Римская история и Плутарх

Глава 2 Гражданские войны (133–31 гг. до н. э.)

Управленческие, экономические и политические проблемы оказались неразрешимыми. Покорив и объединив цивилизованный мир, римляне оказались перед лицом нового, вероятно, еще более опасного противника, варварских и полуварварских племен и государств, ранее составлявших периферию античного мира. Завоевание Испании не было завершено, а, победив Цизальпийскую и Нарбонскую Галлии, римляне вышли к огромному массиву галльских и германских племен. Разрушение Карфагена и образование провинции Африка столкнуло Рим с кочевыми и полукочевыми племенами Нумидии и Мавретании. На Балканском полуострове Риму противостояли местные племена фракийцев, мезов, скордисков и других народов, а в Малой Азии противниками Рима стали Понтийское царство Митридата VI Евпатора, Армения Тиграна II и Парфия. Предстояли новые большие войны.

События 40–30-х гг. II в. до н. э. показали, что положение в завоеванных областях находится на грани взрыва. В войнах в Испании, Македонии, Пергаме и Галлии восставшие провинциалы были связаны с непокоренными собратьями. Из монолитной Римско-италийской федерации выросла огромная колониальная Империя, где на 1 млн римских граждан и 1,5 млн италиков приходились не менее 20–25 млн жителей провинций, значительная часть которых находились в рабском или полурабском состоянии[48]. Трудность удержания провинций состояла в том, что власти в Риме испытывали все большие проблемы в связи с контролем над собственной администрацией и деловым миром и, как писал К. Николе, «ограбление мира римлянами стало основным процессом экономической жизни»[49].

Ценой победы были огромные потери и внутренние перемены, именуемые кризисом римского полиса, экономическим и политическим. Мы видим концентрацию собственности, разорение крестьянства, рост экономических диспропорций и переход к рабству как основе экономики, что вело к кризису, происходящему на фоне экономического роста. Экономика Рима I в. до н. э. успешно развивалась, но охвативший общество социально-политический кризис обострял все виды общественных противоречий. Это были противоречия между знатью и народом, аристократией и деловыми кругами, римлянами и союзниками, римлянами и провинциалами.

Наступление врагов извне, социально-политический взрыв в римских провинциях и кризис в самой Италии угрожали самому существованию Римской державы, а с ней и римской цивилизации в целом, ставшей теперь цивилизацией общечеловеческой. При всей неприглядности римского господства, средиземноморский мир не имел иной альтернативы, и, кроме Рима, иной силы, способной взять руководство им на себя, не было. Опасность была гораздо большей, чем во времена Второй Пунической войны, когда Ганнибалу, объединившему вокруг себя весь «варварский» и эллинистический мир, противостояла внутренне единая Италийская федерация.

Первой попыткой выхода из кризиса стали реформы Гракхов. Аграрный закон Тиберия Гракха (133 г. до н. э.) ограничивал размеры владений на общественной земле 500 югерами (125 га), предполагая распределение излишков между неимущими гражданами участками по 30 югеров, и мог хотя бы частично возродить мелкую собственность и военный потенциал республики. Закон был принят, десятки тысяч людей (возможно, около 50 000) получили землю, но сопротивление сената, контролируемого консерваторами и богатыми посессорами, привело к кровавой развязке.

Программа Гая Гракха была попыткой решения наиболее важных проблем римского общества. Аграрный закон Гая продолжил аграрный закон Тиберия, хлебный закон решал проблемы снабжения городского населения, дополнительными мерами стали масштабные колонизационные и строительные программы. Другой линией реформ стала реформа судебной власти в сторону создания независимого суда, усиления экономического и политического значения всадничества, а закон о провинции Азия отдал налоги с бывшего Пергамского царства в руки публиканов. Борьба между Гракхом и сенатом завершилась новой кровавой расправой, а «крайнее решение сената» подвело черту под попыткой реформ. Это была попытка выхода из кризиса, ее успех мог бы уберечь Рим от многих потрясений, a ее провал вел к углублению кризисной ситуации.

Рост числа граждан с 317 823 человек в 131 г. до 390 736 в 125 г. до н. э. спас Рим от разгрома в войнах конца II в. до н. э.[50] Эта новая фаза кризиса была связана с Югуртинской (111–105 гг.) и Кимврской (113–101 гг.) войнами. Первая война показала всю глубину коррупции и некомпетентности сенатского правительства и привела к поражению при Сутуле (110 г.) и возрождению движения популяров, и, хотя Кв. Цецилий Метелл разбил Югурту при Мутуле (109 г. до н. э.), окончательную победу все же одержал Гай Марий, «новый человек», ставший лидером антиоптиматской оппозиции.

Война с кимврами и тевтонами поставила Рим на грань полного разгрома. После серии неудач и поражений Папирия Карбона (113 г. до н. э.), Юния Милана (109 г.) и Г. Кассия Лонгина (107 г.), последовало страшное поражение при Араузионе (105 г.), которое современники сравнивали с битвой при Каннах. Эта война выдвинула Мария. Он стал консулом 104, 103, 102 и 101 гг. и за это время воссоздал армию и разгромил германцев при Аквах Секстиевых (102 г.) и Верцеллах (101 г. до н. э.), отразив это ужаснейшее вторжение, которое угрожало самому существованию Рима.

«Народный полководец» стал центром консолидации антиоптиматских сил (часть аристократии и «новые люди», публиканы, деловой мир и большая часть всадничества), опиравшихся на массовую поддержку. Союзники Мария, популяры Апулей Сатурнин и Главция, попытались частично возобновить программу Гракхов (аграрный, хлебный и судебный законы), однако события 100 г. покончили и с популярами, и с «принципатом Мария». После затишья 90-х гг. начался еще больший кризис. Провал реформ Ливия Друза привел к грандиозной Союзнической войне (91–88 гг. до н. э.), в которой столкнулись «две Италии». На стороне римлян были богатые урбанизированные земледельческие области Италии (Лаций, Кампания, юг Этрурии, латинские колонии), а на стороне повстанцев — более бедные, горные скотоводческие регионы, не защищенные римским правом. Привилегированные союзники и местные элиты поддержали римлян, а армии союзников пополнялись за счет простых солдат, крестьян и рабов.

Бессмысленная бойня привела Рим на грань уничтожения[51]. Линия фронта проходила в 100150 километров от Рима, а воющие армии насчитывали 100–150 тысяч человек каждая[52]. 90 г. до н. э. стал годом поражений римлян в Кампании, Самнии и центральной Италии, и только в конце года римляне пошли на компромисс, приняв законы Л. Юлия Цезаря (90 г.) и Плавтия-Папирия (89 г.). Это не остановило войну, более того, оптиматы и другие консервативные силы воспользовались этими законами для жестокого подавления восстания. В войне погибло около 300 000 человек (Veil., II, 15, 4), а материальный ущерб превысил ущерб от войны с Ганнибалом. «Союзнический вопрос» решен не был, примерно половина союзников (самниты, луканы и др.) гражданства не получили, а «новые граждане» были зачислены в 8 или 10 новых триб (Арр. B. C., I, 53).

В 88 г. до н. э. Союзническая война перешла в гражданскую, а чуть ранее началась Первая Митридатова война (89–85 гг.). Наступление Митридата развивалось стремительно: очень скоро царь захватил Малую Азию (88 г.) и развернул наступление в Греции и Македонии. Выдвинувшийся в Союзнической войне Л. Корнелий Сулла стал лидером оптиматов и консулом 88 г. до н. э., а оптиматский сенат поручил ему командование в войне с Митридатом.

