Ретромания. Поп-культура в плену собственного прошлого

Коллекционирование пластинок и сумеречная сторона музыки как объекта

Я не страдаю тяжёлой формой мании потребления. Я не стремлюсь к сверкающим автомобилям, дорогой дизайнерской одежде и не покупаю каждый новый гаджет. Но всё-таки за долгие годы я приобрёл невероятное количество разных вещей, по большей части книг и пластинок. Возможно, это не просто вещи. Не будучи шопоголиком, я оббегал довольно много, хотя и специализированых, магазинов для музыкальных фанатиков и букинистов. На самом деле в этой области я непревзойдённый потребитель, который способен перерыть горы мусора, чтобы найти желанный товар.

То, что большая часть моих покупок — это старые вещи, позволяет мне провести некую грань между моими барахольными замашками и обычным зомби-шопингом в мегамоллах. Блуждания по магазинам в поисках одежды или мебели вгоняют меня в дикую тоску. Но есть и другая сторона шопинга — своеобразное приключение. Я до сих пор испытываю лёгкое возбуждение и предвкушение, когда иду в магазины с подержанными вещами. Нахожу ли я что-то, что искал годами, или, наоборот, натыкаюсь на то, о существовании чего и не подозревал, эти приобретения не столько банальные покупки, сколько мои личные достижения. До этого момента я никогда не воспринимал себя как коллекционера. В моём понимании, коллекционеры — это люди, которые собирают редкие предметы, будь то монеты, почтовые марки или антиквариат. Если это коллекционеры пластинок,

то для них не в последнюю очередь важен формат и упаковка: цветной семидюймовый винил или японские издания альбомов, например. Для меня же важна только музыка, и как бы там ни было, собрать коллекцию для меня не самоцель. Для меня это в большей степени предмет профессионального интереса, часть моей работы, которая позволяет мне расширить кругозор.

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Но в один прекрасный день меня словно током ударило: я владелец гигантского частного архива аудиозаписей. Я мог бы списать это на то, что мой почтовый ящик постоянно забит новыми промокогшями, но в действительности мой путь начался задолго до того, как я присоединился к профессиональному сообществу музыкальных критиков. В годы учёбы в Оксфорде я переписывал пластинки в библиотеках. Позже, когда я начал получать первые гонорары, я скупал всю музыку, которая была мне мало-мальски интересна, часть из которой дожила и до сегодняшнего дня в весьма потрёпанном состоянии. Следует отметить, что, по теории Вальтера Беньямина, великого философа двадцатого века, поиск и то, что мы теперь называем винтажным шопингом, «собрания непрочитанных книг» — это главный симптом библиомании (в качестве примера приводится Анатоль Франс, который откровенно признавался, что прочитал от силы | >дну десятую часть книг из своей библиотеки). Когда шкафы и полки во всех-комнатах ломятся от винила, а ещё больше пластинок хранится в подвале твоего дома и когда, спустя пятнад-I (,а гь лет после переезда в США, в Лондоне до сих пор пылятся коробки с компакт-дисками, кассетами, альбомами и синглами, — самое время посмотреть фактам в лицо. Ты — хронический коллекционер, уже неспособный держать себя в руках. Такая одержимость рано или поздно начинает действовать ■ i.i I [сихику. Ты начинаешь думать о том, хватит ли твоей жизни, чтобы прослушать всю эту музыку хотя бы ещё раз и при этом успеть сделать для себя новые открытия. Своеобразный Крите среднего возраста музыкального коллекционера наступает, когда все эти вещи, которые должны дарить тебе удовольствие, пылятся на полках и вместо радости навевают мысли о смерти.

Жестокая ирония заключается в том, что психоаналитики, как правило, считают увлечение коллекционированием лекар-

ством от страха смерти или от комплексов, которые берут своё начало в раннем детстве. Когда ты обременён всем эти скарбом, подсознательно ты отвлечён от мыслей о смерти. Но на самом деле твоя коллекция — это постоянное напоминание о неизбежной кончине. «Я с ужасом жду дня своей смерти, — говорит коллекционер и основатель лейбла Cherrystones Гарет Годдар. — Меня беспокоит то, что произойдёт с моей коллекцией после того, как меня не станет».

СЕЙЧАС

Я должен признать, что мысли о судьбе моей коллекции постоянно преследуют меня. Не то чтобы после моей смерти моей жене нечем будет заняться, но я её регулярно прошу не отдавать мои пластинки в ближайший центр Армии спасения. Отчасти потому, что я знаю, что они стоят приличных денег, но ещё из-за пугающей мысли: все эти важные для меня пластинки будут испорчены. На базовом уровне мы с Гаретом Годдаром просто эгоисты. Пластинки — это и есть мы сами, они представляют собой большую часть времени, которое мы провели на этой планете, когда не спали или не занимались любовью.

Во многих исследованиях указывается, что самым благоприятным возрастом для появления тяги к коллекционированию является период между семью и двенадцатью годами — пубертатный период, когда ребёнок пытается самоидентифициро-ваться и начать контролировать окружающее его пространство. Вторая фаза тяги к коллекционированию наступает у людей к сорока годам. Между этими двумя периодами преобладают другие страстные желания, по большей части связанные с сексом. Это отчасти вторит распространённому мнению о коллекционерах как об импотентах. Вальтер Беньямин на самом деле отмечал, что в тяге к коллекционированию есть элемент детскости. И в том он не видел ничего предосудительного, наоборот, он описывал, как дети познают мир через игры, фантазии, мечты, антропоморфические проекции, рисование и другие занятия. Для коллекционеров, писал он, «главное в этом процессе, чтобы определённые вещи становились неким Абсолютом,

ради которого ты готов на многое. Только тогда их приобретение принесёт тебе настоящее удовлетворение».

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Каждый день я наблюдаю подтверждение этих тезисов на примере своего десятилетнего сына, который страстно увлечён и крайне педантичен в своём собирании карточек с по-ксмонами. Киран как раз попадает в возрастную группу от семи до двенадцати лет, в то время как я, мужчина за сорок, обрёл уже второе дыхание и с новой силой тянусь к коллекционированию. Моему сыну неинтересна моя коллекция, и он не спешит делиться своим увлечением со мной, только если не выпрашивает деньги на очередную упаковку карточек или просит свозить его в какой-нибудь магазин, где новые карточки появляются раньше остальных. Хотя было время, когда мы с ним были увлечены одним и тем же. Ему тогда было пять лет, и мы собирали автобусные карты.

В Нью-Йорке в каждом автобусе лежат карты определённого маршрута. Как правило, при входе в автобус лежит несколько таких карт. Киран стал брать их каждый раз, как мы ехали куда-нибудь на автобусе. Вскоре мы дошли до состояния, когда крутились на остановке, дожидаясь, пока длинная вереница пассажиров зайдёт в автобус, чтобы спокойно взять карту, которой ещё не было в его коллекции. Там были разные цветные схемы, I юказывающие, какую площадь Нью-Йорка охватывает данный маршрут, и я должен признать, что они выглядели довольно круто и вполне привлекательно, чтобы хранить их дома. Киран ггал проявлять творческую активность, например, он рисовал собственные цветные схемы маршрутов, но, конечно, его главной целью было собрать полную коллекцию.

Не было твёрдой уверенности, какие конкретно карты будут в автобусе, и даже наоборот, карты с маршрутом автобуса, в котором ехали мы, попадались крайне редко. Так что наши поиски могли как увенчаться огромным успехом, когда мы добывали по нескольку карт за поездку, так и оставить нас с пустыми руками. Вскоре мы начали целенаправленно ездить на автобусные перекрёстки, в районы вроде Бруклина и Квинса, где расположены целые узлы пересечения автобусных маршрутов. Киран был в восторге и иногда огорчался, что там проходило

так много автобусов, а мы физически не успевали сесть в каждый из них.

СЕЙЧАС

Любой коллекционер знает, что чем больше ты копаешься в каком-то конкретном предмете (в музыке — это стиль), тем сложней тебе удовлетворять свои запросы. Хобби Кирана со временем начало меня утомлять (зима этому способствовала), но главное, что меня удручало, что каждая новая миссия заканчивалась провалом и мы постоянно натыкались на всё те же старые карты, что очень огорчало моего мальчика. Однажды, когда наша очередная неудачная поездка подходила к концу, я предложил моему сыну поехать в автобусное депо и там собрать все недостающие карты разом. Киран подумал немного и сказал: «Нет, я так не хочу. Я буду собирать их одну за одной». Я стоял на остановке и смотрел на него, открыв рот от изумления. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Ты просто старый дурак». Потому что если бы передо мной оказался волшебный магазин, в котором можно разом купить все пластинки, которые я хочу, — я бы прошёл мимо. Потому что настоящее удовлетворение приносит коллекционеру сам процесс поиска. Сьюзан Стюарт в книге «On Longing» пишет: «Коллекция не может быть куплена разом, вся суть коллекции в том, что она является результатом цепи событий. Собрание коллекции всегда подразумевает перерывы в её пополнении, эти перерывы создают биографию коллекционера». Для Кирана чем дольше длились эти перерывы, тем больше удовлетворения от новой находки он получал. Однажды он просто потерял интерес к этому занятию. Все эти карты, на поиски которых были потрачены дни моей и его жизни, в одно прекрасное утро просто улетели в мусорное ведро. На некоторое время тяга к коллекционированию пропала. А затем снова вернулась с карточками покемонов. На этих карточках изображены бесчисленные монстры, каждый из них имеет свои уникальные способности, которые можно использовать в специальной настольной игре (хотя едва ли кто-то играет в неё). Но главное тут не эстетика. Обмен карточками создаёт определённый социум (в основном из молодых ребят пубертатного возраста). Покемоны — это целая система, совершенная система, с раритетными и дизай-

нерскими карточками, которые крайне тяжело достать, и тому подобными нюансами. Анализируя психологию коллекционеров, Жан Бодрийяр и Сьюзан Стюарт сходятся во мнении, что суть настоящего коллекционирования заключается в том, что они называют «систематикой» и «сериальностью», когда обычный интерес дополняется вниманием к деталям и требовательностью к качеству.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Как только увлечение Кирана стало ориентировано на определённые карточки, оно стало абстрактным. Он сортирует и реорганизует свою коллекцию в соответствии с разными критериями, которые меняются после очередного пополнения и проведённого обмена. Он часто обращается к ресурсам YouTube, где выкладываются ролики, в которых новые упаковки с карточками покемонов распаковываются владельцами, — и мы видим их удовлетворение или разочарование.

Как родитель, который постоянно натыкается в своём доме на стопки этих карточек, я воспринимаю покемонов как дьявольскую схему, которая порабощает родителей и их детей с целью вытягивания денег. Особенно если учесть, что нет никакого предела в количестве новых персонажей и новых серий, которые могут быть сняты. Бодрийяр утверждает, что «коллекция никогда не может быть завершённой, отсутствующие элементы — неотъемлемая часть любой коллекции». В чём покемоны превзошли карточки со спортсменами, так это в том, что они никогда не кончатся. Теоретически, если у вас достаточно денег, желания и подвижности, вы можете собрать полную коллекцию, но на практике ваши возможности неизбежно уступают предложению. И нет сомнения, что недостающая карточка будет всегда и собрать всю коллекцию никак не получится.

