от матери к дочери не одно поколение, а может, была благословением на свадьбу или перед каким-то другим важным событием. Образ тоже был каноническим. Богоматерь с младенцем на руках, изображенная в глубоких, насыщенных цветах. Лики были мягкими, мастер, который писал работу, явно был талантлив. Икону создавали не для выставок, а, скорее, под заказ, в дом, где молятся, а не хвастаются.

По одеждам изображенной на иконе святой расходились позолоченные «лучи» на складках одеяний и в окантовках. Золото кое-где облупилось, но восстановить слои не составит труда. Мне не всегда хорошо давалась эта часть работы. Она не терпела хаоса, все следовало делать очень аккуратно и осторожно, а моя энергия творца нередко получала всплеск, отчего я с азартом набрасывался на работу. Это и помогало, и мешало одновременно. Скрупулезные стадии реставрации таких всплесков не любили. Однако это не значило, что я не научился брать себя в руки и методично шаг за шагом восстанавливать утраченные золотые элементы.

Начальный этап по снятию застарелой олифы тоже требовал сосредоточенности. Одно неверное движение и вместе с лаком отойдет краска. А этого никак нельзя допускать. Так что прежде чем приступить к работе, я решил поближе «познакомиться» с экспонатом. Я провёл пальцами по ребру, не касаясь изображения, и позволил дару раскрыться.

Икона не сопротивлялась. Наоборот, словно сама потянулась навстречу, как ребёнок, который давно ждал, когда его, наконец, возьмут за руки. От нее исходила ровная, теплая, жизнеутверждающая энергия. Так, обычно, чувствуется вещь, перед которой молились часто и от чистого сердца. В отличие от шкатулки, здесь не было многослойного клубка чужих судеб: один дом, одна хозяйка, несколько десятилетий тихой жизни.

Ощущения этих десятилетий, «прожитых» иконой, пришли мягкими мазками. Комната, залитая дневным светом. Много цветов в горшках на подоконнике и полу. На стене рядом были ещё иконы. Разномастные, но каждая со своей историей.

Обычно, считывая энергию предмета, я видел перед глазами лишь яркие образы. Иногда они были похожи на старые фото, реже на фрагменты видеозаписи. Я мог чувствовать исходившее от вещи настроение. А здесь я даже услышал голос, который принадлежал, вероятно, самой соседке. Не дрожащий старческий, а крепкий, поставленный. Женщина едва слышно что-то напевала. Слов разобрать не мог, но понимал, что это какая-то песенка из ее детства, которая до та греет даме душу.

Алевтина Никитична жила одна. Это ощущалось отчётливо. Не пустотой, а как особым уютом, когда каждый уголок дома переделан для себя. Всегда одна чайная кружка на столике у окна, кресло с пледом, и повернутой к нему лампой, книги. Но женщина не чувствовала себя одинокой. И это очень сильно разнило ее с графиней, которая тоже жила одна, но чувство, что ей не хватает кого-то, чувствовалось достаточно ярко. Ее порой излишнее высокомерие, надменность, сарказм, были отголосками той внутренней пустоты, которая выливалась наружу, разбрызгивались эмоциональным фоном на весь дом. Это не делало ее жизнь несчастной, но пустоту я ощущал отчетливо. Может, поэтому графиня и осталась в этом мире? И моя задача вдохнуть в дом больше жизни, чтобы Татьяна Петровна, наконец, ушла за грань?

Ладно, с этим мы еще разберемся. Раз контакт с предметом вышел таким легким, нужно углубиться в считывание образов. После реставрации это уже не получится. «Вторжение», при котором будет счищаться защитный лаковый слой, может быть убрать часть энергетики и воспоминаний. Намоленность, благодать и Свет никуда не денутся, но «воспоминания» считать получится уже не все. Так что я с интересом продолжил изучение.

Не чтобы это было необходимо. Просто хотел узнать о соседей чуть больше. Тем более было что-то, что меня беспокоило. На фоне такого яркого Света, выделялось одно пятно, до которого мне нужно было добраться.

Я сосредоточился, продвигаясь глубже в считывание энергии дома. И заметил в углу комнаты один цветок в крупном бочкообразном горшке, который стоял на невысокой широкой табуреточке, чтобы быть ближе к свету. Земля в горшке была влажная, но по краям листьев чернели подпалины. А распускающиеся цветки вяли быстрее, чем успевали полностью раскрыться.

Я удивленно нахмурился. Интересно, что так влияет на растение. Принялся осматривать комнату и быстро нашел искомое.

Рядом с горшком стояла небольшая, серебряная пепельница, с тёмным налётом по краям. Она была старой работы, с изящным бортиком и узором, который я пока не мог рассмотреть. Она стояла в серванте среди посуды и выделялась не только по стилю, но и энергетически. И это оказалось то самое темное пятно, которое я искал.

