Реставратор

Глава 26 Приглашение

Мы прошли через небольшой коридор, мимо увешанной фотографиями стены, и оказались в светлой комнате с двумя широкими панорамными окнами, за которыми виднелся тот самый ухоженный сад, с оранжереей и скульптурами. Солнце било в помещение, заливая всё мягким, тёплым светом.

Алевтина Никитична поставила поднос на невысокий столик между двумя креслами, жестом пригласила меня сесть. Я опустился в одно из них, осторожно положив икону на колени.

— Я завершил реставрацию и готов показать вам результат

— Ой, здорово-то как! — мигом оживилась женщина. — Только одно мгновение, очки найду.

Хозяйка дома потянулась к этажерке неподалеку, подхватила обтянутый шелком чехол, на ткани которого был выбит орнамент: сплетение виноградных ветвей и распустившихся цветов шиповника.

— Давайте, не терпится увидеть! — она потерла ладони. И я протянул ей отреставрированную семейную реликвию.

— Пожалуйста! Надеюсь, не разочарую.

Алевтина Никитична бережно взяла ее, развернула бумагу и замерла, глядя на результат. На лице ее читалось явное умиление, глаза заблестели.

— Господи… — прошептала она. — Как новенькая! Алексей Петрович, вы… просто волшебник, честное слово! Это же надо так! Будто не было всех этих лет. А со мной так можно? —

Она перевела взгляд на меня и продолжила:

— А то морщинки, знаете ли, выдают. Даже документы в магазине не просят.

Я улыбнулся, показывая, что мне пришлось по душе ее чувство юмора. И с тяжелым вздохом ответил:

— Я бы и рад помочь, но специализируюсь только на омоложении неодушевленных предметов. Увы, я лишь простой реставратор.

— Какая жалость, — вздохнула она и всплеснула руками и коснулась лица. — Вам бы я доверила этот холст. Ну да ладно. А то и правда, документы спрашивать начнут. А нам оно надо? А нам оно не надо.

Мы опять рассмеялись.

— Но если перепрофилируетесь… — женщина деловито на меня посмотрела, у меня припасены фамильные бриллианты. — Невеста я обеспеченная и с приданым. Не зря мне граф то и дело розы приносит и оставляет на пороге. Наверняка желает породниться. Сам уже ходит исключительно с тростью, но…

— Но ради вас наверняка готов и ползти, — охотно польстил я женщине. Ее озорство даже в столь почтенном возрасте вызывало уважение. Довольная комплиментом, она продолжила рассматривать икону.

— Нет-нет, — покачала головой она, не отрывая взгляда от образа. — Это не просто работа! Это… — она провела пальцами по краю, не касаясь поверхности иконы, словно боясь оставить на ней отпечатки. — Настоящее произведение искусства. Образы ожили! Я даже чувствую… тепло от неё.

Женщина поднялась и аккуратно поставила икону на полку, прислонив к стене.

— Сейчас принесу плату за ваш труд. Подождите секундочку.

С этими словами она выскользнула из комнаты, оставив меня одного. И я воспользовался моментом, чтобы осмотреться внимательнее. Здесь тоже было много цветов: на подоконниках, полках, в подвесных кашпо. Все ухоженные, политые, яркие. Кроме одного.

Того самого. Стоявшего в кадке с потемневшими листьями.

Я перевёл взгляд на старинный сервант: тёмное дерево, резные ножки, стеклянные дверцы, за которыми виднелись фарфоровые статуэтки, несколько рюмок на тонких ножках, пара шкатулок. И на нижней полке над выдвижными ящиками стояла серебряная пепельница.

«Попалась», — подумал я.

Мне было сложно заметить детали, но темную поволоку заметил сразу. Выглядело так, будто сигарету затушили о бумагу, и та тлела, испуская черные щупальца дыма. Все это порождала тьма, которой кто-то наделил этот предмет. И мне очень хотелось узнать, кто и зачем это сделал.

Алевтина Никитична вернулась и села напротив:

— Вот, — сказала она, протягивая мне конверт. — И ещё раз огромное спасибо. Эта икона… — она снова взглянула на образ, — она мне очень дорога. Досталась от мамы. Она её ещё от своей матери получила. В семье передавалась из поколения в поколение. Бабушка говорила, что икону писали специально для нашего рода, когда прадед служил Императору. Молились перед ней всегда, в радости и в горе. А я… — она вздохнула, — переживала, что со временем она так износилась. И переезды были, и даже один пожар. Хорошо, что вы согласились помочь.