Но страсть к коллекционированию всегда движима как нетерпением, так и желанием, желанием власти и стремлением к порядку. Если вы соберёте полную коллекцию, то нетерпение, будучи частью самого процесса поиска, пропадёт, а призраки смерти и пустоты снова замаячат на горизонте.

Возможно, это страх не пустоты, а как раз наоборот — давящего изобилия, и коллекционирование в данном случае помогает поставить ограничения. Сыозан Орлеан в своей зна-

менитой статье, опубликованной в The New Yorker в 1995 году и посвящённой Джону Ларошу, который был арестован за кражи орхидей, писала: «Проблема реальной жизни в том, что в ней слишком много идей, вещей, людей и слишком много возможностей. Я начинаю верить, что человеку нужно сконцентрироваться на определённом предмете, чтобы окружающий его мир казался подконтрольным». Со слов Орлеан, Ларош был последовательно одержим, подобно тому, как люди бывают последовательными однолюбами или последовательными наркоманами, пробующими один наркотик за другим. Он начал с черепашек, потом увлёкся окаменелостями, а затем переключился на тропических рыбок. В один прекрасный день он сказал: «С рыбками покончено, к чёрту рыбок» — и поклялся, что больше никогда не пойдёт к океану. Так появилась новая навязчивая идея: он стал охотиться за орхидеями, причём, как правило, за редкими видами, находящимися под охраной государственных учреждений, в том числе и за знаменитой орхидеей-призраком.

СЕЙЧАС

Страсть к коллекционированию практически то же самое, что и наркозависимость. Коллекция — это своего рода добровольное пристрастие (хотя иногда бывает и наоборот, когда наркоманы сознательно подсели на кайф, а некоторые коллекционеры действуют на подсознательном уровне, не контролируя ситуацию). Коллекционирование и наркозависимость очень похожи в своём отношении со временем. Причины наркомании часто объясняют стремлением к более лёгкой жизни и к структурированному времени — употребление наркотиков влечёт за собой определённый ритм существования (аресты, стрельба, приход), и всё это заполняет пустоту, убивая время.

В своём разошедшемся на цитаты эссе «The system of collecting» Бодрийяр писал о коллекционировании как о возможности приручить время, сделать его «послушным» (в самом начале своего эссе он проводит аналогию между предметами коллекционирования и домашними животными, которые рассматриваются как продолжение своих хозяев, немые доказательства нарциссизма). Время часто служит предметом обсуждения в исследованиях, посвящённых феномену коллекционирова-

ния, обычно в контексте постоянства и конечности (коллекция неизбежно переживёт своего создателя), но зачастую речь идёт и о возможности замедлить время посредством педантичной (почти нежной) сортировки предметов. Иногда специфика предметов коллекции усиливает это детское стремление побороть необратимость времени. Роберт Опи и Алекс Шеар, например, открыли частные музеи предметов быта и продуктовых упаковок тех эпох, которые сейчас кажутся такими безмятежными. Шеар описывает свою коллекцию предметов пятидесятых годов как «ковчег истинного американского духа». Аполитичный набор предметов повседневной жизни: банки из-под горчицы, шапочки для душа, блендеры, детские игрушки — создают ауру целостности и «невинности». Эти предметы заслуживают доверия, они надёжны, что не всегда можно сказать о людях, но так легко приписать неодушевлённым предметам. Здесь напрашивается аналогия с музыкальными коллекционерами, ренегатами, выступающими против беспощадного потока поп-времени, которые стоят насмерть за то, что стиль не может устареть и потерять актуальность, оставшись на обочине вместе с легионами забытых богом протагонистов. Всё проходит, по определению, любая эпоха рано или поздно заканчивается.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Размышления о времени привели меня к самому печальному для меня как коллекционера моменту. Размышляя о пластинках, которые сейчас очень трудно найти, об очень дорогих пластинках, я подумал, как было бы здорово вернуться в прошлое и купить эти записи в момент их выхода. Тогда они стоили адекватно, как и любой новый релиз, а главное, они были в отличном состоянии. Вскоре я начал проигрывать в своей голове сценарий о путешествии во времени меломана, который мчится с квозь годы в поисках желанных пластинок по бросовым ценам. Такие люди могли бы быть настоящими музыкальными фанатиками, или дилерами, которые хотят скупить за копейки все тиражи (в настоящем они могли бы продавать их умеренными порциями и не перенасыщать рынок). Они также могли бы быть культурными саботажниками, которые бы создавали дефекты отдельных пластинок, изъяны, за которые в будущем можно будет получить приличный доход. Они должны дей-

ствовать осторожно, одеваться под стать эпохе и не делать ничего такого, что могло бы выдать в них пришельцев из будущего.

СЕЙЧАС

Какие, однако, жалкие цели. Если вы получите возможность путешествовать во времени, неужели вы не помчитесь прямо к колыбели Адольфа Гитлера, чтобы задушить его подушкой? Или в Мемфис в 1968 год, чтобы предупредить Мартина Лютера Кинга и попросить его не выходить на балкон в номере отеля? Наверняка, вы бы захотели стать свидетелем Геттисбергской речи Линкольна, или увидеть Древний Рим во всём его великолепии, или посмотреть на динозавров. Ну хорошо, допустим, вы — музыкальный фанатик, тогда вы отправитесь в Гамбург, чтобы увидеть The Beatles, или умчитесь далеко в будущее, чтобы узнать, чем будут козырять хит-парады в третьем тысячелетии.

Вплоть до начала нового тысячелетия музыкальные коллекции были весьма ограниченны. Большинство частных собраний насчитывали сотни дисков, а не тысячи, как теперь. В девяностые, когда я с большим интересом изучал полки коллекционеров, было удивительно, насколько не систематизированы они были

В на удивление обширной литературе на тему коллекционирования некоторые темы возникают снова и снова: порядок, невроз, контроль, время, смерть. Равно как и некоторые фигуранты. Наиболее цитируемым персонажем является Вальтер Беньямин, причём в основном благодаря только одному своему эссе 1931 года «Я распаковываю свою библиотеку», где речь идёт о медитативной сущности коллекционирования, бережливости и внимательном уходе за предметами коллекции, которые автор испытал на собственной шкуре, когда переехал на новую квартиру и распаковывал коробки с тысячами накопленных книг. Беньямин видит коллекционера в образе борца за аккуратность (без растерянности и рассеянности по отношению к вещам), но его страсть, будучи ненасытной, сама граничит с хаосом. В результате коллекция и жизнь коллекционера становятся «диалектическим противостоянием между беспорядком и порядком». Кривая ухмылка Беньямина и самоирония придают тому, что на первый взгляд может показаться сумасшествием, экзистенциальную глубину. К моменту написания «Я распаковываю свою библиотеку» он уже несколько лет был занят великой, но так и не завершившейся работой The Arcades Project, названной в честь парижских пассажей из стекла и металла, бутиков и сувенирных лавок, которые служат раем для зевак. То, что выживает, автома-

(большая часть — полумодные альбомы, купленные в студенческие годы, бесспорная классика и джаз), и в подавляющем большинстве случаев новая музыка в них практически отсутствовала. В нулевые благодаря новым технологиям и системам распространения музыки коллекционирование стало общедоступным увлечением. Это — лебединая песнь нового времени. iPod возродил угасшие было интерес и страсть к музыке. Это устройство вернуло им молодость, дав возможность всем следить за новой музыкой и добираться до самых потайных уголков прошлого. iPod и iTunes, как и другие подобные им устройства и сервисы (Spotify, Rhapsody, нелегальные файлообменники и тому подобное), отдалили людей от философии коллекционирования (процесса, который подразумевает не только прослушивание музыки, но и её систематизацию) на физическом уровне. Необходимость искать музыку и решать проблемы с поиском места для её хранения отпала.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Новые технологии повлияли и на ограниченный круг кол-лекционеров-фанатиков. Продажи в интернете принесли хорошие дивиденды продавцам музыки, но украли у нас романтику и элемент неожиданности, связанные с путешествиями в мир реальных музыкальных магазинов и рынков. Интернет-ме-

тически становится в своём роде коллекцией, огромные бесформенные книги с записями, текстовые фрагменты и наброски... книга, которая появилась из других книг и увенчалась аннотацией.

Фрейд в своих трудах часто пишет о коллекционировании, не потому, что он нашёл психологическое объяснение этому навязчивому желанию (он практически не ссылается на него в своих работах), но потому, что он сам был заядлым коллекционером (к моменту своей смерти в 1939 году он собрал несколько тысяч предметов антиквариата — статуэтки и скарабеи), и потому, что его собственная тяга к коллекционированию легко поддаётся психоанализу (он увлёкся этим после смерти своего отца). Однако теоретики коллекционирования часто апеллируют к фрейдистским теориям. В своей работе «Система коллекционирования» Бодрийяр обсуждает этот феномен в контексте нарциссизма («и неизменно речь в первую очередь идёт о себе, о том, что собирает отдельный индивидуум») и «регресс к анальной стадии, выраженный в поведенческой модели накоплением, систематизацией и агрессивным стремлением сохранить всё накопленное» (что, с одной стороны, звучит совершенно верно, а с другой - абсолютно банально). Намного интересней то, как он сравнивает предметы коллекции с домашними животными, которые существуют в пограничном состоянии между объектом и субъектом, между соратником и движимым имуществом.

Другие рассматривают коллекционирование как беспомощное смещение акцентов своего соб-

ханизмы поиска, торгов и поиска меньшей цены вроде eBay, Gemm, Discogs и Popsike радикально изменили процесс коллекционирования и практически вытеснили с рынка магазины подержанных пластинок — получить желанную запись с помощью двух кликов мышкой гораздо проще.

СЕЙЧАС

Благодаря eBay коллекционирование, необязательно музыки, стало общераспространённым увлечением, а ограниченность жилого пространства при этом обусловила рост складских помещений. Индустрия хранения увеличила свой объём на 700 процентов за последние десять лет. Как и я со своим складом в Лондоне, многие люди готовы платить за то, чтобы не ограничивать свои увлечения и не избавляться от всего того, что уже приобрели.

История культуры коллекционирования полнится байками о психических расстройствах, о людях, у которых отказали тормоза, о тех, кто зашёл слишком далеко. Среди тех, чья страсть граничит с безрассудством и кого я знаю лично, есть один персонаж, стоящий особняком. Стив Микалёф — мой университетский друг. Стив учился в Раскин-колледже, где получил стипендию как представитель рабочего класса из лондонского района Бермондси. Но вместо того, чтобы сделать для себя что-ственного страха смерти, кричащее отрицание истины «ты не сможешь забрать всё это с собой». Жак Аттали, например, пишет в своём трактате «Шум: политическая экономия музыки», что «накопление времени в виде пластинок в своём самом фундаментальном смысле является предвестником смерти». В «Принять и удержать», авторитетнейшем исследовании пяти веков коллекционирования, Филипп Блом утверждает, что коллекционеры возводят «крепость памяти и нетленности». Прототип Гражданина Кейна, Уильям Рэндольф Хёрст страдал от панического страха смерти, как и многие плутократы того времени, он был неконтролируемым грабителем сокровищ Старого Мира, большинство из которых пылились в сундуках в его особняке. Блом предполагает, что чем «больше коллекция и чем ценней её содержание», тем больше коллекционер становится похож на фараона, погребённого с его сокровищами.