Над Римом нависла угроза военной диктатуры, к которой шли обе стороны.

Борьба Мария и Суллы за командование в Митридатовой войне и нерешенность союзнического вопроса привели к военному перевороту Суллы в 88 г. до н. э., после чего он отправился на войну с Митридатом. В 87 г. до н. э. после нового переворота, завершившегося осадой Рима, в столицу вошли армии марианских лидеров (Мария, Цинны и Карбона), устроивших расправу над политическими противниками.

Началась марианская диктатура. Консулами 86 г. до н. э. стали Марий и Цинна, а после смерти Мария в январе 86 г. фактическим диктатором становится Цинна, также бывший консулом 86, 85 и 84 гг. Относительно гибкая политика Цинны позволила консолидировать общество, и ценз 86 г. до н. э. дал небольшое приращение до 463 000 человек[53]. Тем не менее, главной задачей Цинны стала подготовка к войне с Суллой.

В это время Сулла успешно воевал с Митридатом. После долгой осады Афин и их взятия (осень 87 — весна 86 гг. до н. э.), он одержал две большие победы при Херонее и Орхомене (86 г.). В августе 85 г. до н. э. был заключен Дарданский мир, после чего Сулла начал подготовку к вторжению в Италию.

Гражданская война 83–82 гг. д. н. э. закончилась победой Суллы и его полководцев (Метелла Пия, Помпея, Красса и др.). По своей разрушительности она мало уступала Союзнической войне: погибли 150 000 человек, а многие области (Лаций, Кампания, Самний, Этрурия) были разорены. Кровавая бойня 80-х гг. стоила Риму полмиллиона жизней и поставила его на грань катастрофы. Ее завершением стали сулланские репрессии, разорительная военная колонизация и консервативные реформы. На всем протяжении своей предыдущей истории (даже включая Пунические войны) Рим никогда не был столь близок к полному краху.

Проскрипции Суллы покончили с любой оппозицией, уничтожив множество людей, «невиновных» перед режимом, и стали грандиозным перераспределением власти и собственности, когда основные богатства Рима оказались в руках Суллы и его окружения (Красс, Помпей, Лукуллы, Гортензий и др.). После победы Суллы, в Италии началось расселение 120 000 солдат 23 или 27 легионов диктатора (в основном, в Этрурии, Лации и Кампании), сопровождаемое жестокими репрессиями, конфискациями и захватами земель в Италии. Многие города разрушались, другие наказывались выводом колоний, срытием стен, укреплений и цитаделей (Арр. B. C., I, 96).

Серия консервативных реформ диктатора вернули общество к догракханскому времени. Теперь во главе стоял сильный сулланский сенат (400450 человек)[54], под контролем которого оказались все магистратуры (консульство, претура и даже народный трибунат), а комиции не могли принимать решения, не одобренные сенатом, что делало невозможными какие-либо преобразования.

В этом, казалось бы сильном государстве, назревал его полный и, вероятно, достаточно быстрый крах. Население Италии, задавленное гражданской войной, репрессиями и карательными санкциями, было готово в восстанию, а все области огромной державы были на грани социального взрыва или вторжения внешнего врага. В Испании уже в 80 г. началось восстание Сертория, объединившее уцелевших марианцев и провинциальное восстание, а начавшееся в 78 г. до н. э. восстание Лепида показало, что серторианцы могли рассчитывать на серьезную поддержку в Италии. В Азии назревала новая война с Митридатом, а уже с 79 г. до н. э. шли войны на Балканах.

Отставка Суллы (79 г. до н. э.), видимо, вызванная пониманием скорого краха и желанием переложить ответственность на других, стала низшей точкой падения, однако сулланские военачальники (Метелл Пий, Помпей, братья Лукуллы, Красс, Сервилий Исаврийский и др.) оказались на высоте положения и остановили процесс казалось бы неминуемого распада.

Первым успехом нового правительства оказалось подавление восстания Лепида в Италии (78 г. до н. э.), после чего главной войной стала Серторианская война (80–72 гг. до н. э.). Военное напряжение в 70-е гг. достигло 34–45 легионов. Это было меньше, чем в 80-е гг., но больше, чем во времена Второй Пунической войны[55], и в этой ситуации сулланские военачальники сумели избежать внешнеполитического разгрома и добились победы.

В 78–77 гг. до н. э. Серторий был особенно близок к победе. Испания была в его руках, возникала угроза, что он займет всю Ближнюю Испанию, отрежет армию Метелла, находящуюся в Дальней Испании, и перенесет военные действия в Италию. Уже в 77 г. здесь сражались 12 легионов Метелла и Помпея. Состоялись тяжелейшие сражения 76–75 гг. до н. э., при Валенсии, Сукроне и Сегунтии, когда обе стороны фактически потерпели поражение. Правительственные армии отступали к Пиринеям, а Серторий, потеряв регулярные войска, отступал вглубь страны, все больше опираясь на местные племена.

В это же время наступил перелом в других войнах. В Малой Азии добился больших успехов Публий Сервилий, а в 79–73 гг. до н. э. Аппий Клавдий, а затем Г. Скрибоний Курион вели тяжелую войну на Балканах. Новое обострение происходит в 74 г. В этом году началась Третья Митридатова война (74–62 гг.), и тогда же, в 74 (или 73) г. до н. э., в Италии началось грандиозное восстание Спартака, соединившее в себе восстание рабов и фактически новое движение союзников[56].

Тем не менее, постсулланское правительство выходило из кризиса. В 73 г. до н. э. Метелл и Помпей перешли в наступление в Испании, а в 72 г. Серторий стал жертвой своего окружения. В 71 г. война закончилась разгромом Перперны Вентона, руководителя заговора, ставшего преемником Сертория. В 73 г. Луций Лукулл разбил главные силы Митридата при Кизике и вторгся в Понт, в 72 г. до н. э. царь снова потерпел поражение при Кабире, а чуть позже одна за другой пали понтийские твердыни (Амис, Гераклея, Синопа и др.).

Наконец, быть может, ставшее самой опасной угрозой для Италии и Рима восстание Спартака также завершилось победой римлян. В 73–72 гг. до н. э. армии гладиаторов, пользовавшиеся широкой поддержкой жителей Италии, принимавших участие в Союзнической и гражданской войнах, прошли всю Италию, с юга на север, громя встречавшиеся им римские армии. В 72 г. были разбиты армии консулов Л. Геллия и Гн. Корнелия Лентула, и войска повстанцев подошли к Альпам. Вероятно, под давлением своей армии Спартак, стремившийся выйти из Италии, принял решение повернуть на Рим. План был не столь уж нереален, срочно собранная армия Красса (10 легионов) была последней армией республики, и в случае победы, Спартак мог рассчитывать на полный разгром Рима. Последовали новый поход через Италию с севера на юг, тяжелые бои, неудачная переправа в Сицилию, марш к Брундизию, занятому армией Марка Лукулла, одержавшего полную победу во Фракии и на Дунае, и решительное сражение в Лукании. К 71 г. Помпей, Красс и Марк Лукулл закончили три большие войны, а в война с Митридатом наметился перелом.