«Попалась…» — подумал я, мысленно потянувшись к предмету.

Духов внутри не было. Ни привидений, ни демонов. Пепельница не была одержимой. Значит, это проклятье, которое сдерживается Светом. Дом был пропитан энергией намоленности и благодати, поэтому единственное, кому оно вредило, был тот самый цветок по соседству.

Проклятие было не очень старым. Я ощущал его, как неприятный привкус железа на языке. В нем сплелись и ярость, и голод, и нечто обреченное, медленно отравившее бы все вокруг, если бы находилось в другом, менее намоленном месте. Но и нейтрализовать проклятье совсем таким образом не выйдет.

— Интересно… — пробормотал я, глядя на икону, отстраняясь от считанных образов.

Соседка, старые вещи, много цветов, много света… и одна серебряная пепельница, которая впитала чью-то злую волю, и теперь медленно травит всё вокруг. Соседка, судя по всему, была уверена, что болезнь цветка обусловлена нехваткой солнца, неправильной влажностью или паразитами. И теперь хозяйка дома пытается ухаживать за растением, добавляя света, проветривая помещение, увлажняя воздух и почву. Но проблема была не в этом. Она находилась в паре сантиметров от цветка.

Надо будет по-соседски зайти к Алевтине Никитичне с визитом после завершения реставрации. Сдать работу, похвалить цветы, поблагодарить за доверие. Может даже, напроситься на чай, чтобы увидеть эту серебряную пепельницу. И попытаться осторожно узнать, откуда она у нее. Не верится, что кто-то мог подарить ее со злым умыслом.

С этими мыслями я провел рукой над поверхностью иконы, активируя плетение очистки. На первом курсе нам рассказывали обо всех тонкостях реставрационного дела. О растворителях, правильных пропорциях в очищающих смесях, и только после того, как мы освоили техническую сторону процесса, нам было позволено изучить очищающие плетения, которые делают все то же самое, только без едко пахнущих составов.

Помню, как мы все поначалу возмущались. К чему проходить через простую физическую очистку, если можно сразу приступить к более экологичному и гуманному, по отношению к самим реставраторам, методам работы с застаревшим лаком? Но потом, когда дело дошло до плетений, мы все осознали. Даже со знанием процесса «изнутри», случались серьезные проколы.

Если перестараться и влить в плетение слишком много силы, олифа могла сойти вместе с краской. Если же энергии будет мало, снятие выходило «неровным» и где-то сходило, а где-то нет. А в некоторых ситуациях магия сначала не справлялась, а после усиления плетения проедало все до дерева. Баланс снятия олифы было сложно поймать, а без практического опыта, вообще казалось обучением вслепую.

Но спустя каких-то полгода практики, каждый второй уже прекрасно чувствовал, где плетение стоило усилить, а где ослабить. Так что я сосредоточился на образе, положил пальцы обеих рук на поверхность и стал выплетать вязь из Света, позволяя способности расползтись, покрывая весь верхний слой, проникая в лаковую пленку, но не задевая цветовые слои.

Закончил плетение и убрал ладони, придерживая икону лишь за «ребра» по обе стороны.

Мне нравилось ощущать, как плетение впитывается в поверхность иконы. Но самым приятным был следующий этап: снятие пленки лака вместе с вязью. Я любил делать это достаточно непопулярным образом, снимая защитный слой сначала все четыре уголка, а затем, начиная стягивать их к центру. В итоге, когда сердцевина отходила, над иконой зависал уже отделившийся от нее лаковый слой, который оставался мутной, но все еще полупрозрачной пленкой, которую можно было одним движением собрать в комок и выбросить.

Я проделал эту процедуру и мне открылись первоначальные яркие краски, которыми была написана икона. Теперь в ней почти не осталось однозначно темных тонов. Одежды были глубоких насыщенных оттенков, а золото над краской впервые за долгие годы засияло.

И застыл, словно забыв о времени и завороженно рассматривая икону. Пока медитативное состояние не прервал стук упавшего со стола карандаша. И этот резкий звук, ударивший в тишине, заставил меня вздрогнуть. Что это? Полтергейст? У меня в мастерской? Серьезно?

Я в задумчивости поднял упавший предмет и положил его назад на стол. И вдруг услышал приглушенный голос, который доносился из глубины дома, и очень настойчиво звал меня.

Я вслушался, но слов разобрать не смог. Понял только, что на голос Насти он похож не был. Более взрослый и властный.

Словно подтверждая мои догадки, в комнате моргнул свет. И я довольно усмехнулся, вспомнив о призраке в портрете, который висел на втором этаже. И, кажется, графиня очень хотела со мной поговорить…