Но Блом предлагает и более позитивное, можно даже сказать, героическое видение коллекционера. Прослеживая связь между гипотезой алхимиков Spiritus Mundi и «мировым духом» Гегеля, он утверждает, что мы «можем обнаружить следы алхимии в каждой попытке сохранить всё удивительное и величественное, что таит в себе окружающий мир, в пределах личного пространства. Эта практическая алхимия начинает работать, когда коллекция выходит за собственные рамки и становится поиском смысла, попыткой докопаться до сути дела». Другими словами, коллекция - это способ рассказать историю.

то действительно полезное, невероятно умный, но неисправимый анархист Микалёф (он был настоящим панком и одним из людей, которые делали легендарный фэнзин Sniffin’ Glue) продолжал растрачивать свою молодость на дадаистские извращения. За неделю он спустил весь свой студенческий грант на пластинки. С точки зрения коллекционеров, он был настоящим провидцем, покупая такие вещи, как, например, «Taboo!», альбом полинезийской музыки Артура Лимана, за десять лет до того, как в моду вошли «экзотика» и очень актуальные сегодня ритмы амазонских шаманов под воздействием психоделика DMT. Конечно, в этих открытиях был элемент случайности. Подобно современным гигантским рыболовным тралам, Микалёф доставал из недр музыкальных магазинов тонны музыки, и среди курганов никчёмной ерунды находил настоящие бриллианты: духовые оркестры, шотландские музыкальные зарисовки, детские песни, сопливые мелодии на любой вкус. Как сильно Микалёф любил музыку и наслаждался своей коллекцией пластинок, так же небрежно и неуважительно он относился к винилу. Пол в его квартире и на чердаке всегда покрывали разбросанные пластинки без конвертов, подобно черепице на крыше. На проигрывателе всегда молча крутилась одна из пластинок, деформированная от того, что Стив прислонил её к горячей батарее, с характерной рябью и изгибами от пагубного воздействия. Микалёф всегда проигрывал все пластинки на трёх скоростях (33, 45 и 78 оборотов в минуту), чтобы испытать потенциал композиции по полной программе. Когда ему пришлось переехать, его коллекция разошлась по друзьям и знакомым и была просто вычеркнута из жизни.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Микалёфу были чужды присущие коллекционерам страсти к бережному хранению и систематизации. В рассказе Иэна Макьюэна «Стереометрия» страдающая от недостатка секса жена антиквара бросила ему обидную фразу: «Ты ползаешь по истории, как мухи по говну». Настоящая культура коллекционирования — это мир музыкальных рынков, ценовой политики, дискографий, аукционов — настоящее королевство тех самых мух.

Когда я открываю журналы вроде Record Collector или Goldmine, меня тошнит: это извращённые желания, страсть, которая на-

чиналась с чистой преданности музыке, постепенно потеряла ориентиры и переросла в нездоровую гонку за наживой. Здесь можно найти людей, которые собирают всё, что когда-либо делала какая-нибудь группа (ремиксы, вещи, не вошедшие в официальные альбомы, семидюймовые пластинки шестидесятых в моно) плюс неофициальные релизы (неудачные студийные сессии, демозаписи, неофициальные записи живых выступлений). В общем, всё это обусловлено стремлением услышать все вариации и версии музыкальных композиций. За этим фасадом кроется история тех людей, которые упустили в своей жизни возможность стать настоящими коллекционерами. Сегодня их удел — без разбора гнаться за всеми мыслимыми форматами и каждым красиво упакованным изданием: цветным винилом, промокопиями, тестовыми тиражами или иностранными изданиями с оформлением, отличным от оригинального, или другой последовательностью песен. Ещё глубже в этом болоте увязла торговля безделушками: концертными программками, постерами, значками, пресс-релизами, билетами, рекламной продукцией и прочим сопутствующим скарбом.

СЕЙЧАС

Фред и Джуди Верморель, которые первыми взялись анализировать такое явление, как фанатство, диагностировали тягу к собирательству как одну из форм того, что они называли потребительской мистикой, — идолопоклонничества перед поп-звёздами. Коллекционирование — это своего рода замена реальной связи с объектом поклонения на связь с ним же, но через предметы. При этом коллекционеры обычно не похожи на Терезу Авильскую. Избегая любых мистических параллелей, они говорят просто и понятно. Например, коллекционеры всегда жалуются на недостаток информации. Однажды я столкнулся с подобным абсурдом в одном из номеров Goldmine. Рецензент Джо Энн Грин с восторгом писала об откровенно дерьмовой записи выступления группы Vibrators 1976 года, мотивируя восторг тем, что «так много рок- музыки утеряно навсегда, а ведь сейчас даже самые дурные музыкальные композиции могли бы стать поводом для безграничной радости».

«Нельзя потерять то, что когда-либо увидел» — этот тезис часто используется как доказательство того, что песни, исполнение

ные вживую, всегда отличаются от того, что группы записывают в студийных условиях. Некоторые артисты весьма значительно перерабатывали свои песни на сцене, как, например, Боб Дилан или The Grateful Dead. Но большинство рок-групп неспособны или не сильно увлекаются импровизацией, а элемент спонтанности обычно умещается в шутки между песнями. Как однажды сказал Роджер Сэбин, один из ветеранов — коллекционеров музыкальных субпродуктов: «На концертах Black Sabbath Оззи Озборн может крикнуть своей аудитории: „Вам хорошо?¹⁴, а они ответят ему: „Да!“, и тогда он скажет: „Как и мне!“ Когда ты впервые слышишь такое, то тебе кажется это забавным, но когда прокручиваешь несколько записей и на каждой из них повторяется этот диалог с аудиторией, это уже не так весело». Но что же тогда заставляет людей изучать страницы журнала ( loldmine в поисках, скажем, мест можно купить сто семнадцать концертных записей Снрингстина? Всё это напоминает мне древнеримские пиршества, на которых обожравшиеся участники прямо посреди банкета выходили поблевать, чтобы освободить место в желудке для новых блюд.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Навязчивая идея коллекционирования напоминает аутичное с остояние, известное как синдром Аспергера. Симптомы этой болезни: трудности в общении с окружающими и маниакальное стремление оставить всё как прежде, неприятие перемен. Бели вы обратите внимание на наиболее яркие проявления фанатизма в интернете, то увидите, что в них кроется что-то глубоко аспергеровское: каталожные номера, изменения в расписании, детали студийных записей, местоположение и даты выступлений (в том числе и поминутно расписанные изменения в концертных программах на каждую конкретную дату). И Великобритании для описания такого педантичного фанатизма используется термин «трейнспоттеры», понятие, которое пошло от увлечения молодых людей, сидящих по субботам на железнодорожных станциях и записывающих серийные номера проезжающих мимо поездов. Трейнспоттер — это человек, который упустил главное, чьё увлечение отвлекает его от вещей, действительно имеющих значение (в данном случае от самой музыки), который тратит время на сбор бессмысленных данных.

В пользу трейнспоттинга стоит упомянуть то, что можно назвать тезисом Хорнби: по сути своей это путь мужчин, страдающих эмоциональным расстройством — быть причастным к чему-то, но при этом не участвовать ни в чём. Будь то спорт или музыка, такая страсть позволяет человеку чувствовать себя живым, не сталкиваясь при этом с реальностью: сексуальностью, любовью и взаимоотношениями. В романах Ника Хорнби «Футбольная лихорадка», «Hi-Fi» и «Голая Джульетта» присутствуют критика, отчасти авторская самокритика, слабости перед проблемами и рисками повседневной жизни и попытки скрыться от них в педантичном мире увлечённости. Филипп Блом отмечал, что состояние эмоциональной недостаточности и суть коллекционирования во многом схожи: держаться за свои чувства, культивировать их, сохранять и не отпускать их от себя. Правда, он упустил один очень важный момент: старомодный термин «держать чувства при себе» значит не подавать вида, когда эмоции начинают брать над тобой верх.

СЕЙЧАС

Большинство коллекционеров, которых я знаю, давно состоят в браке или долго живут с кем-то и вряд ли боятся серьёзных отношений. Если их увлечение представляет собой портал в детство, то это абсолютно запретная для других территория (своего рода храм), которая существует параллельно с их повседневными взрослыми эмоциональными переживаниями. Профессиональная провокаторша Элизабет Вуртцель однажды высказала мнение, что женщинам пора бы найти менее эгоцентричные увлечения, чем забота о своём внешнем виде, здоровье и взаимоотношениях. Иначе говоря, она утверждала, что женщины будут намного счастливей, если перестанут быть как Бриджит Джонс, а станут такими же, как трейнспоттеры Хорнби.

Конечно, некоторые женщины тоже увлекаются коллекционированием. Зачастую это искусство, антиквариат, винтажная одежда, куклы. Однако, согласно исследованиям, проведённым Сьюзан Пирс, абсолютное большинство женщин считают себя коллекционерами. Но её исследование показало также, что фанатичные, одержимые и неконтролируемые коллекционеры — это чаще всего мужчины. Как завсегдатай музыкальных магазинов и ярмарок, осмелюсь сказать, что коллекционирование

¹ и

музыки — привилегия мужчин. Канадский учёный Уилл Строу, автор нескольких злободневных статей на тему коллекционирования пластинок, вспоминает, как давал интервью для документального фильма «Vinyl», а режиссёр жаловался, что смог найти только пять женщин-коллекционеров.

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Строу утверждает, что коллекционирование музыки создаёт некую альтернативу мужественности, которая базируется на знаниях и понимании предмета. Это очень устраивает тех, кто чувствует себя некомфортно или не приемлет традиционных социальных идеалов (например, стремление быть сильней всех). Фанаты — люди, лишённые реальной власти, и потому они стараются получить её посредством своего вкуса и культурной осведомлённости. Они погружаются в работу, чтобы найти редкую пластинку или впитать эзотерические знания. Физическая составляющая присутствует и в этом (дискомфорт от жизни среди старых коробок в пыльном подвале), но по большей части речь идёт о психологической выносливости и настойчивости. В этом можно найти и героические предпосылки — ведь вы поддерживаете неизвестных музыкантов, некоммерческую музыку. Коллекционирование может также обернуться настоящим приключением — экспедицией в пустыню заброшенных стилей, как выразился Строу. Но почему в этом конкретном случае половое неравенство так очевидно? Ведь нет никаких предпосылок к тому, чтобы мужчины любили музыку больше, че м женщины. Возможно, причина кроется в том, что музыка чает возможность быть хозяином того, что полностью владеет тбой самим, систематический подход к музыке дарит нам возможность не потерять уверенности в себе.

Музыка традиционно рассматривается как звуковое сопровождение к нашей жизни: любимая песня как напоминание, импульс Пруста, который отправляет вас в путешествие по блаженству воспоминаний. Но одержимость постепенно отрывает коллекционеров от реальной жизни. Мои друзья-колл екционе-I >ы часто рассказывают о своих коллекциях, вспоминая ключевые моменты, приобретения, которые «изменили их жизнь», хотя речь идёт лишь о том, что изменились их представления о му-нике или их увлечение обернулось новой гранью. Как и в случае

с любым другим увлечением (спортом, например), возникает тайная жизнь, которая протекает параллельно с реальной, с жизнью, в которой существуют любовь, семья и дружба.