Эти успехи были вызваны не только выдающимися качествами римских полководцев и их армий, но и новой политикой, отказом от сулланского террора и тотального ограбления провинций и осознанием необходимости всеобщего согласия, которое (и только оно) могло спасти римское общество от полного уничтожения в ходе гражданских и внешних войн. Символом этого мира стало консульство Помпея и Красса в 70 г. до н. э., когда совместными усилиями популяров, реформистски настроенных сулланских военачальников и других сил при всеобщей поддержке общества произошла отмена сулланских законов. Закон Лициния-Помпея восстановил власть народных трибунов, закон Аврелия Котты установил трехсословные суды, а ценз 70 г. фактически дал права гражданства жителям Италии (910 000 граждан, т. е. 2,7–3,5 млн человек вместе с семьями).

60-е гг. до н. э. отмечены относительным спадом напряженности. Летом 69–68 гг. Лукулл фактически одержал победу над Тиграном II, царем Армении, бывшего главным союзником Митридата. В 67 г. была проведена операция Помпея против пиратов. В 66–62 гг. грандиозный поход Помпея изменил карту восточных владений Рима, добавив к провинции Азия провинции Вифинию-Понт и Сирию и сделав малоазийские царства вассалами Рима. Поход дал огромные доходы, которые могли вывести державу из финансового кризиса. Это был своеобразный «принципат Помпея», когда знаменитый полководец стал не только олицетворением побед, но и гарантом и символом политики компромисса 70 г.

Компромисс 70 г. до н. э. не решил всех проблем Римской державы. Сулланская олигархия, оставаясь «партией власти», мечтала о новой сулланской реставрации, а разнообразная и разрозненная оппозиция постепенно начинает консолидироваться, превращаясь во «вторую партию». В этой ситуации происходит выдвижение Юлия Цезаря. Последний оставшийся в живых лидер марианской партии, он в 60-х гг. проходит весь cursus honorum, неизменно побеждая на выборах. Именно с ним, блестящим оратором и талантливым политиком, большинство населения Рима и Италии связывают надежды на выход из кризиса.

Летом 59 г. до н. э. оформляется союз Цезаря, Помпея и Красса, именуемый в литературе «первым триумвиратом» и объединивший все артиоптиматские и антисенатские силы. Став консулом 59 г., Цезарь начал программу преобразований, которые должны были привести к полному крушению сулланской системы и началу строительства нового общества: аграрный закон, утверждение распоряжений Помпея на востоке и lex Iulia repetundarum, первый закон, регламентирующий систему провинциального управления.

50-е гг. I в. до н. э. отмечены двумя процессами, завоеванием Галлии Цезарем и политическим противостоянием в Риме между оптиматской «партией власти» и более многочисленной и разрозненной оппозицией.

Галльские войны Цезаря (58–51 гг. до н. э.) были, наверное, самой большой военной победой Рима в его истории и ликвидацией угрозы с севера, которая, начиная с 390 г. до н. э., была причиной римских кризисов. Обстановка в Галлии в 60-е гг. I в. до н. э. активизация германцев, усиление ряда галльских племенных союзов (гельветы, бельги, венеты) и возможный социальный «взрыв» в «цивилизованной» части Галлии могли поставить под угрозу само существование Рима.

Успехи Цезаря потрясли всех. В 58 г. до н. э. он разгромил гельветов и германцев Ариовиста, в 57 г. победил бельгов, а в 56 г. в кампаниях в современных Нормандии, Аквитании и области венетов фактически подчинил оставшуюся часть Галлии. Уже в первые годы создается армия и «личная партия» знаменитого полководца, после чего он уже реально смог противостоять постсулланской олигархии.

В 58 г. до н. э. в Риме преобладали сторонники триумвирата, но в 57 г. борьба за возвращение Цицерона сплотила различные группировки оптиматов. Ответом были знаменитые Лукские соглашения (весна 56 г.), за которыми последовали консульство Помпея и Красса в 55 г. и раздел провинций.

Помпей получил все испанские провинции сроком на 5 лет, Красс на то же время получал Сирию и право войны с Парфией, а полномочия Цезаря в Галлии были продлены на тот же срок. На короткое время триумвиры стали «партией власти», и Рим, казалось бы впервые получил шанс реальной стабилизации.

Цезарь расширил географию своих походов. В 55 г. до н. э. он снова разгромил вторгшихся в Галлию германцев (узипетов и тенктеров), после чего германские вторжения в Галлию прекратились, а затем осуществил разведывательный поход в Британию. В 54 г. ему удалось повторить поход с более значительными силами и фактически подчинить южную часть Британии. Смерть Юлии, дочери Цезаря и жены Помпея, разрушили личный союз двух полководцев, а последовавший в 53 г. поход Красса на Парфию и разгром его 40-тысячной армии привел к краху триумвирата.

Цезарь оказывается в сложнейшей ситуации. В Риме создается союз между Помпеем и его окружением (Сципион, Афраний, Петрей, Скрибоний Либон и др.) и оптиматами (Бибул, Домиций Агенобарб, Лентул Спинтер и др.), идейным вдохновителем которого становится М. Порций Катон, правнук Катона Цензора. Эти силы уверенно шли к власти, создавая перспективу новой сулланской «реставрации», которую Рим мог уже и не выдержать.

Одновременно начинается грандиозное восстание в Галлии. В 53 г. до н. э. оно охватило область бельгов, а в 52 г. началось главное восстание всех галльских племен, живших между Луарой и Гаронной, во главе с Верцингеториксом, угрожавшее полным разгромом римской армии и наступлением на римские провинции. В последний раз решался исход борьбы Рима и Галлии. После тяжелых боев и осад Цезарь блокировал Верцингеторикса в Алезии и в большом сражении разгромил подошедшее на помощь галльское ополчение. 51 г. ушел на подавление последних очагов восстания.

Пока Цезарь и его армия вели тяжелейшую борьбу с галлами, помпеянцы устанавливали свою диктатуру. Предвыборная анархия и гибель Клодия (18 января 52 г. до н. э.) стали поводом для третьего консульства Помпея (52 г.), а в 51–50 гг. помпеянцы пытались лишить Цезаря его полномочий в Галлии, сохраняя при этом все полномочия Помпея.

Гражданская война 49–45 гг. до н. э. началась о помпеянского переворота. 7–8 января 49 г. сенат под давлением Помпея и оптиматов провел «крайнее решение (senatusconsultum ultimum) против Цезаря и распределил все армии и провинции между представителями помпеянского руководства. Тем не менее, в январе-марте 49 г. Цезарь без боя занял Италию, не встретив никакого сопротивления, когда население Италии и италийские города принимали его армию с распростертыми объятиями, а набранные помпеянцами войска (110 когорт) либо расходились по домам, либо переходили на его сторону. Именно в Италии Цезарь в крупных масштабах применил «политику милосердия» (clementia), отпуская всех попавших в его руки пленных, включая высшее руководство. После сдачи Корфиния (февраль 49 г.) и 30 когорт Домиция Агенобарба, Помпей с большим трудом смог эвакуировать в Грецию половину своей армии.

Впрочем, именно теперь война перешла в новую фазу. Создав сильные армии в Испании, Греции и Африке и имея огромный флот, Помпей рассчитывал обрушить на Италию всю мощь провинциальных армий и удушить ее блокадой. К этой войне были привлечены огромные контингенты жителей провинций (особенно в Испании и Греции), войска вассальных царей и даже полузависимые и независимые правители (царь Нумидии Юба, Фарнак Понтийский и египетский царь Птолемей XIII). Более того, помпеянское командование пыталось заключить союз даже с парфянами. По сути дела, это было повторение плана Ганнибала с той разницей, что война шла не против внешнего врага, а против собственного народа, поддержавшего Цезаря.