Я убрал конверт во внутренний карман, кивнул.

— Она заслуживает бережного обращения, И уж тем более достойна новой жизни. Хорошая работа, видно, что намоленная. Такие вещи нужно беречь.

Говорить о Свете было вполне безопасно. Некоторые одаренные могли различать подобное, так что в этих делах я не таился. А вот о тьме стоило помалкивать. Но взгляд все равно то и дело убегал к серебряной пепельнице.

— Берегу, — кивнула Алевтина Никитична. — Как умею. Вот и дом стараюсь в порядке держать, цветы разводить пытаюсь. Чтобы больше кислорода было. Мне кажется, что если вокруг красота, то и на душе спокойнее.

Женщина налила чай в чашки, подвинула ко мне блюдце с печеньями.

— Только вот один цветок, — она покосилась на угол, где стоял больной горшок, — никак не могу спасти. Вроде бы всё делаю правильно, а он всё равно чахнет. Думала, что ему света не хватает. Или влажность не та. Но ничего не помогает. Все советы уже испробовала. Но… — всплеснула она руками.

Я проследил за ее взглядом, потом посмотрел на сервант. Осторожно спросил:

— Алевтина Никитична, а пепельница в серванте… она давно у вас?

Женщина удивлённо подняла брови.

— Пепельница? — переспросила она. — Ах, та, серебряная? Да, пару лет уже как, наверное. Красивая же, правда? Хотя я и не курю. Просто понравилась.

Я кивнул, пристально глядя на собеседницу. И стараясь сохранить будничный тон, поинтересовался

— А не расскажете, как и где вы ее приобрели?

Алевтина Никитична замерла, чашка застыла на полпути к губам.

— А почему вы спрашиваете? — уточнила она, и я отчетливо услышал, как голос дрогнул на последнем слове.

Женщину охватило волнение, а я совершенно не ожидал такой реакции.

— Просто очень симпатичная вещь, — попытался сгладить беседу. — Мой двоюродный дядюшка пепельницы коллекционирует. Подумал, может, магазинчик какой-нибудь посоветуете. Я бы приобрел ему к юбилею нечто подобное.

Взгляд стал менее напряженным, она даже улыбнулась. Но чашку она отставила, чтобы не было видно, как задрожали руки.

— Можно мне посмотреть поближе? — спросил, пытаясь понять, почему женщина так растревожилась. Если чувствовала, что вещь одержима, то почему не избавилась от нее? Или не позвонила и не попросила консультацию у жрецов «всевидящего ока»?

— Да, конечно! — кивнула она. И, как мне показалось, это ничуть ее не насторожило.

Значит, она не переживает за то, что я вступлю с вещицей в контакт. Если бы она точно знала, что вещь проклята, вряд ли подпустила бы меня к ней. Но что тогда ее беспокоит? Мои расспросы о том, как она ее купила. Или где? Может быть, у Одинцова? И поэтому не хочет рассказывать.

— Слышал, недавно в столице отдал душу Творцу знаменитый коллекционер-антиквар, — начал я, пытаясь прощупать почву.

— Еще и так загадочно, — посетовала она. — Будто и без того родственникам расстройства мало, что не стало члена семьи, так еще и никто не знает, как именно и почему это случилось. Бедные люди.

Слушая ее, я вплотную подошел к серванту и, чуть наклонившись, застыл напротив пепельницы. И от увиденного меня перехватило дыхание. Потому что эмаль была тех же оттенков, такие же узоры и камни. Все как на шкатулке Мясоедова.

— Можно посмотреть ближе? — не удержался я.

— Конечно, — согласилась хозяйка.

Прежде чем взять артефакт в руки, коснулся браслета на запястье, потерев один из разделительных крестиков, между которых по десять штук были натянуты каменные бусины. Призывая тем самым милость и защиту Творца, мысленно оградил себя от тьмы, к которой собирался прикоснуться.

Открыл дверцы, взял пепельницу, держа ее на уровне глаз.

Вещь была очень красивая. Если бы не тьма, я бы восхитился ею в полной мере. Тяжелое холодное серебро, приятная текстура, узоры и линии. Это явно было частью коллекции.