Один мой знакомый коллекционер как-то с придыханием говорит об «острых ощущениях», которые возникают во время охоты. Строу на эту тему писал, что «охота» в переводе на женский язык — не что иное, как простой шопинг. Другие параллели связывают коллекционирование с поиском сокровищ, что, например, заметно по названиях профильных журналов вроде Goldmine или акроним Gemm, за которым скрывается Global Electronic Music Marketplace. Коллекционирование музыки базируется на интуиции — это многократно усиленная версия повседневных походов в магазин, благодаря чему можно находить что-то стоящее в кучах мусора. Когда желанные пластинки стали более доступными благодаря переизданиям, они потеряли свою привлекательность, и настоящие коллекционеры до сих пор уверены, что клад спрятан ещё где-то. Продавцы и коллекционеры нашли точки соприкосновения. Обладая большим количеством посредственной музыки, коллекционеры убедили

НЕКОЛЛЕКЦИОННЫЕ ПЛАСТИНКИ

Несколько лет назад, проводя немыслимое количество времени среди пыльных подержанных пластинок, меня увлекла идея «Пластинки, которая попадёт в коллекцию в последнюю очередь» - это те нелюбимые альбомы, которые были испачканы чернильной грязью, слетевшей с кончиков моих пальцев за долгие годы журналистской деятельности. Как-то я поставил этот вопрос на обсуждение в рамках «I Love Music» — сверхинтеллектуального чата, определяя «последнюю пластинку» не просто как запись плохой музыки, но, в первую очередь, как пластинку, прерожение по которой с лихвой перекрывает спрос. Как правило, это сиквелы к мегаплатиновым блокбастерам, миллионы копий которых были отпечатаны и не оправдали возложенных на них надежд («Presence» Led Zeppelin классический тому пример). Миллионы всё ещё упакованных экземпляров таких пластинок со срезанными уголками (то, что в Америке раньше называли cut-out’s) циркулируют по миру без срока давности. «Последней пластинкой», наоборот, может стать невероятно популярная пластинка, которая отмечена клеймом народной любви и массового признания. Ответы показали удивительные различия мнений по разные стороны Атлантического океана. Многие из неуважаемых в Америке записей когда-то оказали существенное влияние на культуру Великобритании, например: Seals and Crofts, The Alan Parsons Project, Styx, Чак Манджони, Asia, Боб Сигер. Соединённое Королевство, в свою очередь, имеет свой собственный антипантеон новых тенденций, ушедшего подросткового

сами себя, что их пластинки исключительны, и когда сами поверили в это, то смогли убедить и других. Так началась циклическая инфляция (цены и ценности), в ходе которой многие недостойные этого пластинки получили статус «утерянной классики». И оригинальные записи третьесортных композиций теперь продаются за астрономические деньги.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

КОЛЛЕКТИВНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ НАЧИНАЕТСЯ С ВАС

Интернет и MP3, с одной стороны, аккумулировали, а с другой — убили основополагающую идею сакрального знания. Сегодня с незначительными затратами времени, денег и усилий каждый может собрать огромную коллекцию музыки и стать экспертом. Преграды сняты — ограниченность пространства для хранения и финансовые затруднения больше не являются помехами, и за счёт этого коллекционеров становится всё больше.

Вплоть до середины нулевых я никогда не пользовался возможностью бесплатно скачивать музыку. Я никогда не пользовосхищения и лёгких развлечений: Chas & Dave, Mud, Bros, Джефф Лав, Лео Сэйер, Берт Кемпферт, Уинифред Атвелл, Mrs Mills. Возглавляет этот список пластинок, которые пополнят коллекцию в самую последнюю очередь, «Whipped Cream and Other Delights» Герба Алперта. Слащавая обложка с обнажённой моделью, скрытой под белой горой взбитых сливок, до ужаса знакома всем, кто проводит время, перерывая миллионы подержанных пластинок.

Звукозаписывающая индустрия бросает кусок дерьма в стену и наблюдает, прилипнет оно или нет, если прилипло - можно забросать дерьмом всё вокруг. Не так давно блогер Kek-W написал о новом тренде «бесславных», который он подметил, когда шатался по лавкам во время «discardia», го есть рассматривая те пластинки, от которых люди избавлялись без всяких на то веских причин. Как оказалось, там было довольно много «крепких» орешков: артисты вроде Пола Янга, Теренса Трент Д’Арби и Five Star, кажется, никогда не выйдут из ранга немодных. Но, насколько я знаю, первым критиком, который всерьёз задумался над судьбой неугодных обществу изделий, был канадский академик Уилл Строу. (Имейте в виду, что мы все в данном контексте тащимся по стопам Вальтера Беньямина.) В своём эссе 2001 года «Измученные товары: материальная культура музыки» Строу писал о материале, сквозь который приходится пробираться людям, копающимся в выгребных ямах. В данном контексте он апеллировал к параллельным экономическим секторам: ярмаркам, на которых продают барахло прямо из багажников автомобилей; благотворительным магазинам; Блошиным рынкам и распродажам на лужайках возле частных домов, где материально-культурные

вался файлообменниками вроде Napster или его более децентрализованными (и менее успешными) последователями вроде Morpheus, Kazaa, Grokster и так далее. Торренты, первым из которых был Pirate Вау, всегда действовали на меня отталкивающе из-за угрозы попасть в зависимость, утонуть в море возможностей, субъективности. Музыкальные блоги, в конце которых всегда есть ссылка на скачивание альбома с сервисов вроде Megaupload, Mediafire, Rapidshare, пристрастили меня к этой всеобщей мании. Это было просто, особенно если ты был зарегистрирован на этих ресурсах, что позволяло избежать ограничений и задержек (например, ограничения на скачивание только одного файла в день), так как большинство подобных сервисов построены на том, чтобы привлекать пользователей к подписке на платный аккаунт.

СЕЙЧАС

Этот способ обмена стал называться sharity. Термин образовался из слов share («обмен»), charity («бесплатно») и rarity («раритет»), Появилась своеобразная база данных, где каждый жанр был представлен во всей своей полноте, от наиболее популярных направлений (полная дискография Iron Maiden, любой самый новый бутлег Pink Floyd) до довольно экзотических вещей

ценности сохраняются и циркулируют из рук в руки, а их ценность убывает параллельно с ухудшением физического состояния. В Нью-Йорке эта коммерческая модель доведена до апогея и представлена магазинами, которые открываются прямо на улице, когда продавцы вываливают на тротуар грязные пластинки (где они деформируются, словно поджаренные на сковородке), книги в потёртых суперобложках, подержанные журналы, технику в полурабочем состоянии и даже одежду.

В родном городе Строу Монреале обычные персонажи распродаж - певцы и авторы песен в стилях прог-лайт и софт-рок, волосатые металлисты, бюджетная классика, посредственные мюзиклы, клубная музыка и тому подобное — разбавляются квебекскими деликатесами, как, например, «поддельные альбомы оркестра Tijuana Brass, записанные в Монреале, франкоязычные гавайские пластинки, диско-симфонии в честь Олимпийских игр 1976 года». Но где бы вы ни жили, всё, что вы сможете извлечь из этого печального парада местных достопримечательностей, - это тень истории настоящей поп-культуры, это как песня, побившая все рекорды продаж, но официально не принятая в расчёт. Большая часть невероятного объёма пластинок, который вышел на рынок в течение двадцатого столетия, всё ещё существует в нашем мире. Они не могут стереться в труху, как книги, и быть переработаны как стекло, люди редко выбрасывают их и всегда видят в них смысл, хотя бы для кого-то другого, и несут их в магазины подержанных вещей или на школьные ярмарки, где большинство из них становится бессмысленным скарбом.

Общность этих всеми нелюбимых пластинок, которые не принадлежат ничьей коллекции, отдаёт

(кассеты западноафриканской гитарной музыки, 100 альбомов тяжёлой электроники восьмидесятых или полные собрания каталогов музыкальных лейблов).

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Вся суть этого нового явления легко объясняется фразой «Лучшее всегда находится в тени», которую однажды употребил один японский парень, автор блога, посвящённого фолк-музыке, Time Has Told Me, чтобы объяснить свой выбор для одного из постов. Буквально за год или около того динамика загрузок I февратила этот блог в некий тоннель, ведущий сквозь историю британского фолка (не зацикливаясь на актуальной психоделике Incredible String Band, но вытаскивая на свет божий такую махровую, до мозга костей традиционную музыку и певцов, как С 'ирил Тауни), равно как и французского, датского, квебекского, христианского и даже психоделического христианского фолка.

В традиционном понимании, коллекционирование музыкальных записей всегда подразумевало стремление к обладанию чем-то уникальным, тем, «чего нет ни у кого другого». (Сейчас, если ты обладаешь чем-то, чего нет ни у кого другого, то ты незамедлительно стремишься сделать это доступным для ВСЕХ — странная смесь показной щедрости, демонстрации унынием. Вполне возможно, что по своей численности эти изгои превосходят все коллекции мира, собранные у людей и в хранилищах. Тем не менее импульс коллекционирования побудил некоторых людей вторгнуться на территорию вкусовой пустоши. Унылые массы постепенно сокращаются, повсеместно жанры подвергаются переоценке: новая волна глэм-рока, готика восьмидесятых, полузабытые танцевальные стили, такие как нью-бит, хай-энерджи, фристайл и ЕВМ. Но самое интересное, что люди начали целенаправленно коллекционировать плохую музыку: появились коллекционеры и блогеры, которые специализируются на «музыкальном порожняке», особенно если у таких пла-(гинок на обложках изображены зверства и кровь. Эти антиэксперты загоняют себя в самые непри-| лядные уголки музыкальной истории, подобно встретившемуся мне пару лет назад чудаковатому бородатому студенту, который уверял меня в свой искренней любви к Энди Уильямсу и Перри Комо.

В конечном счёте, новая цифровая культура изменит всё, что происходит сейчас. Нельзя перепродать или пожертвовать звуковой файл или электронную книгу. Их можно только удалить. В таких условиях экономика секонд-хендов существовать не может. Это значит, что больше не будет общедоступной летописи неудачных записей. Мы никогда не сможем посетить «музеи провалов» (термин, который Строу использовал для магазинов подержанных пластинок) в которых монументальность музыки, которая никогда не добивалась своей цели или время которой ушло, была бы доступна нашим очарованным взорам.

крутости и изощрённости своего вкуса. Вот что отличает блоги от предшествовавшей им системы обмена файлами — эксгибиционизм. Знание стало культурной столицей, а блоггеры — культовыми личностями, «лицами» с экранов, чьи истинные лица скрыты за аватарами.