Цезарь прорвал блокаду. Основные военные действия 49 г. до н. э. развернулись в Испании, а летом 49 г. под Илердой Цезарь заставил сдаться без боя главные силы испанской армии Помпея (5 легионов и auxilia) под командованием Афрания и Петрея, после чего сдались и два легиона М. Теренция Варрона в Дальней Испании. Еще раньше цезарианцы заняли Сицилию и Сардинию. Реализовывался фактически «бескровный» вариант войны. Впрочем, его нарушили помпеянцы, и когда нумидийский царь Юба разгромил переправившуюся в Африку армию Куриона (2 легиона), все пленные были перебиты или проданы в рабство.

Решающей стала кампания 48 г. до н. э. в Греции, где столкнулись армии Цезаря и Помпея. После трудной переправы своих войск и долгой позиционной войны под Диррахием (май-июнь 48 г.), едва не закончившейся поражением Цезаря, 9 августа 48 г. Помпей был разбит в знаменитой битве при Фарсале, которая стала переломом в ходе войны. После победы стали сдаваться греческие и малоазийские города и вассальные цари, а вскоре распался и помпеянский флот. В октябре 48 г. Помпей был убит в Александрии по приказу Птолемея XIII и его окружения, после чего в город прибыл Цезарь, рассчитывавший захватить Помпея и добиться мира. Убийство Помпея вызвало войну, последовала долгая оборона Александрии (октябрь 48 — март 47 гг.), когда небольшой, 3-тысячный отряд Цезаря оборонялся от 20-тысячной египетской армии Птолемея, подход подкреплений и победа у Нила (26 марта 47 г.), роман Цезаря с Клеопатрой и ее воцарение в Египте.

За время отсутствия Цезаря положение в огромной римской державе значительно ухудшилось. В Малой Азии начал наступление сын Митридата Фарнак, начались мятежи в Испании, обострилось положение в Иллирике, а в самом Риме усилились волнения должников. Главным было, однако то, что под прикрытием нумидийского царя Юбы в Африке создавалась новая сильная армия помпеянцев (8 легионов) во главе с новым тестем Помпея Метеллом Сципионом.

Цезарь действовал быстро. 2 августа 47 г. до н. э. при Зеле была разбита армия Фарнака, прибытие Цезаря в Рим успокоило начавшиеся волнения войск и горожан, а обстановка в Испании и Иллирике была урегулирована легатами Цезаря. В декабре 47 г. он начал постепенную переправу своей армии в Африку и после трудной войны, одержал блестящую победу при Тапсе (4 апреля 46 г.). Погибли лидеры оптиматов (Сципион, Катон, Афраний, Петрей и др.), погиб и Юба. Последним событием гражданской воины была война в Испании, где сыновья Помпея и Лабиен собрали сильную армию. В марте 45 г. эта армия помпеянцев была разгромлена в битве при Мунде (17 марта 45 г.), которую Цезарь считал самым трудным из своих сражений.

Глобальные преобразования Цезаря наметили пути выхода из кризиса, В августе 45 г. до н. э. после четырех триумфов (галльский, александрийский, понтийский и африканский) он внес в казну денежные средства, ставшие стартовым капиталом» будущего подъема. Добыча составила 1,5 млрд сестерциев, из которых около 600 млн пошли в казну (Vell., II, 56, 2). Остальные средства пошли на перераспределение собственности. В новом государстве было много богатых людей, но время олигархов, бывших богаче, чем государство, и полностью контролировавших казну, стало уходить в прошлое. Огромные средства были переданы сотням тысяч солдат и офицеров Цезаря. Теперь у государства был значительный стабилизационный фонд, а раздачи создали мощный «средний класс». Солдаты становились зажиточными крестьянами и горожанами, а офицеры — всадниками и муниципальной элитой.

Усиление государственных финансов, перераспределение собственности и поддержка «среднего класса» и беднейшей части населения становились основой будущего «экономического чуда» Империи.

Важнейшим фактором консолидации общества стала «политика милосердия». Она началась в 49 г. до н. э. и продолжалась на протяжении всей войны, а в 46 г. всем сдавшимся помпеянцам была объявлена амнистия. Более того, они сохраняли даже свои ранги и места в сенате.

Значительную роль играли стабилизационные реформы. Сенат был увеличен до 900 человек (Dio, 43, 47), что, естественно, дало большинство сторонникам Цезаря. Цензура отменялась, пополнение шло за счет новых квесторов, число которых выросло до 40. Запрещались многие коллегии, под видом которых создавались «политические клубы» типа отрядов Клодия, принимались законы против роскоши, а закон об оскорблении величия (lex maiestatis) квалифицировал преступления против государства. Цезарь создавал сильное государство с сильной, боеспособной армией, четкой структурой государственного управления, стабильной финансовой системой и обществом «среднего класса», а «политика милосердия» должна была залечить раны гражданской войны.

Впервые за всю историю Рима и даже за всю историю Средиземноморья создавалась система внешней безопасности. Завоевание Галлии избавило Рим от столь опасной для него угрозы с севера и создало основу безопасности западных провинций (Галлии и Испании) и собственно Италии, завоевание Нумидии обеспечило безопасность римских владений в Африке, а победа над Фарнаком упрочила положение в Малой Азии. В случае успеха планируемого Цезарем наступления на Дунае, в Парфии и на Рейне Империя стала бы полностью неуязвима, а будущие варварские нашествия стали бы невозможны.

Римляне осваивали свою Империю. Только официальная колонизация (проводимая государством) составляла около 80 000 человек, значительную часть которых составляли ветераны (Suet. Iul., 42). Наряду с этим существовала огромная «стихийная» колонизация. Создавалось беспрецедентное, принципиально новое качество, когда население огромной державы получало безопасность передвижения, торговли и переселения. Мир в провинциях и на границах должен был неизбежно вызвать бурный экономический рост. Новые колонии выводились в Галлию, Испанию, Африку и Иллирик, a lex Iulia municipalis на века стал основой городской жизни и муниципальной организации Империи.

Еще более важным стало массовое предоставление гражданских прав самим жителям провинций. В 49 г. их получили жители Цизальпийской Галлии, затем началось предоставление гражданства жителям Испании, Нарбонской Галлии и Сицилии. Бесправные провинциалы становились римскими гражданами, что означало их освобождение от смертной казни, жестоких телесных и порочащих наказаний, порабощения и тотального грабежа, а появление в провинциях большого числа граждан, включая целые общины, города и регионы, в корне меняло отношения их с Римом и его властями. Новые отношения регулировались законами Цезаря (lex repetundarum, lex maiestatis, Lex municipalis), а в перспективе был расцвет провинциального, регионального и даже городского и сельского самоуправления.

Огромный античный мир получал перспективы небывалого ранее долгого и плодотворного развития. В 44 г. это еще не ощущалось, и общество скорее видело негативные последствия гражданской войны, однако положение стремительно менялось. Империи не удалось осуществить все планы Цезаря, но она получила огромный запас прочности, которого хватило на два века небывалого процветания и еще на два века сопротивления беспрецедентному по силе внешнему давлению и процессам внутреннего распада для того, чтобы стать эталоном для будущих цивилизаций. Как и Александр Великий (Плутарх великолепно уловил сходство их исторической роли) Цезарь основал новую цивилизацию, значительно более прочную. Империя не смогла реализовать его программу, но то, что она сделала, было почти невероятным.