— Вы не у Одинцова ее приобрели, случайно? — как бы между прочим спросил я и тут же осекся, понимая, что стоило действовать тоньше.

Женщина опять замкнулась, подбирая слова. Стало понятно, что именно этот вопрос и доставляет ей дискомфорт. По всей видимости, вещь попала к ней в результате какой-то не самой приятной истории.

— Нет, — замешкалась она. — Я вообще ничего не знаю о том, кто владел ей раньше. Я купила ее в порыве эмоций. Очень уж она красивая. Но…

Я молчал выжидая.

— Ой, Алексей Петрович, только не ругайтесь, — продолжила хозяйка дома после паузы. — Вы человек высокой культуры. А я полный дилетант. Но всегда питала любовь к интересным вещицам. И один раз мне пришло приглашение на аукцион. Я сначала удивилась, потому что никогда не посещала подобные мероприятия. А тут просто бросили в ящик листовку. Мне бы и в голову не пришло ее изучать, мало ли разного в ящик кидают. Но там было мое имя. Адресное приглашение. Не всех подряд звали, а именно меня. Как гостя.

История становилась все любопытнее. Я поставил ее на столик, вернулся в кресло, продолжая слушать хозяйку дома, откинувшись на спинку и не отрывая взгляда от проклятой вещицы. Серебро тускло поблёскивало в солнечном свете, узоры переплетались, местами отбитая эмаль просила заботы, камни сияли, а пустые гнёзда молчаливо вглядывались в пространство, а возможно, и мне в самую душу.

Все те же «болячки», что у шкатулки Мясоедова. Та же стилистика, та же техника, те же линии, тот же почерк мастера.

— Поначалу я ведь вообще не обратила внимания на приглашение, — Алевтина Никитична вздохнула, сжала в руках белый кружевной платок, теребя рюши и накручивая ткань на палец. — Подумала, что листовка в почтовом ящике просто реклама. Бросила на столик у выхода вместе со счетами за коммунальные услуги, собиралась потом выкинуть. Но через пару часов заметила, что она… изменилась.

— Это как? — удивился я.

— Да, — кивнула она. — Сначала была светлой, с мягкими цветами. Вполне обычной листовкой. А потом стала золотистой, с коричневыми оттенками и бурыми переливами. Будто бумага сама по себе потемнела, покрылась каким-то свечением. Я развернула её, прочитала… Там мои фамилия, имя, отчество, адрес, дата рождения. И приглашение на аукцион редкостей.

Женщина замолчала, словно припоминая детали.

— Описание мероприятия было туманное, но интригующее, — продолжила она. — «Аукцион редких артефактов и древностей. Для избранных гостей. Строгая конфиденциальность». Я сначала не поняла, что это что-то действительно тайное. Думала, что это такая промо акция для привлекательности мероприятия. Вроде выставки-карнавала, понимаете? Вечеринка, напитки, знакомства, аукцион. Развлечение для обеспеченных толстосумов, которым некуда девать деньги. Хочется поучаствовать в чем-то закрытом. Просьбы прийти в маске или скрыть лицо вуалью, не брать телефон или любые записывающие устройства. Подумала, что это все написано ради эффектности. И хоть я люблю редкие красивые вещи, такие мероприятия не для меня. Но…

Она нервно потерла ладони и продолжила:

— Мне стало интересно. Подкупило, что это не просто листовка для всех подряд, а приглашение лично для меня. А когда дочитала до конца — буквы вспыхнули. Прямо на моих глазах. И за секунду листовка превратилась в пепел. В руке остался только небольшой квадрат плотной бумаги, на котором был адрес и время. И пометка, что оно служит входным билетом.

— «После прочтения сжечь», — тихо пробормотал я, и соседка взволнованно кивнула.

— Да… Именно так. На приглашение было наложено заклинание. Искусное, раз сработало сразу, как дочитала. Испугалась я, конечно, тогда от такой оригинальности. Но любопытство оказалось сильнее. И я… пошла.

— Одна или с кем-то? — уточнил я, хотя ответ был очевиден.