СЕЙЧАС

Взять хотя бы Mutant Sound — блог, весьма справедливо славящийся как один из самых плодовитых источников эзотерической музыки, большая часть которой уже не издаётся и которую невероятно тяжело найти. Основанный в 2007 году парнем по имени Джим, блог вскоре разросся до коллективного предприятия, позволив Mutant Sounds поддерживать дикий темп и уровень информативности, а также расширить диковинный музыкальный кругозор. Как и все лучшие блоги, Mutant Sounds много усилий прилагает к тому, чтобы не только находить редкие экземпляры, но и достойно преподносить свои находки (звук высокого качества, скан-копии обложек, которые часто сложны и богаты наполнением). Редактор блога Эрик Ламблё (публикуется под собственным именем, что весьма нетипично для блогосферы) в основе своего дела видит самовозвыша-ющий альтруизм — авторы блогов провозглашают себя гуру и властвуют в своих собственных королевствах крутости. Это звучит довольно тщеславно и напыщенно, но есть и побочные эффекты от открывшейся доступности оккультных знаний прошлых десятилетий. Ламблё считает, что это бесконтрольное раскрытие тайного знания приведёт в итоге к возникновению нового поколения музыкантов.

Джим, основатель Mutant Sounds, проводит границу между коллекционерами пластинок и музыкальными энтузиастами. Это на самом деле довольно распространённая дифференциация, к которой прибегают коллекционеры как в Сети, так и в обычной жизни, разделяя людей на тех, кто гоняется за редкостями (особенно если это касается формата записи музыки или оформления пластинок), и тех, кто, как и они сами, просто любят музыку и хотят заразить своей любовью других. Часто эти самопровозглашённые энтузиасты, которые так презрительно относятся к заскокам коллекционеров, сами проводят большую часть своей жизни на музыкальных развалах, внима-

тельно сверяясь со списком покупок. Сторонники блогов в качестве основного довода в защиту такого формата обмена музыкой обычно ссылаются на то, что творчество многих артистов было открыто заново, а в некоторых случаях это даже привело к официальным переизданиям. Но будут ли люди тратить своё время на поиски и покупку переиздания, если они только что скачали эту музыку бесплатно? Мне на ум приходят только несколько случаев, когда я платил деньги за то, что уже скачивал в Сети. На самом деле блоги в частности и интернет в общем существенно подпортили мне удовольствие от коллекционирования музыки. Часто, когда я нахожу что-то клёвое и интригующее в магазине подержанных пластинок, я думаю: «Наверное, я смогу найти это в Сети... Мне вообще стоит платить двадцать баксов за пластинку, которую я послушаю дважды и потом она будет просто захламлять мой дом?»

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

В Сети нет цен, а файлы бесконечно компактны и незаметны. Не секрет, что люди, которые постоянно скачивают гигабайты информации, рано или поздно уходят в хронический информа-I щонный запой — весьма трудно остановиться и перестать удовлетворять своё любопытство, по крайней мере пока не настанет пора купить ещё один внешний диск. Но любопытней то, что блогеры, которые выкладывают в Сеть информацию, подчас страдают от «обратного» запоя: некоторые блоги обновляются ( такой периодичностью, что обычному обывателю не под силу | настроиться под их скорость. Блог Sickness-Abounds, посвящённый «экстремальной» музыке, — один из самых стремительных культурных проводников среди тех, что мне когда-либо попадались. Модератор блога, человек под псевдонимом \m/etal\m/ mix, с этим согласен: «Я получал комментарии вроде “Помедленнее!!!” или “Не гони так!”». Некоторые блогеры не успокаиваются, пока не выложат всю дискографию отдельно взятого музыканта, включая все не вошедшие в официальные альбомы описи и забытые обшарпанные семидюймовки.

Впервые столкнувшись с блогосферой, я был очарован чудака ми-затворниками и полузакрытыми сообществами, которые её формируют. По их собственному мнению, деятельность, которой они занимаются, автоматически переводит их в ранг свя-

тых, и они очень удивляются, когда тролли оставляют им злобные комментарии или когда артисты и музыкальные лейблы угрожают им судебными исками. Одному почти пенсионеру, ставшему в своём роде практически культовым персонажем, после обильного потока грязи в комментариях от активных блюстителей прав и обязанностей потребителей, пришлось закрыть свой блог, но только чтобы открыть новый с идентичным содержанием. Видимо, этот пятидесяти-с-чем-то-летний хиппи был крайне озадачен всеобщей враждебностью — ведь ему просто хотелось делиться с окружающими музыкой, которую он любит, в основном психодел икой шестидесятых.

СЕЙЧАС

Перевёрнутый с ног на голову мир музыкальных блогов, который делает доступным очень редкую музыку для большого круга людей, не лишён благородства, и многие блогеры гордятся тем, какой вклад они вносят, тратя время на копирование обложек альбомов, аннотаций и буклетов. В блогах делятся музыкой, и именно слово «делятся» придаёт возвышенный и альтруистичный оттенок по сути своей противозаконным действиям блогеров — у них потребительская и коммунистическая идеи слились воедино. Это пьянящее мировоззрение начала девяностых, когда на заре киберкультуры журнал Mondo 2000 существовал под лозунгом «Информация хочет быть бесплатной». С развитием блогов утопия общедоступности информации почти обрела плоть.

В своём эссе «Распаковывая мою музыкальную коллекцию» Джулиан Диббель писал о «варезных» сообществах, появившихся в начале тысячелетия, которые «посвятили себя распространению пиратской продукции. Программы, игры, фильмы, музыка — всё это утекало в Сеть так быстро, насколько только она позволяла». Молодой человек, говоря быстро и невротически тряся коленкой, называет то время «ноль-день»: «Это было соревнование. Гонка за право первым выложить в Сеть очередную новинку». Диббель тонко подметил, что парень совсем не увлечён музыкой как таковой и для него не важен размер его коллекции. «Всё, что его интересует, — это скорость, с которой продукт, сойдя с конвейера, попадёт к нему в компьютер. Всепоглощающей идеей, по сути, стало стремление к уничтоже-

нию истории звукозаписи, к сокращению временной дистанции до ничтожных величин, к «ноль-дню». В последующие годы эта планка упала даже ниже нуля: блоги стремились выкладывать альбомы до их официального выхода посредством пиратских промокопий и промышленного шпионажа в среде звукозаписывающих компаний. Когда Диббель сравнивает случайные связи и беззащитность в интернет-среде с сексуальными взаимоотношениями, я вспоминаю исповедь времён Napster, когда один парень в эротических выражениях признавался в пристрастии к «обнажённой» музыке (звуку, который свободен от любых осязаемых форм). Кульминацией его монолога была фраза: «Я свободен двадцать четыре часа, семь дней в неделю — отсосите у меня по полной». Сама идея незамедлительного и полного доступа к любой желаемой информации напоминает сексуальную оргию — аттракцион невероятной эротической щедрости, когда любые желания исполняются незамедлительно.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Что в этом плохого? Очевидным образом прежде всего страдают как музыканты, так и индустрия звукозаписи в целом, что, в свою очередь, приводит к стагнации друг их сопутствующих отраслей, таких, например, как музыкальные журналы и магазины. Но, возможно, главную опасность интернет и нелегальные скачивания представляют для музыкальных фанатов. В своей грустной хрестоматии музыкальных магазинов для Old Rare New Йохан Кугельберг описывает, как попавшие в зависимость от сетевых ресурсов музыкальные фанаты становятся «ненасытными Фальстафами», «трапезничающими в самом большом буфете, стол в котором ломится под тяжестью экзотических яств нс только со всего мира, но и из разных исторических периодов», и набивающими желудки своих жёстких дисков в «отвратительной спешке».

Я всегда страдал ненасытностью в отношении нового материала, смешанной с неврастенической боязнью упустить что-то. большие возможности развращают, и я пошёл на поводу у этой < I тгуации, как свинья к корыту. Мой рекорд — тридцать одновременно запущенных загрузок: больше суток чистого времени прослушивания я приобретал за час. На самом деле это были мрачные времена. Я заблудился, подобно ребёнку, попавшему

в кондитерскую, или Августусу Глуггу, тому толстому немецкому мальчику из «Вилли Бонки», который тонул в шоколадной реке.

СЕЙЧАС

Загрузки с лёгкостью раскрывают бездну, которая может заполнить всю вашу жизнь. Сразу же появляется потребность, которая сводит потребление к его сути — зависимости от процесса. Ты складируешь такое количество альбомов, записей живых выступлений и диджейских миксов, которое у тебя никогда не хватит времени распаковать и прослушать. Подобно тому, как крэк приходит на смену кокаину, следующая стадия после скачивания музыки, которую ты никогда не станешь слушать, — это заполнение крошечного, но дико раздражающего момента времени, когда приходится ждать выхода очередного альбома, составлением списка музыки, которую надо скачать в будущем. У меня только теперь появилось время, чтобы удалить хотя бы часть того, что я когда-то скачал.

Большинство коллекционеров в глубине души догадываются, что количество — главный враг качества. В том смысле, что чем больше ты приобретаешь, тем меньше времени ты можешь уделить каждому отдельному музыкальному произведению. Мой друг, блогер, а ныне музыкант и коллекционер, Мэтью Ингрэм однажды сказал: «Если кто-то намерен слушать все пластинки из своей коллекции, то ему их не нужно слишком много». Легко представить, что, когда размер коллекции стремится к бесконечности, желание слушать музыку сокращается до минимума.

Желание делиться с кем-то находками иногда подчиняется такому же закону. Вот выдержка из блога, которая показалась мне весьма занимательной:

«Я больше не читаю блоги, они изжили себя. Я удалил 4000 [гигабайт] музыки, накопленной на моём жёстком диске, и ничего не потерял. Судорожно скачивая всё, что попадается под руку, вы занимаетесь бессмысленным делом. Остановитесь, бросьте это. Подумайте и задайте себе вопрос: „Сколько раз я послушаю альбом, который собираюсь сейчас скачать?“ Просто пропустите его. Купите кассету вместо этого, осязаемый предмет в разы интересней, чем штабеля МРЗ-файлов на жёстком диске вашего компьютера. Купите кассету. Купите

пластинку. Да хрен с ним, хотя бы диск купите. Веселитесь.

затерянный в бардаке

Это не прощание, это шаг на пути к чему-то стоящему. К настоящим ценностям. Понимаете?»

Этот парень снова появился на горизонте спустя несколько месяцев, остервенело выкладывая новую музыку, как и раньше, ради совершенно незнакомых ему людей.

бытует мнение, что хронические блогоманы зависимы от закачек, как игроманы, не вылезающие из Лас-Вегаса и Атлантик-Сити, и привыкают к постоянно повторяющимся действиям (жать кнопку мыши, перетаскивать файлы из одного окна в другое, печатать названия и информацию), подобно лабораторным крысам, бегающим раз за разом за очередной порцией кокаина. Истерия — так я называю эту острую форму нетерпеливой регистрации происходящих вокруг культурных событий. Истерия — это неврологический пульс сетевой жизни. Я не вижу выхода из этой ситуации, кроме как уйти в монахи или I к'реехать в деревню без интернета. Потому что единственное,

> гго может разорвать связь с интернетом, — отречение от городского уклада жизни.