Первым «срывом» этого развития был заговор марта 44 г. до н. э., и последовавшая полоса гражданских войн 44–31 гг. до н. э. Разногласия между цезарианскими лидерами, общая растерянность сторонников Цезаря и всего общества, активность республиканских лидеров и ораторский дар Цицерона, казалось, поставили реформы Цезаря на грань полного провала. Впрочем, огромное большинство населения Рима, Италии, а затем и провинций поддержали «дело Цезаря» и обеспечили его победу. Уже 19 марта 44 г. огромное население Рима показало свои приверженность новой политике, и, после торжественных похорон, бросилось громить дома заговорщиков, которые теперь уже не решались появляться в столице.

Заговорщики и их сторонники смогли провести через сенат решения, обеспечивавшие им власть в провинциях, и столкнуть цезарианских лидеров между собой. В октябре 44 г. до н. э. Брут начал создавать свою армию в Греции, а в конце года Кассий принял командование над армиями Стея Мурка, Марция Криспа и Авла Аллиена и смог уничтожить цезарианскую армию Долабеллы. К началу 43 г. восточные провинции (от Азии до Сирии), а также — Греция и Македония, были в руках руководителей заговора.

События в Италии были еще более драматичны. Сложные отношения внутри цезарианской партии и поддержка сенатом ставшего наместником Цизальпийской Галлии Децима Брута привели к кровавому исходу. В конце 44 г. до н. э. Марк Антоний осадил Децима Брута в Мутине, но уже в январе 43 г. на помощь Бруту двинулась сильная правительственная армия (8 легионов) во главе с консулами А. Гирцием и Г. Вибием Пансой и Октавианом в ранге пропретора. Эта, так называемая Мутинская война, закончилась двумя тяжелыми битвами при Мутине (14 и 21 апреля 43 г.), разгромом Антония и гибелью консулов.

Противники Цезаря в сенате торжествовали победу. Брут и Кассий были объявлены наместниками Македонии и Сирии, Антоний стал «врагом отечества», а Октавиан и другие цезарианские командующие (М. Эмилий Лепид, Л. Мунаций Планк и Азиний Поллион) были обязаны подчиниться Дециму Бруту. Это был пик нового переворота, но Мутинские сражения, стоившие жизни 20–25 тысяч солдат Цезаря, стали кровавым холодным душем, отрезвившим сторонников Цезаря. Свое слово сказали простые люди, офицеры и солдаты Цезаря, жители Рима и городов Италии, а позже и жители провинций.

Армия Октавиана не подчинилась приказу сената, отказалась служить убийце Цезаря и сделала командующим Октавиана, который, при поддержке армии и рядовых избирателей объявил себя консулом (август 43 г. до н. э.), на сторону Антония перешли стоявшие в Галлии и Испании легионы М. Эмилия Лепида, Мунация Планка, Азиния Поллиона и других командиров. Армия Децима Брута распалась без единого сражения, а сам глава заговора был казнен по приказу Антония.

«Партия Цезаря» вернула власть 27 ноября 41 г. до н. э. с образованием второго триумвирата[57]. Антоний, Октавиан и Лепид стали триумвирами для устройства государственных дел (rei publicae constituendae) сроком на 5 лет. Последовали жестокие репрессии, напомнившие репрессии Суллы и конфискации, и поборы для содержания огромной армии, которая должна была противостоять заговорщикам.

В сентябре-октябре 42 г. до н. э. армии Антония и Октавиана (110 000 человек) встретились с армиями Брута и Кассия (80 000 пехоты и 12 000 конницы) в битве при Филиппах[58]. Это была самая большая битва гражданских войн. Первое сражение (сентябрь 42 г.) закончилось «вничью», однако роковой потерей для республиканцев была гибель Кассия. Во втором сражении (октябрь 42 г.) триумвиры одержали полную победу, а Брут покончил с собой. В этих битвах пало около 50 000 человек[59]. Война подвела черту под республикой, завершив самый тяжелый период новой гражданской войны.

Впрочем, войны не кончились. Активизировался захвативший Сицилию Секст Помпей, силы которого выросли за счет ушедшего к нему флота Брута и Кассия (200 кораблей) (App. B. C., V, 2). Помпей и командовавшие этим флотом Домиций Агенобарб и Стей Мурк создали сложную ситуацию в Риме и других городах, а по всей Италии начались волнения, не имевшие конкретных лозунгов, но направленные против режима триумвиров с его войнами, грабежами и голодом. Это движение выросло в настоящую войну, названную Перузийской (41–40 гг. до н. э.), последнюю большую войну в Италии, приведшую к паритету сил Антония и Октавиана.

Совершенно по-иному, чем это планировал Цезарь, развивался «сценарий» Парфянской войны. Она началась в конце 41 или начале 40 г. до н. э. с массированного вторжения парфян, которые возглавили царевич Пакор, полководец парфян Франнипат и посланный к ним Брутом и Кассием сын Лабиена Квинт. Разбив легата Сирии Децидия Саксу, парфяне заняли Сирию, Финикию и Иудею, а армия Лабиена вторглась в Малую Азию. Рим оказался под угрозой потери восточных провинций.

Положение в Риме и Италии и вторжение парфян заставили наследников Цезаря подумать о мире, и в начале октября 40 г. до н. э. Антоний и Октавиан впервые заключили так называемый Брундизийский договор 40 г., дополненный новым, более паритетным разделом провинций и Мизенским соглашением 39 г. с Секстом Помпеем и амнистией проскриптам. Начался путь к миру, впрочем, оказавшийся весьма трудным.

Парфянская война расширялась. В 39 г. до н. э. П. Вентидий Басс начал ответное наступление. Лабиен был разбит у подножья Тавра, а в Сирии была разгромлена армия парфянского полководца Франнипата. Наконец, в 38 г. в битве у горы Гиндар Вентидий разбил главные силы парфян под командованием царевича Пакора. Римские владения были свободны.

Впрочем, главный поход самого Антония (36 г. до н. э.) кончился неудачей. Огромная армия Антония (16 легионов или около 60 000 пехоты), 10 000 галльской конницы и 30 000 союзной пехоты и конницы) вторглась в Парфию через Армению (Liv. Epit., 130; Vell., II, 82, 1; Plut. Ant., 37). Его противник Фраат IV мобилизовал все возможные силы, выставив 50-тысячную армию. После неудачной осады Фраасп, Антоний был вынужден отступить, неся большие потери, и только летом 36 г. он добрался до Армении, потеряв около 40 % армии[60].

Не кончились и гражданские войны. В 36 г. до н. э. армии Октавиана и Лепида высадились в Сицилии. В морском сражении у Мил флот Агриппы одержал первую победу, а в решающей битве у Навлоха (сентябрь 36 г.), в которой каждая сторона имела примерно по 300 кораблей[61], Помпей был разгромлен, бежал в Малую Азию, поднял мятеж против Антония и погиб в 35 г.

В 31 г. до н. э. началась последняя война. В ней снова столкнулись две огромные армии. Антоний собрал 19 легионов (70–75 тысяч пехоты), 12 000 конницы и 500 кораблей, Октавиан — 10 000 пехоты, 12 000 конницы и 400 кораблей[62]. 2 сентября 31 г. у мыса Акций встретились флоты Антония и Октавиана. Антоний потерпел поражение, около 300 кораблей сдались, эскадры Антония и Клеопатры ушли в Египет, после чего без боя сдалась армия Канидия Красса. Поход на Египет (30 г.) закончился полной победой Октавиана и самоубийством Антония и Клеопатры.