— Одна. Конфиденциальность, помните? Там было четко прописано. И бумажка с адресом служила еще и пригласительным, — Алевтина Никитична опустила взгляд. — Я лишь на месте поняла, что это тот самый «чёрный рынок артефактов», о котором ходят слухи. Знала, что такие собрания существуют, но никогда не думала, что сама окажусь на одном из них.

Я подался вперёд.

— И где он проходил?

Женщина покачала головой.

— Скорее всего, у мероприятия нет постоянного адреса. Каждый раз новое место. Тогда это был старый с виду заброшенный особняк на окраине. Но внутри… — она вздохнула, — словно в другой мир попадаешь. Свечи, тяжёлые портьеры, зеркала, музыка. Организаторы в масках, как на карнавале. Полная анонимность, секретность. Никто никого не знает, никто не представляется. Все с закрытыми лицами. Даже голоса приглушённые, будто специально искажены заклинаниями.

— И как же их не поймают, если все всё знают, а людей приглашают не из «закрытого клуба», а всех, кто может быть потенциально заинтересован в покупке редкостей, как, например, вы.

— Ой, не знаю, — она всплеснула руками. — Тоже удивилась, что никто не сообщил о них. Это ведь только я такая заторможенная. Даже не поняла, куда иду. А другие прекрасно это понимают. И могут до мероприятия позвонить.

— Вот и я о том же думаю. Либо им кто-то помогает скрываться, либо… методы их выходят за грань рядовых.

— Выходят, выходят, — запричитала она.

— И платежи, конечно же, не отследить, — добавил я. — Запутают следы через подставные счета или будут брать только наличные.

Она пожала плечами.

— Ничего в этом не понимаю. Но мероприятие жутковатое. Хоть и очень… яркое. И вещицы красивые. Такие, каких в обычных магазинах не найдёшь. Всё старинное, редкое, с историей. Были даже какие-то жуткие ритуальные предметы. Не удивлюсь, если проклятые. И, боюсь, что добыты все они не очень честным путём.

Она потупилась, словно стыдясь.

— Я поэтому и не заявила никуда. Не рассказала. Пришла домой с пепельницей. Там на месте была не в силах уйти без сувенира, понимаете? — будто ища одобрения, спросила она. — Я знала, что не должна была покупать. Но эта вещица так сияла под светом свечей. Серебро, узоры, камни… Аукционист говорил, мол это часть старинного набора, которая когда-то вещь принадлежала знатной семье, которая разорилась. Ну, знаете, обычное дело. Молодое поколение проматывает наследство. Так что поначалу я даже решила, будто помогу выйти из долгов каким-нибудь бедолагам, выкупив их фамильную ценность. Конечно, это я просто усыпляла совесть, ведь мне очень понравилась пепельница. Захотелось обладать ею… И я бы в любом случае купила, даже если бы мне сказали, что она краденая или…

Женщина замолчала. Было видно, что ей непросто признаваться в таком, но и хранить тайну она уже тоже не может. Душа требует поделиться, скинуть груз, облегчить совесть.

— Ну и подняла руку, не сдержалась. Купила. И теперь… — она посмотрела на пепельницу с тревогой, — теперь не могу даже порадоваться приобретению. Ведь надо было доложить жандармам, а я стала соучастницей… Вот и не стала никому говорить. А теперь прошло уже много времени.

Я молчал, обдумывая услышанное. Анонимные приглашения. Заклинания на листовках. И вещи из коллекции, которая как-то связана с Мясоедовым, и, возможно, косвенно, с Одинцовым. Ведь он продал шкатулку ресторатору, а пепельница из той же серии. И Алевтина Никитична приобрела ее не у него, а на черном рынке.

— А когда вы купили ее?

— Ой, да несколько лет прошло уж, точно и не скажу. Тогда один антиквар Творцу душу отдал. Не помню фамилию, но какой-то несчастный случай с ним приключился. Вот то ли до, то ли после мне приглашение и пришло.

— Алевтина Никитична, — осторожно начал я, — а вы не замечали, что с тех пор, как пепельница у вас появилась, что-то изменилось?

Она замерла, взгляд метнулся к больному растению в углу.

— Думаете, что она… что она во всём виновата? — прошептала она. — Я уже сама закономерности проводила. Да только потом решила, что накручиваю себя. Но да, грешила на нее… Что она мне несчастье принести может. Поэтому поставила и не трогаю.