Я остановился на слове «истерия» после того, как увидел рекламу iTunes по телевизору, и этого было вполне достаточно. Меня очаровали визуальные образы: небоскрёбы и жилые кварталы сами собой возводились из обложек музыкальных альбомов прямо на глазах. А вскоре я обнаружил (разумеется, с помощью интернета, а как иначе?), что название рекламного агентства, снявшего этот ролик, «Frantic City», то есть, убрав одну букву «с» из этого словосочетания, получаем истерию (franticity). В рекламе дома, построенные из музыки, рушились словно карточные домики и разливались ослепительными потоками аудиовизуальных данных, которые устремлялись прямо в iPod. Сопро-нождала это всё песня «Cubicle» группы Rinogerose, цифровой гаражный панк с припевом «Ты проводишь всё своё время в маменькой коробке, в коробке». Подтекст такой, что iTunes подарит

вам дивный мир прослушивания вне замкнутых пространств, совершенно новую мультивселенную без предрассудков и предубеждений.

СЕЙЧАС

«Город звука» — основополагающая метафора в книге Пола Морли «Words and Music: A History of Pop in the Shape of a City», вышедшей в 2003 году, предметом которой является поп-музыка нашего времени. «Words and Music» — это воображаемое путешествие Морли и Кайли Миноуг по шоссе туда, что автор называет «столицей удовольствия» и «городом информации из стекла и бетона». Сверкающий мегаполис, описанный Морли, определённо не то место, которое я хотел бы посетить: невероятно огромный, стерильно сверкающий музыкальный магазин, внешне напоминающий iPod. Не уверен, что слово iPod фигурирует в книге, но в одном месте Морли описывает место, в которое они с Миноуг едут, как «город списков», а это, в об-щем-то, говорит о том, что когда он писал книгу в 2002 году, то уже держал в уме этот гаджет, хотя тогда iPod был ещё далеко не самым популярным электронным устройством (продажи iPod по-настоящему начали расти только в 2005 году). В любом случае, «Words and Music» могла бы стать своего рода «Капиталом» для музыки и звукозаписывающей индустрии в эпоху MP3 и iPod, пояснительной схемой к реальности нового тысячелетия, в котором царят немыслимое изобилие и полностью открытый доступ ко всему. Город, в котором, если процитировать «Манифест коммунистической партии» «всё сословное и застойное исчезает». Музыка стала несущественной не только из-за того, что она лишилась материальной оболочки и стала двоичным кодом, но и потому, что все «субстанции», с которыми музыкальные критики и фанаты ассоциировали рок- и поп-музыку (в смысле связи музыки с конкретным социально-культурным контекстом), теперь просто испарились.

Там и тут Морли, противореча самому себе в отношении к этой утопии/антиутопии свободно плавающих данных, пишет: «Беспочвенное существование между раем и адом, где желания могут быть удовлетворены немедленно, где удовольствие может быть постоянным... где наши жизни управляются удалёнными компаниями с помощью удалённого контроля над

нашими потребностями и желаниями». Но, с другой стороны, гон повествования в «Words and Music» на удивление близок к риторике ранних изданий Mondo 2000 или Wired на пике технологического бума — публицистика, которая граничит с капиталистическим мистицизмом. В качестве отличного примера можно привести статьи главного редактора Wired Стивена Леви, писавшего оды боссу Apple Стиву Джобсу (который «выстраивает свой бренд подобно тому, как Микеланджело расписывал капеллы») и iPod Nano («он так прекрасен, что кажется, будто его занесло к нам из внеземных цивилизаций»). Воображение Морли рисовало город, в котором «доступно всё, что когда-либо было создано, всё разом, всё рядом с нами» — это фактически концепция Вселенской Библиотеки (также известной под названием Небесный Музыкальный Автомат), озвученная одним из основателей журнала Wired Кевином Келли в 2004 году в статье для New York Times. Это обширная культурная база тайных, содержащая каждую когда-либо написанную книгу или журнальную статью, на всех языках, а также абсолютно все фильмы, телепрограммы, культурные артефакты, накопленные и всё время существования человечества. Келли пошёл дальше и представил формат универсальной библиотеки, небольшого устройства размером с iPod, которое каждый может брать с coin >й куда угодно. Конечно, спустя семь лет после выхода статьи, < развитием Wi-Fi и мобильной телефонии, эта идея омни-библиотеки кажется устаревшей — смартфоны и планшеты noil юляют получать доступ к интернету в любое время. Миссия (издателей Google — поместить всё, когда-либо написанное, в облачное сетевое пространство, на карту не только физиче-( кой реальности (Google Earth), но и каждого квадратного дюйма культурной реальности, на кончики наших пальцев.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

I') 1989 году, подводя итоги десятилетия, публицист журнала Musician Билл Флэнэган сделал вывод, что главной отличительной особенностью восьмидесятых стало то, что «музыкальные тренды теперь в большей степени определяются формой пред-

ставления музыки, нежели чем-то другим. В будущем технологии станут аналогом The Beatles». Он говорил о компакт-дисках, но его предсказание сбылось с появлением iPod, который действительно совершил революцию в музыкальной индустрии аналогично «Ливерпульской четверке» (только посредством другого «яблока»).

СЕЙЧАС

В отличие от The Beatles, iPod не изменил музыку как таковую. До сих пор это устройство, а точнее будет сказать, культура скачивания и обмена цифровой музыкой породила только один своеобразный музыкальный жанр — «мэшап» (подробнее на этом явлении остановимся позднее). Но при этом iPod — совершенно определённо самое значимое событие в музыке за всё первое десятилетие двадцать первого века: как самостоятельное явление и в контексте того, как он сформировал культуру «нематериальной» музыки. Моя жена была полна энтузиазма с самого начала, но я долго сопротивлялся. Отчасти потому, что философия Walkman была мне чужда (во время прогулки я не люблю быть изолированным от окружающих меня звуков улицы, так же как я не допускаю возможности смешения музыки и посторонних шумов). В действительности подобные аргументы против приватизации социального пространства iPod’oM высказывались и в отношении Walkman. Один критик назвал пользователей легендарного плеера «the Walkman dead — их взгляд осмыслен, но они ничего не видят».

Но главным образом, я противился использованию iPod потому, что у меня было стойкое предубеждение: эта маленькая белая коробочка — символ «бедности» при богатом выборе. Идея всегда под рукой иметь всю свою музыкальную коллекцию не казалась такой привлекательной. Было чувство, что это полная глупость. Средоточие всей энергии, страсти, творчества, изобилия и удовольствия в таком маленьком пространстве испугало меня, как аборигена пугает фотокамера, которая отнимет его душу. За свою недолгую жизнь этот тонкий (с каждым годом он становится всё тоньше и тоньше) музыкальный плеер породил небольшой литературный жанр, к которому относятся такие книги, как, например, «The Perfect Thing» Стивена Леви и персональный отзыв от преданного пользователя, вышедшая

в 2005 году исповедь Дилана Джонса «iPod, Therefore I Am: Thinking Inside the White Box». Последняя — увлекательно задокументированная нездоровая одержимость одного конкретного человека гаджетом. Далеко не лучший пример жанра потребительского обожания, но «iPod, Therefore I Ат», безусловно, станет большим подспорьем для этнологов-историков в будущем, как ключ к пониманию нашего времени. Эта доходчивая анатомия потребительских вожделений иногда читается как духовные мемуары, «Путешествие Пилигрима» для музыкального фаната двадцать первого века.

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Журналист и редактор, который прошёл путь от британского журнала городской моды i-D до запуска мужского журнала (iQ, Дилан Джонс направляет «iPod, Therefore 1 Ат» по траектории, по которой панки семидесятых трансформировались в стилистическую культуру восьмидесятых, которая, в свою очередь, привела нас к тому, в чём мы живём: в пространство, I! котором нет больше места субкультурам. И «андеграунд», и «провокации» кажутся неестественными, по крайней мере в популярной музыке. «Зачем умышленно стремиться быть непохожим на остальных, когда есть возможность потреблять безнаказанно?» — пишет Джонс без тени иронии. В большей (тепени, нежели источник вдохновения и свободы, определяющим для него является право на покупку, что делает «iPod, Therefore I Ат» откровенным признанием в порочной привязанности к материальным ценностям. Джонс осознаёт, что есть нечто нездоровое и аутоэротичное в его идентификации ( маленькой белой коробочкой: «Он сидит у меня в офисе, провоцируя меня с ним поиграть, как с секс-игрушкой, — пишет

< >i I уже на четвёртой странице своей книги, а позже усугубляет:

Чувства, которые я испытываю перед своим iPod’oM, перед

• то иконографическими белыми наушниками, перед всем, что

* ним связано, имеют неестественную природу». Все вспомогательные устройства, будь то мышка Macally, PowerBook

< i I или переносные колонки Altec Lansing, вызывают приятные тактильные ощущения. Стивен Леви описывает свои первые ощущения от iPod так: «Его было очень приятно держать в руке. Мне нравилось ощущение от прокручивания колёси-

ка. Гладкая серебристая задняя панель была такой чувственной, что это казалось преступлением против самой природы». Но Джонс пошёл дальше в своих метафорах и назвал процесс импорта дисков в Hums «сексуальным».

СЕЙЧАС

Даже сейчас, когда он единолично убил коллекционирование музыки в его традиционном понимании, iPod одновременно стал и высшей точкой в развитии коллекционерского мышления: он принуждает постоянно выходить на охоту, складировать добычу и бесконечно её систематизировать. Для Джонса этот технологический виток в культуре коллекционирования выходит в онтологическое измерение (отсюда и шутливый, но не до конца, заголовок с отсылкой к Декарту «iPod, следовательно, я существую»), «Вся моя жизнь здесь, 40 гигабайт памяти, тридцать лет воспоминаний», — отмечает он. Это говорит о том, что для Джонса iPod появился очень вовремя и с помощью него он преодолевает кризис среднего возраста, ту точку, когда воспоминания юности постоянно преследуют тебя и утраченные смелые времена начинают напоминать о себе всё сильней. «Могу ли я уместить опыт всей своей жизни в этот маленький белый прямоугольник?» — задаётся вопросом Джонс. Возможно, из-за его причастности к издательскому делу метафора «редактуры» так и преследует его: «Что мне по-настоящему нравилось, так это редактировать свою жизнь». После того как он скопировал все свои компакт-диски, он приступил к трудоёмкому процессу конвертации своей коллекции пластинок, всех важных раритетов, древних ссмидюймовых синглов и гибких пластинок: «Так как я стремился уместить всю свою жизнь в эту коробочку, мне пришлось перебрать абсолютно всё, а не только то, что было накоплено в эпоху компакт-дисков».

Вскоре коробка воспоминаний Джонса была забита до отказа. Когда он стал получать просьбы от своих более ленивых друзей заполнить их iPod’bi, то это уже стало напоминать обмен памятью, жуткую метафору, отсылающую к репликантам из «Бегущего по лезвию». «Многие из медийных персонажей Великобритании, — отмечает он с восторгом, — теперь ходят с моими воспоминаниями, звучащими в их головах». Конечно, это неправда, его музыка для его друзей абсолютно чиста, сво-

бодна от воспоминаний, с которыми она ассоциируется у Джонса. Но восприятие музыки как напоминания или как формы хранения памяти весьма показательно. Коллекционирование и воспоминания тесно переплетены друг с другом.