Гражданские войны 44–31 гг. до н. э. добавили новые сотни тысяч жертв. В Мутинской воине (43 г.) погибли, вероятно, 20–25 тысяч человек, в Филиппийской (42 г.) — около 50 000, немало жертв принесли Перузийская (41–40 гг.) и Парфянская (4136 гг.) войны. Потери в войнах 36–31 гг. до н. э. были меньше, но и они вели к огромным материальным затратам. В этих войнах погибли те армии, с которыми Цезарь планировал покорение Парфии, германцев и дунайских племен.

Армии увеличились до невероятных размеров. В 43–42 гг. до н. э. их численность достигла 66 легионов[63]. Потери этого времени были огромны, и уже в 41–40 гг. происходит первая большая демобилизация, охватившая около 50 000 человек[64]. В 3936 гг., по причине создания огромных флотов, силы сторон выросли до 75–83 легионов, но в 38 г. их стало 54[65]. В Актийской войне армии снова увеличились до огромной численности в 60–70 легионов, но в 30–28 гг. Октавиан демобилизовал около половины армии (примерно 150 000 человек), оставив 25 (или, возможно, меньше) легионов. Иметь большую армию и вести новые войны Империя не могла и не хотела, а среди демобилизованных, несомненно, было немало инвалидов, больных и раненых людей. Общество не могло и не хотело воевать, и, возможно, что даже в конце правления Августа армия Империи была слабее, чем армия Цезаря.

Гражданские войны 133–31 гг. до н. э. стали определяющим периодом римской истории. Перед Римской державой встала трагическая альтернатива, на одной стороне которой было создание гигантской сверхдержавы, а на другой — гибель и распад цивилизации, не только римской, но и всей цивилизации Средиземноморья. На протяжении всего этого времени внутренняя смута сопровождалась сильнейшим внешним давлением, и речь шла не только о существовании великой державы, но и о существовании Италии и Рима.

После знаменитой «эпохи Сципиона», продолжавшейся между окончанием Второй Пунической войны (201 г. до н. э.) и началом войн 50-х гг. Рим, во многом вынужденно, стал мировым лидером, под властью которого оказались Италия, значительная часть Испании, Сицилия, Сардиния, Корсика, Македония и Греция а многие еще независимые племена Испании, Карфаген, Нумидия, Пергам, а отчасти даже Империи Селевкидов и Птолемеев, равно как и различные государства Малой Азии, которые оказались в той или иной степени вассальной или какой-либо иной зависимости.

В 50–30-е гг. II в. до н. э. произошел первый «взрыв», приведший к началу тяжелого общего кризиса. Бесконечные испанские войны 50–30-х гг., Третья Пуническая война (149–146 гг.), восстания Лже-Филиппа в Македонии (150 г.), Ахейская война (147–146 гг.), Сицилийское восстание рабов (136132 гг.), восстание Аристоника в Пергаме (133129 гг.) и другие войны этого времени ввергли Рим, в тяжелейший системный кризис, выходом из которого могли бы стать реформы Гракхов (133–121 гг. до н. э.), однако этот исторический шанс был упущен.

Следующим «ударом» стала трудная Югуртинская война (111–105 гг. до н. э.), а затем нашествие кимвров и тевтонов (113–101 гг.), отмеченное серией неудач 113–107 гг., тяжелейшим поражением при Араузионе (105 г.) и трудными победами при Аквах Секстиевых (102 г.) и Верцеллах (101 г.), угрожавшей существованию Рима и до крайности обострившее внутренние противоречия, назревавшие уже в догракханский период.

Новый кризис самый сильный из всех, кризис Союзнической войны (91–88 гг. до н. э.), смуты 8884 гг., гражданской войны 83–82 гг. и Первой Митридатовой войны (89–85 гг.) стоил Риму полмиллиона человеческих жизней и завершился фактически оккупационным режимом Суллы с его неограниченной властью сулланской «партии» и управляемым ей сенатом, жесточайшими репрессиями, развалом экономики и финансов, насильственной колонизацией и «сулланской конституцией», которые уже прямо подвели Рим и весь цивилизованный мир Средиземноморья к полному краху, который казался неизбежным.

Это положение во многом усилили войны 70-х гг. I в. до н. э., особенно Серторианская война (80–72 гг.) и восстание Спартака (73–71 гг.). Временами Рим оказывался на волосок от гибели, однако победы Помпея и Лукулла, успехи Метелла Пия и Сервилия Исаврийского, успешное окончание Третьей Митридатовой войны (74–63 гг.) отодвинули Рим и его Империю от роковой черты. Держава продолжала существовать, но 70–60-е гг. могли стать последним затишьем перед полным крахом. После «национального примирения» 70 г., ставшего символом выхода из этого кризиса, в Риме началась «постсулланская реставрация», а положение на границах, особенно северной, становилось все более тревожным. Как и в 20-е гг. II в. и 90-е гг. I в., это «затишье» могло стать лишь паузой перед новым, теперь уже последним кризисом Империи.

Рим спасла «революция Цезаря». Вначале это был полный разрыв с сулланским режимом в 60-е гг. до н. э., когда Цезарь начал «реабилитацию» Мария и фактически объявил преступным режим Суллы, получив поддержку подавляющего большинства жителей Рима и Италии и помешав процессу новой сулланской реставрации, которая в середине 60-х гг. была вполне реальна. Консульство Цезаря (59 г.) было новой «мирной революцией» против постсулланской реставрации и началом конструктивных реформ, продолженных во времена диктатуры.

Галльские войны 58–51 гг. до н. э. часто считают большой агрессией Рима, прервавшей перспективный галльский путь развития и способствовавшей созданию силы, позволившей Цезарю свергнуть республику и установить единоличную власть в Риме, однако блестящие победы при Бибракте (58 г.) и Вензотионе (58 г.), на реках Аксона и Самбра (57 г.), успехи 56 г., разгром узипетов и тенктеров (55. г.), британские походы 55–54 гг., подавление восстания 53 г. и великие битвы Великого Галльского восстания 52 г. спасли Рим и Галлию от крайне опасной перспективы «великого переселения народов», которое могло бы иметь необратимые последствия[66]. Галльские войны стали «войной за существование Рима и его Империи, после которой исчез единственный внешний противник, способный их уничтожить.

Второй войной «за существование» была гражданская война 49–45 гг. до н. э. Помпеянский переворот 49 г. создал паралич управления огромной державой, а план Помпея вел к распаду Империи. Альтернативой победе Цезаря была не республика оптиматов, Катона и Цицерона, и даже не диктатура Помпея, а распад Империи и ее раздел между независимыми (Парфия, Нумидия, Фарнак Понтийский, Птолемеевский Египет), и вассальными царями, местными племенами и другими объединениями, находящимися в состоянии разрухи и постоянной войны. В 49 г. Цезарь без сопротивления занял Италию и вынудил сдаться без боя главные силы армии Помпея в Испании, в 48 г. одержал решающую победу при Фарсале, а в 47–46 гг. разбил главных внешних противников (Птолемея XIII, Фарнака и Юбу) претендовавших на захват различных частей Империи. После победы при Мунде (45 г.) война закончилась, и уже ничто не угрожало существованию и целостности Римской Империи.

Мирные планы, реформы и преобразования Цезаря (перемены в экономике, политика clementia, создание нового сената и новой системы управления, обширная колонизация и массовое предоставление гражданства жителям провинций) дали перспективу будущего развития и огромный «запас прочности», которого хватило на два века. Цезарь основал новую цивилизацию, и фраза Т. Моммзена о «единственном императоре» едва ли является преувеличением[67].