— Ну, вам, правда не стоит себя накручивать, — поспешно произнес я. — Чувство вины заставляет вас остро реагировать на все, и поэтому какие-то неприятности могут витать в воздухе, — уводя мысли женщины и подтверждая свои догадки, произнес я.

Хотелось, чтобы с легкостью отдала мне пепельницу на реставрацию, не догадываясь о проклятии. И я осторожно произнес, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно:

— Хотите, я и ее тоже отреставрирую. А вы пока отдохнете от тягостных мыслей про дела давно минувших дней. И поймете, что ни в чем не виноваты. Вы не знали, куда идете, не знали о судьбе пепельницы. Просто купили красивую вещь. Не будьте к себе так строги.

Она взглянула на меня, и в ее глазах проскользнуло облегчение.

— Правда, можете ее отреставрировать? — растерянно уточнила она. — Думала, вы только по иконам.

— Перед вами специалист широкого профиля, — улыбнулся и развел руки.

Женщина вздохнула с облегчением, понимая, что пепельница на время покинет ее дом.

— Дадим этой вещичке вторую жизнь. Она теперь ваша, и после обновления точно принесет удачу владелице, — подмигнув, продолжил я. — Все рассказанное вами останется нашим секретом. А пепельницу вы после реставрации увидите уже в новом свете. С блестящими гранями, камешками на своих местах, с восполненными деталями эмали.

— Тогда берите, конечно, — произнесла соседка.

— Хорошо, а все акты вы составите завтра с моим секретарем, — заключил я, завернув пепельницу в поданных хозяйкой платок, оплел защитным плетением, написанным Светом и попрощался с женщиной. Бодрым шагом направился восвояси, в нетерпении рассмотреть диковинку в мастерской. Пересек улицу и остановился у почтового ящика, который висел на одной каменных из опор забора.

Кто бы мог подумать, что дело Одинцова так плотно вплетется в мою новую жизнь.

Открыл ящик, вытащил из него кипу бумаг: счета на оплату, письмо из епархии и несколько цветастых рекламных листовок. Сунул это все во внутренний карман, ввел код, раскрыл калитку и…

Замер. Что-то кольнуло под сердцем. Сначала подумал, что это шалит проклятая пепельница. Но энергия была иной. Не враждебной, но очень настойчивой. И исходила она из внутреннего кармана. Того, в котором лежали вытащенные мной из ящика бумаги.

Вынул всю пачку, просматривая один лист за другим. Пока не заметил красивую цветастую листовку с моим именем, адресом и датой рождения. А затем выхватил взглядом одну-единственную фразу, пропечатанную крупным шрифтом: «Аукцион редких артефактов и древностей. Для избранных гостей. Строгая конфиденциальность».

Я замер, пораженно вертя в пальцах бумагу. Сердце бешено колотилось в груди, а любопытство и азарт зашкаливали, раздирая на части. Как она ко мне попала? Почему?

Мысли зароились в голове, словно пчелы в улье. И чем больше я смотрел на лист, тем больше у меня возникало вопросов.

Из размышлений меня вырвал зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, взглянул на экран, на котором высвечивался номер Николая. Удивленно поднял бровь: неужели, случилось что-то серьезное.

В груди зашевелилось чувство тревоги. Дрогнувшим пальцем нажал на кнопку, принимая вызов. Осторожно произнес:

— Слушаю.

— Привет, реставратор, — послышался в динамике знакомый голос. — Удобно сейчас говорить?

Я не удержался от усмешки. Товарищ, как всегда, сразу приступал к делу,

— Да, конечно.

В динамике повисла пауза. И я удивленно нахмурился: складывалось такое впечатление, что товарищ замялся, подбирая слова. Для человека, который предпочитал говорить все прямо, это было достаточно необычно.

— Что-то случилось? — уточнил я.

— Ничего особенного. Просто нужна твоя помощь.

— С делом Одинцова? Вскрылись новые подробности?

— Нет. Такое дело…

Товарищ замялся, а затем выпалил.

— В общем, у нас еще один коллекционер антиквариата пропал…

На этом все:) Любите страну!

Коллектив авторов выражает благодарность подписчикам. Эта книга закончена (завтра будет залита сцена после титров, от которой будет больше вопросов, чем ответов), а продолжение похождений ресторатора в Петербурге будет здесь: https://author.today/reader/552769