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

iPod может быть коробочкой с воспоминаниями, но он не может создавать память: тяжело представить себе устройство, которое бы играло роль аналогичную той, что принадлежала радио в прошлом, роль музыкального спутника в повседневной жизни, тем более что современные гаджеты нацелены на то, чтобы изолировать слушателя от окружающей среды и оградить его от случайных контактов. В своей книге Джонс вспоминает место музыки в разные периоды его жизни, начиная от шумных тусовок во времена панка и заканчивая богатой музыкальной палитрой в коридорах университетского общежития (Genesis п Talking Heads, Барри Уайт и Lynyrd Skynyrd, рутс-регги и Kamones). «В моём iTunes вся человеческая жизнь ради моего собственного удовольствия. Это как снова оказаться в родном общежитии», — пишет он. За исключением социального аспекта. Вместо случайных встреч и рискованных открытий, конфликтов и откровений iPod предлагает острые ощущения < уг полного господства.

«Прямо сейчас ощущаю полный контроль, крепко держась за руль», — ликует Джонс. Он упивается всеми удобствами, которые только может предложить iPod, в том числе возможностью "исправлять» альбомы, удаляя неудачные композиции (даже альбомы The Beatles, из которых он убрал все песни Ринго) и меняя последовательность песен. Он восторгается возможностью видеть, сколько секунд прошло с начала песни и сколько ещё предстоит прослушать. Эта опция не только отменяет позможность «затеряться в звуке», потерять чувство времени и процессе прослушивания, но и коварным образом стимулиру-(а слушателя перейти к следующей композиции, не дожидаясь югического завершения трека. В этом снова проявляется извращенная логика истерии — всегда «следующий, следующий, следующий». В обоих случаях (корректировка альбомов и позыв пропустить песню) мы наблюдаем проявление в потребителе одной свойственной артистам и искусствоведам черты: вместо

того чтобы быть опытом, который вы переживаете на себе, музыка становится для вас чем-то прикладным.

СЕЙЧАС

Самое пугающее в «iPod, Therefore I Am» — это подспудное ощущение того, что Джонс испытывает непреодолимое желание, чтобы всё, о чём он пишет, воплотилось в жизнь. Перспектива культурной ненасытности, которая так восхищает автора, уводит его взгляд от главной проблемы — от перспективы музыкального коллапса (маленькая белая коробка, полная до краёв лучшими представителями жанров, уложенными в аккуратный массив данных). iPod — волшебная защита от смерти. Эта магистральная мысль становится очевидной, когда ближе к концу книги Джонс, вспоминая ушедших из жизни знакомых, пишет: «Хотя многие из близких мне людей теперь не со мной, музыка, которую мы слушали вместе, вся здесь, в моей маленькой белой коробке памяти, подобранная с чувством, толком, расстановкой, она ждёт своего времени, часа, когда я снова буду в ней нуждаться».

Фанаты iPod всегда с воодушевлением говорят о том, что это устройство позволяет им иметь свою собственную радиостанцию. Действительно, iPod — это «Радио Я», на котором нет никаких сюрпризов, а программный редактор всегда точно знает, что ты хочешь услышать. То есть, по сути, iPod — антитеза радио, среды, созданной для того, чтобы удивлять, для связи людей, которые, казалось бы, не имеют ничего общего, для создания странных общественных объединений.

Что же, в конце концов, в большей степени антиобщественно? Гул стереосистемы в вашем автомобиле и прогулка по улице с бум-боксом на плече или стремительное преодоление расстояний в наушниках и с iPod в кармане? Первое — это форма существования в обществе, даже если на первый взгляд вам кажется, что это всего лишь посторонний шум; второе — форма защиты от уличной жизни. В первую очередь, в этом контексте приходят на ум хип-хоп (с его вечеринками в жилых кварталах и джемами в парках — квинтэссенцией уличной музыки) и рейв (с захватом общественных зданий и земель), а также истории людей, которые затаив дыхание собирались вокруг радиоприёмников и магнитофонов, чтобы услышать новый альбом The Beatles. iPod в основе своей асоциален. Да, есть люди, которые таскают свои плееры

11a вечеринки, но в лучшем случае это стремление обновить свой плейлист, а в худшем — эгоистический посыл людей, которые считают нужным навязать свой музыкальный вкус всем вокруг. Мэтью Ингрэм отмечает, что ему теперь очень часто приходится сталкиваться с тем, как на вечеринках люди пристают к диджеям с просьбой воткнуть их iPod в пульт, так как им приспичило послушать какой-то трек из коллекции. Это пагубные последствия расширения прав и возможностей потребителей, превосходства желания «услышать МОЮ музыку здесь и сейчас» над коллективным опытом танцпола как вотчиной диджея-эксперта. Это * >бострённое столкновение двух философий коллекционирова-11ия и формирующих их сред — винила и «цифры».

ЗАТЕРЯННЫЙ в бардаке

Я чудесным образом почти пропустил феномен iPod’a.

I 1о однажды мне преподнесли его в подарок. И конечно, я прошёл через всё то, через что проходит любой обладатель этого устройства. Сначала был очарован им как шелковисто-нежным

< >б'ьектом, затем по-идиотски был поглощён процессом наполнения его музыкой и её организацией. Но вскоре я понял, что иметь такой выбор для меня не слишком комфортно. Это словно листать в ресторане бесконечное меню или смотреть кабельное телевидение с сотней каналов, которые просто вынуждают I ебя переключать их один за другим.

Случайный режим предлагает нам избежать проблемы выбо-I >1. Как и все, поначалу, я был очарован этой идеей, как и все, •.I испытал мистический опыт круговорота авторов и загадочной последовательности, с которой они сменяют друг друга. Однако вскоре всё-таки проявились недостатки этого подхода. Я стал на-| заждаться самим механизмом, и вскоре меня в первую очередь интересовала не сама музыка, а только то, что я услышу следующим пунктом. Возникало непреодолимое желание пропустить <» в редной трек, чтобы узнать, что алгоритм выберет дальше. Даже если звучало что-то великое, всегда был шанс, что на подходе нечто ещё более прекрасное. Вскоре я стал прослушивать юлько первые пятнадцать секунд композиции и наконец пере-1 I ал слушать вообще. Истерия нанесла свой очередной удар. Это

< и,(л своего рода экстаз от безграничности возможностей, потребление в монотонном ритме заполнило собой всё пространство.

Следующим логичным шагом для меня было бы вынуть наушники из ушей и просто смотреть на экран с названием песни.

СЕЙЧАС

Хотя такие журналы, как, например, Wired, представляют технологии как непреодолимую силу, технологии никогда не овладеют вами, пока не будет подходящего «климата»: сильного желания и потребительского спроса, который технологии могут удовлетворить. iPod сорвал куш, потому что он был удобен в новом тысячелетии, принадлежащем поколению «Я», для которого эгоцентричное стремление обладать чем-то прямо сейчас стало экзистенциально-политической доминантой, повлиявшей на модель потребления (едва ли не единственную зону жизни, которую люди могут контролировать). «Я» в название этого устройства попало далеко не случайно, потому что это моя музыка, а не наша.

В данном контексте функция случайного воспроизведения кажется особенно показательной: нивелируя необходимость выбора, она тем не менее гарантирует новые открытия, тем самым освобождая вас от бремени желания как такового. И это то, к чему ведут нас все без исключения музыкальные технологии цифровой эпохи, — поп-музыка без фанатизма. Это именно тот вид потребления, который удобен индустрии, — всеядный, беспристрастный, беспорядочно эклектичный, лениво дрейфующий в море звука, превращённого в продукт. Одержимость не вписывается в эту концепцию, так как предполагает незаменимость объекта желания, и «на нём свет клином не сошёлся» в этом случае не работает. Преданные поклонники отдельных групп или канувших в Лету субкультур (тедди-бои, фанаты Grateful Dead) в один момент отстранились от музыкального рынка, так как, по их мнению, на нём не было больше ничего, что заслуживало бы внимания.

iPod и культура открытого доступа к информации в основе своей должны были сделать людей открытыми к музыке в целом и дать им возможность не заключать себя в рамки специфических укромных закоулков культуры или отдельных ниш. Но по факту изобилие, разнообразие и лёгкий доступ оказали диаметрально противоположный эффект. На исходе нулевых стало появляться всё больше постов в блогах, заметок в журналах

и обсуждений, свидетельствующих о снижении аппетита, спровоцированного чрезмерным скачиванием. В июне 2008 года в Phoenix New Times вышла статья под заголовком «Если каждая из когда-либо записанных песен окажется в твоём МРЗ-плеере, будешь ли ты слушать хоть одну из них?», в которой Карла Старр признавалась: «Я поняла, что мне становится скучно на середине песни, только потому, что у меня слишком лёгкий доступ к ней». В книге Барри Шварца «Парадокс выбора: почему много означает мало» описывается, как анекдоты о пресытившихся гурманах и переполненных жёстких дисках получили научное обоснование у психологов из Университета Лестера. Они подтвердили, что скачивание ведёт к апатии и индифферентности. «Доступность музыки превратила её в нечто само собой разумеющееся, не требующее глубокого эмоционального переживания, которое всегда было неразрывно связано с музыкальным воспитанием, — соглашается глава этого проекта Эдриан Норт. — В девятнадцатом веке музыка воспринималась как очень ценное сокровище, с фундаментальной и почти мистической силой устанавливающее связь между людьми». После этого он делает мрачный вывод о нашем времени, когда люди, слушая намного больше музыки самых разных жанров, «не всегда испытывают глубокое эмоциональное переживание».

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Снижение ценности музыки, о котором говорит доктор 11орт и его команда, может быть связано с переходом от «аналога» к «цифре». В первом случае музыка материализуется, становится осязаемой вещью (пластинки, кассеты), которую вы можете приобрести, продать, распорядиться иным образом. Во втором — музыка бестелесна, она превратилась в данные, которые могут транслироваться, перемещаться куда угодно между разными устройствами. С появлением MP3 ценность музыки (мала девальвирована по двум причинам. В первую очередь из-за перенасыщения рынка (аналогично тому, как банки печатают неограниченное количество денег в период гиперинфляции), но ещё и потому, что она стала проникать в жизни людей подобно электрическому току или жидкости. Именно это превратило музыку в подобие коммунальной услуги (как водоснабжение или электричество) в противовес художественному опыту,

на который раньше вам приходилось отводить определённое время. Музыка стала непрерывным потоком, что привело к фатальному разрыву (пауза, перемотка, возможность откладывать прослушивание на будущее и так далее).

СЕЙЧАС

В некотором смысле цифровая музыка довела идею записи музыки до логического конца. Вся записанная музыка, в данном случае не так важно, аналоговая или цифровая, по сути своей демистифицирует и асоциализирует музыкальный опыт, так как всё, что повторяется и может храниться, становится частным, но не общественным. Как утверждает теоретик Жак Аттали, культовая роль музыки и её функция как общественного катарсиса была уничтожена возможностью индивидуумов хранить музыку и прослушивать её в любое удобное для них время. Мы живём в эпоху, когда музыка теряет последние рудиментарные следы своего «кайроса» (древнегреческое слово для обозначение кульминационного момента, момента события или богоявления) и становится окончательно подчинена «хроносу» (количественной характеристике времени, посвящённого работе и отдыху).