Если бы мирные и военные планы Цезаря были реализованы, история могла бы пойти по иному руслу. План похода 44 г. до н. э. и последующих лет должен был привести к разгрому оставшихся «главных противников Рима, Парфии, дунайских племен и германцев. План был реален, и мог бы сделать Империю неуязвимой извне и изнутри. Силы были огромны (16 легионов на Балканах, 9 — на востоке и 7 на рейнской границе). Вероятно, после первого сокрушительного удара на Балканах, лучшие силы дунайской армии должны были быть переброшены на восток, чтобы нанести поражение Парфии, после чего становилось возможным наступление в Германии с Рейна и Дуная, похожее на наступление Тиберия в 4–6 гг. н. э. Это была бы последняя большая война, и Октавиан должен был стать «императором мира».

Заговор 44 г. до н. э. сорвал этот план, временами казалось, что активные действия заговорщиков и их сторонников, разногласия между цезарианскими лидерами и общая растерянность поставили, «дело Цезаря» на грань полного провала. Сложное политическое развитие событий в Италии привело к Мутинской войне (43 г.), ставшей реальной победой заговорщиков и их сторонников в сенате и стоившей жизни 25 000 человек. Впрочем, свое слово сказали простые люди, жители Рима и Италии и солдаты и офицеры Цезаря. При их поддержке «партия Цезаря» вернула себе власть, и после образования Второго триумвирата (27 ноября 43 г.) этот вопрос был решен окончательно.

Две битвы при Филиппах (сентябрь-октябрь 42 г. до н. э.), в которых столкнулись две 100-тысячные армии Антония и Октавиана и Брута и Кассия, и погибли около 50 000 человек, подвели черту и под республикой, и под планами Цезаря. За ними последовали Перузийская (41–40 гг.) и Сицилийская (3836 гг.) войны, а затем и тяжелая Парфянская война (41–36 гг.), которая пошла совсем по-иному, чем планировал Цезарь. Последняя война между Октавианом и Антонием расколола Империю на Запад и Восток и стоила огромных материальных издержек. В отличие от помпеянского правительства 49–45 гг., заговорщики уже не могли уничтожить Империю, но великая держава была «тяжело ранена»[68].

Главной причиной того, что планы Цезаря не удались в полной мере, были именно эти войны 44–31 гг. до н. э. Общие потери в 200–250 тысяч человек, содержание огромных армий в 60–70 легионов и еще более огромных флотов (от 500 до 1000 кораблей), вынужденные массовые демобилизации (около 50 000 в 42 г. и 150 000 в 30–29 гг.) заставили Империю надолго отказаться от наступательных планов. Тяжелыми были экономические, политические и правовые последствия: разорение Италии в ходе Мутинской, Перузийской и Сицилийской войн, еще более тяжелое разорение Греции и Македонии, ставших ареной войн 4442 и 31 гг. и восточных провинций, бывших тылом армий Брута и Кассия (44–42 гг.) и Антония и Клеопатры, а также пострадавших от Парфянской войны 41–36 гг. Итогом этого кризиса были общая дестабилизация, замедление темпов экономического развития, тяжелое финансовое положение, надолго затянувшееся распространение гражданских прав в восточных провинциях и срыв ряда мероприятий Цезаря в Малой Азии, Сирии и Иудее.

Восстановить армию Империя смогла только к 14–12 гг. до н. э., а наступление растянулось до 4–5 гг. н. э. и закончилось Паннонским восстанием (6–9 гг. н. э.) и битвой в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.). Победа была неполной даже после походов Германика (14–17 гг. н. э.). Эти войны, как и войны 60-х и 90-х гг. I в. н. э., а затем и войны Траяна проходили уже, главным образом, на территории «варварского мира» и недавно завоеванных регионов (Британия, Фракия, Армения), но потери, людские и материальные, были велики.

Едва ли не главной жертвой кризиса стала «политика милосердия». Август делал все возможное, чтобы общество забыло о гражданских войнах и терроре, но после смерти Германика (19 г. н. э.), начались репрессии Тиберия, Калигулы и Нерона, а за процессами об оскорблении величия последовали реальные заговоры (попытка переворота Сеяна в 31 г. н. э., едва не приведшее к гражданской войне правление Калигулы, сложные повороты времен Клавдия и, наконец, общий кризис 60-х гг. и гражданская война 68–69 гг. н. э.). Тацит, бывший одним из главных идеологов принципата Траяна, ставит эту проблему в центр своего повествования, и в этом был глубокий смысл, ибо это было главное моральное поражение принципата, не менее опасное, чем поражения на фронтах войны.

Это моральное поражение создавало «миф о республике», уничтоженной Цезарем и Августом. Программа спасения цивилизованного мира становилась «тиранией» и «узурпацией власти». Наверное именно во времена Юлиев-Клавдиев в кругах оппозиции закрепляется созданный оптиматской и постсулланской пропагандой образ Цезаря как ловкого манипулятора, правдами и неправдами «пробравшегося» к вершинам власти, развязавшего агрессивную войну в Галлии, а затем и гражданскую войну, целью которой был захват власти и установление «тирании». Этот режим был «укреплен» другим «жестоким» и «лицемерным» «тираном» Августом, также «развязавшим» гражданские войны, в которых он уничтожил всех своих противников. Образ этого «тоталитарного режима», державшегося на репрессиях и всеобщем страхе, вполне «подтверждался» образами Тиберия, Калигулы и Нерона, «законными преемниками» основателей Империи. Эту пропагандистскую войну Цезарь, возможно, даже проиграл, а Август получил репутацию «лицемера», выдающего свою монархию за «восстановленную республику». Впрочем, главным было то, что Империя существовала, и римляне, испытывавшие ностальгию по Помпею, Катону и Цицерону, предпочитали жить в Империи Цезаря и Августа.

Пока что Октавиан праздновал победу. Сразу после его победы при Акции (2 сентября 31 г. до н. э.) началась волна молебствий и торжеств. После возвращения с Востока, 13–15 августа 29 г. он отпраздновал три триумфа (актийский, александрийский и паннонский) и, хотя в программе были традиционные гладиаторские бои, навмахия, вероятно, имитирующая сражение при Акции, и травли зверей, на празднике преобладала мирная символика. Рим и весь огромный «римский мир», разоренный войнами, праздновал окончание гражданских (а во многом и внешних) войн и готовился к долгой мирной созидательной жизни.

Эпоха гражданских войн стала временем небывалого культурного подъема, сочетавшего в себе две весьма противоречивые тенденции, разрушение многих традиционных представлений и, вместе с тем (особенно это было характерно для последнего периода), выход на новый, необычайно высокий уровень развития. Этот взлет породила не столько сама война, сколько ее окончание и осознание римлянами той пропасти, на грани которой они стояли, и того, что из этого кризиса все-таки удалось выйти.

Сразу после победы, следуя программе Цезаря, Август провел грандиозную программу религиозной реставрации, по собственному заявлению, восстановив и построив 82 храма (R. g., 20, 4). Среди них были храмы Юпитера Капитолийского, Юпитера Феретра, Юпитера Гремящего на Капитолии, Юпитера Либера на Авентине, храмов Квирина, Минервы, Юноны Регины, Марса Мстителя, Великой Матери Богов, Ларов и Пенатов (R. g., 21; Suet. Aug., 29, 1–3). Эта программа является косвенным свидетельством той степени упадка римской религии, который происходит в эпоху гражданских войн, и, вместе с тем, бережного сохранения религиозной традиции. Разруха, запустение храмов, их разрушение и забвение старых обрядов, пренебрежение к богам (deos neglegere), небывалый рост суеверий, как и всегда, были признаком, сопутствующим любой гражданской войне.