Низведение музыки до бытовой ценности побудило Билла Драммонда запустить кампанию «День без музыки». Вдохновлённый собственным профессиональным опытом, он собрал музыкальных фанатов на ежегодную акцию 21 ноября (за день до дня святой Цецилии, святой покровительницы музыки). Как и всё, что делал основатель The KLF, эта идея была одновременно саркастической и до ужаса серьёзной. Драммонд говорил о том, как мы дошли до состояния, в «котором можем себе позволить (в теории и на практике) слушать любую музыку, которую только знает современная история, делая при этом что вздумается». Он призывал покончить с этим подходом как подобием сливания в унитаз самого смысла и цели музыки. «Живя в двадцать первом веке, нам будет интересна музыка, которую нельзя прослушать где угодно, когда угодно, пока мы делаем что нам угодно. Мы начнём искать музыку случайную, неразрыв-

но связанную с каким-то местом, музыку, которая не сможет служить нам универсальным музыкальным сопровождением». Драммонд высказал мнение, что эпоха MP3 и iPod — это агония для «записанной музыки», которую «ошибочно принимают за форму искусства двадцать первого века». Музыка станет чем-то, что ты сам сделал для себя и, возможно, парочки своих друзей, либо она станет опытом, который можно приобрести только при непосредственном присутствии музыканта. В любом случае, она будет обращена в настоящее, в реальное время.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Когда Драммонд писал это, в 2006 году, для вступительного слова к первому «Дню без музыки», уже было заметно, что для возвращения к живой музыке есть все предпосылки. Концертная деятельность переживала экономический взлёт, несмотря

I ia растущие цены на билеты; фестивали становились всё влиятельней , многочисленней, солидней, чем когда-либо (среди посетителей стали появляться люди всех возрастов, от подростков до родителей среднего возраста, которые притаскивали с собой младенцев). Живые выступления стали основным источником дохода музыкантов, в противовес временам, когда туры были убыточными и служили лишь средством продвижения новых альбомов. Возрождение живой музыки, должно быть, связано с подсознательной тягой к неповторимым событиям, к чему-то, что мы можем физически пережить. Пока музыкальные записи становились бесплатными и, соответственно, теряли свою культурологическую ценность, живая музыка набирала вес, потому что её нельзя было скопировать и выложить в Сеть. Она была эксклюзивна. Аудитория могла ощущать себя (по крайней мере, к теории) единым целым. Привлекательность живой музыки частично обусловлена тем, что она формирует особую атмосферу сосредоточенности благодаря громкому звуку и атмосфере полного погружения в происходящее, но ещё и по чисто меркантильным причинам, ведь, заплатив огромные деньги за билет, вы постараетесь получить максимум возможного и не станете отвлекаться от происходящего. Вы не можете поставить это событие на паузу, перемотать его или отложить на потом. Живая музыка не только настаивает на пристальном внимании

II непрерывном прослушивании, она без них невозможна. Для

современных, перегруженных информацией меломанов эти ограничения — как глоток свободы.

СЕЙЧАС

В нулевые музыкальный бизнес перевернулся с ног на голову. Количество выступлений у групп и диджеев стало напрямую зависеть от выхода их пластинок, таким образом, музыкальные записи стали своего рода приглашениями или флайерами, убыточным средством продвижения живых выступлений и клубных вечеринок, то есть мероприятий, которые приносили реальные деньги. Один из моих друзей, журналист Энди Баталья, рассказал мне, что, по его наблюдениям, качество записи резко ухудшилось, так как группы и музыкальные продюсеры стали уделять меньше времени этому аспекту. Ведь чтобы проводить живые выступления, им приходится большую часть времени проводить в дороге.

Другой мой приятель, тоже журналист, Микеланджело Матос больше обеспокоен качеством своих личных музыкальных переживаний, что и побудило его организовать движение «Медленного прослушивания», приверженцем которого он является единолично. Как и «День без музыки», это была юмористическая и в то же время абсолютно серьёзная акция. Но, в отличие от Драммонда, Матос не вступал в полемику, а скорее пытался разработать универсальную программу для улучшения качества жизни. То, что он предлагал, было не радикальным решением, как «День без музыки», а диетой. Матос дал клятву, что с января по ноябрь 2009 года он будет «скачивать только один МРЗ-файл за раз, а следующий — только после того, как предыдущий будет прослушан». Были и другие ограничения, но основной принцип сокращения количества загрузок показался мне здравой возможностью дисциплинировать собственное чувство меры: создание фильтра или, возможно, плотины для защиты от поднимающегося уровня моря звуков.

Существуют и другие способы противостоять надвигающемуся информационному цунами. Например, вернуться к винилу, что многие люди и сделали, спровоцировав возрождение это-

го формата. Лично я плачу в основном только за подержанный винил. Но даже покупка компакт-диска вызывает у меня дрожь в коленках, это в каком-то смысле мазохистское удовольствие от противостояния ходу истории. Расставание с доставшейся потом и кровью наличностью также гарантирует, что вы будете слушать то, что купили, и слушать внимательно. Винил в данном контексте более радикален и возвращает в прошлое намного дальше: то есть ты фактически заново входишь в аналоговую эпоху. Используя компакт-диски, можно пропускать композиции, можно ставить их на паузу и запускать с самого начала по желанию. Возможности винила намного более ограниченны (это же касается и кассет, которые в последнее время снова входят в моду). Исключение цифровых благ для потребителей оз-11ачает, что аналоговые форматы предлагают более приемлемый формат прослушивания, более осмысленный и уважительный.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

Тем не менее с течением времени из памяти людей стирается образ музыки как материального объекта, коллекционирование пластинок всё больше становится маргинальным образом жизни, тайной растратой денег и сил. Идея хранения музыки I ia полках и в забитых до отказа шкафах и перетаскивание её при 11ереезде на новое место жительства будет казаться довольно не-чепой. И раньше, чем мы можем себе представить, идея держать музыку на жёстком диске своего компьютера будет считаться атавизмом.

Перспектива такой радикальной смены идео/югии наводит

I и мысль, что под сомнение ставятся ценности, которые позво-чяют нам «владеть» музыкой. Как и в случае с другими не жизненно важными вещами, которые придают жизни смысл, цвет

II волнение (одежда — это первое, что приходит на ум в данном контексте), коммерциализация музыки нивелировала разницу между инвестицией в товар и инвестицией в эмоции. Когда музыка доходила до потребителя бережно упакованная и на физическом носителе, она вполне осязаемо присутствовала в нашей жизни. Привязанность к музыке формировалась легче, когда музыка была вещью.

То, что люди, обладая ограниченными финансовыми возможностями, всегда очень щепетильно и аккуратно принимало

ют решение, — факт. Я помню время, когда решение, какой из множества желанных альбомов купить в этом месяце (когда я был подростком) или на этой неделе (будучи студентом), давалось мне крайне тяжело — сделав неправильный выбор, тебе приходилось с ним жить. А точнее, жить с надеждой, что пластинка, которая разочаровала при первом прослушивании, для тебя ещё раскроется. При капиталистическом укладе деньги — это доход от продажи собственного времени (для большинства из нас по весьма низкой цене). Когда вы тратите потом и кровью заработанные деньги на культурные ценности, простая логика подсказывает, что для получения от них удовольствия вам понадобится намного больше времени, чем на их покупку.

СЕЙЧАС

Большинство людей живёт, выбирая между «или» и «и». Если вы покупаете одну пластинку, это означает, что ещё одну желанную запись вы уже не можете себе позволить и многое может пройти мимо вас, оставшись неуслышанным. Это достаточно органично увязывается с принципом организации музыкальной культуры, в которой, если вы увлечены одним музыкальным течением, вы терпеть не можете (или просто не замечаете) другое. Эта система взаимоотношений подобна первобытным миграциям и войнам.

В наше время мышление, а возможно, даже ощущение с позиции «и/или» считается устаревшим. «Плюс/и» — философский термин, авторство которого доподлинно неизвестно (мне говорили, что его использовали Делёз и Гваттари), является доминирующей концепцией современности. «Плюс/и» значит, что вам нет необходимости делать выбор, потому что вы можете себе позволить выбрать всё; вам не надо принимать чью-то сторону, потому что у всего есть свои минусы и свои плюсы.

«И/или» — это логика трудного выбора в условиях дефицитной экономики, крайняя форма которой воплощена в историях людей, экономивших на обедах ради того, чтобы купить пластинку, которую сильно, очень сильно хотели приобрести. «Плюс/и» — это логика культуры скачивания и обмена файлами, это технический прогресс, обусловивший рост пропускной способности сети, постоянное увеличение объёма компьютерных хранилищ и всё прочее, изъявшее музыку из отрасли де-

фицитной экономики. Если стоимость равна нулю и нет проблем с местом хранения, то нет нужды пренебрегать установкой «и это, и это тоже». «Плюс/и» — это философия шведского стола. Здесь есть эклектичное зерно, но отсутствует маниакальная (возможно, тут подойдёт эпитет «моногамная») привязанность к конкретному жанру. Речь идёт о ширине, но не о глубине.

ЗАТЕРЯННЫЙ В БАРДАКЕ

К несчастью (возможно, к счастью?), жизнь всегда сводит выбор к «и/или». Жизнь сама по себе дефицитная экономика — время и жизненная энергия всегда ограниченны. Что упускают все техноутопические концепции доступа и выбора, гак это реальные жизненные ограничения: возможностей, личного времени, способности нашего мозга обрабатывать информацию с одной определённой скоростью. В тех случаях, когда «плюс/и» становится доминирующим культурным принципом (слишком много возможностей, информации и развлечений), он действительно убивает музыку, поскольку высшая ступень его развития — безразличие. Опять же, для описания нашего века на ум в первую очередь приходят слова «перенасыщение/ густота». «Перенасыщение» характеризует ту чрезмерность ощущений, сравнимую с синдромом хронической усталости, от которой страдает мозговой центр, отвечающий за наслаждение звуком, после попыток обработать, прочувствовать слишком много музыки за очень короткое время.

В эпоху дефицита, которая покрывает практически всю историю человечества, утопия, как правило, отождествляется с большим: Эльдорадо, Земля лентяев, «Big Rock Candy Mountain», Место, изобилующее дичью, и так далее. Но, как отмечает в своём эссе «The Revolutionary Energy of the Outmoded» Кристиан Торн, в условиях позднего капитализма это видение щедрости предстает «не более чем отвратительным олицетворением рынка как такового, переполненного банальным скарбом». Это описание отлично подходит для характеристики интернет-склепов, в которых хранятся по нескольку пиратских копий одного альбома, сконвертированные в разные форматы. Самое омерзительное, что есть в MP3, — это отсутствие каких-либо ограничений на копирование. Один загруженный на Rapidshare файл может быть скачан миллионы раз, «украден»

и выложен в другом месте — подобно распространению вирусов. Торн предполагает, что для общества с потребительскими гиперпотребностями есть единственный выход — «найти утопию в её антитезе... в смерти». Меньше — значит больше. И, как отмечает Фредерик Джеймсон, есть альтернативные аспекты утопий — уединение и спокойствие, уход от пустой суеты и гипервозбуждённости города к монашескому смирению. Утопия не как усмирение желания, а как желание покоя.

СЕЙЧАС