Гражданские войны стали не только временем огромных жертв, репрессий, восстаний рабов и провинциалов, временем невероятной коррупции и экономических диспропорций, эпохи республики «нищих и миллионеров»[69], но и временем иррационализма, безверия и распада, когда духовная жизнь огромной державы, также как и ее экономическое и политическое единство, оказалась на грани гибели. Рушились связи человека и общества, общегосударственные связи, в противовес которым росли сословная и классовая сплоченность. I в. до н. э. отмечен эмансипацией знати, обострением всех социальных противоречий, корпоративности армии, всадничества и различных частей римского народа. Известной реакцией на это стал рост микросообществ, как аристократических гетерий и кружков, так и коллегий простых людей, создававшихся по профессиональному, религиозному и иным признакам. Август и его преемники сумели использовать коллегии в интересах укрепления государства и общественного единства, однако во времена гражданских войн (достаточно вспомнить заговор Катилины и коллегии Клодия) они работали против. Радикальные движения плебса и ответная, столь же радикальная реакция знати вызывали кровавые расправы, подобные расправам над Гракхами (133 и 121 гг. до н. э.), Сатурнином (100 г.), Сульпицием (88 г.) и мятежу 87 г. (столкновение Цинны и Октавия), а общая обстановка 70–50-х гг. до н. э. и движения Клодия, Целия Руфа (48 г.) и Долабеллы (47 г.) показывали, что более традиционная классовая борьба в столице и городах Италии и провинций, была немногим менее опасна, чем сами гражданские войны, с которыми она была тесно связана. Только Цезарю и Августу удалось остановить эти опасные процессы, что было крайне трудно.

Распадались семьи, росли число разводов и проституция, усиливался конфликт поколений, а Л. Анней Флор называет гражданскую войну 49–45 гг. до н. э. bellum plus quam civile («война более, чем гражданская»), намекая на то, что она не только создавала клановую сплоченность (это хорошо видно на примерах «партий» Гракхов, Мария, Цезаря, Антония и Октавиана с одной стороны, и (наверное, еще более) в «партиях» Суллы, Помпея и Брута и Кассия — с другой), но и очень частые ситуации, когда члены одних и тех же родов и семей, дальние и близкие родственники воевали в разных лагерях[70]. Саллюстий заканчивает «Заговор Катилины» жуткой картиной узнавания погибших родственников и друзей, возможно, видя в этом главный «итог» заговора (Sall. Cat., 61).

Не менее жутким является описание политических репрессий 87 г. (App. B. C., I, 73–74; Plut. Mar., 43; Suet. Iul., 5; Vell., II, 22–29), сулланского террора и проскрипций 81–80 гг. (App. B. C., I, 95–96; Vell., II, 28) и репрессий Второго триумвирата (App. B. C., IV, 6; 12–30; 35–51; Vell., II, 66; Dio, 47, 1–17; Plut. Ant., 19–20; Brut., 27; Flor, IV, 6, 1–6; Suet. Aug., 13). Сводный список Аппиана (App. B. C., IV, 12–50) дает ярчайшую картину предательства ближайших родственников, включая жен, детей и близких к хозяевам либертов (lbid., IV, 16–20), равно как и уравновешивающий их перечень примеров родителей, жен, детей, братьев, рабов и либертов, спасающих проскриптов ценой собственной жизни или гибнущих вместе с ними (lbid., IV, 15; 37–51).

П. Жаль отмечает небывалый ранее рост пессимизма, охватившего римское общество, всеобщее смятение, мысли о «злом жребии», усиление эсхатологических настроений и желание бежать от мира и людей[71]. Наши источники, как правило, рисуют глобальные картины кризиса, рассматривая судьбы государства, политических партий и их лидеров и больших социальных групп, но они показывают и то, что эта трагедия складывалась из трагедии отдельных народов, городов, общин, деревень, отдельных семей и людей. Эта эпоха была отмечена хищениями, грабежами и жестокостями в провинциях, как во времена собственно гражданских войн, так и во времена относительного «мира».

Такие факты иногда «проскальзывают» среди сообщений историков (Саллюстий, Аппиан, Плутарх, Флор, Веллей Патеркул), а еще более — в речах и письмах Цицерона. Большая трагедия гражданской войны, складывалась из множества мелких, преодолеть которые было особенно трудно.

Римские писатели сетуют по поводу женской эмансипации. Женщина действительно (часто вынужденно) получала большую экономическую, правовую и бытовую свободу, все чаще встречаются браки, когда жена не переходит под власть мужа[72], и, если мы часто даже не знаем имена жен ведущих римских политиков и principes V–III вв. до н. э., то II–I вв. до н. э. дают нам немало образованных, независимых, сильных женщин высшего света, как матрон, становившихся фактическими главами семей (мать Гракхов Корнелия или мать Цезаря Аврелия), так и светских львиц типа Клодии, участницы заговора Катилины Семпронии, матери Брута Сервилии или знаменитой Фульвии, жены Клодия, Куриона и Марка Антония. Трагедия была не в эмансипации, а в том, что, хотя женщины не служили в армии, не заседали в сенате и, казалось бы, не играли никакой роли в «официальной политике», они были такими же участницами и жертвами гражданской войны, как и их отцы, братья, мужья, сыновья или внуки.

В этой духовной катастрофе, не менее ужасающей, чем катастрофа в экономике, политике и социальной жизни, Рим сумел выстоять, и, вероятно, основными факторами выживания стали религия, мораль и культура. Народные массы упорно придерживались древних культов, а религиозная реставрация, задуманная Цезарем и реализованная Августом, была вызвана общей потребностью всех общественных слоев. Многие верования «народной религии» вызывали сомнения и скепсис у образованных римлян, однако до откровенного атеизма дело не дошло, и большинство римских философов (за крайне редким исключением) предпочитали переосмысливать религию на новой философской основе. Появляется противопоставление religio (осознанной веры образованного человека) и superstitio (суеверий простых людей), веривших в чудеса, оракулы, приметы и тому подобное, однако, при всем их различии, эти мировоззрения сосуществовали, и, как отмечает Е. В. Державицкий, философия, которую «сначала изгоняли, затем согласились терпеть, как неизбежное зло, стала теперь опорой римской религии»[73]. Римские философы были государственниками и считали религию необходимой с точки зрения поддержания существования государства и общества.

Цицерон, Варрон, а позже Вергилий, Гораций и Овидий разъясняли римлянам суть их религии и призывали верить в богов, считая это залогом выживания общества и отвращения гнева высших сил (Cic. Pro Q. Rose., 16; Pro Font., 12–13; 16; 20; Pro Cluent., 68; Cat., I, 13; III, 8–10; Pro Mil., 30; In Vat., 6; 13; 15; Verr., V, 1, 2–3; De domo, 13–14; 40; 42; 54; De har. resp., 5; 9; 10; III, 5, 6; De leg., II, 8, 24; Hor. Odes., III, 2; IV, 6; Verg. Georg., II, 490)[74].

Политика в области религии была гибкой: принимая меры против нетрадиционных культов и особенно против неверия и откровенного нарушения религиозных норм, римляне поддерживали религию в целом; большинство верований народов Империи, включая греческий и фракийский культы Диониса, малоазийский культ Великой Матери, культ Изиды и иудейский культ Яхве, относились к числу «дозволенных» (licita), а единство Империи поддерживалось общим толерантным отношением к ее верованиям, что также стало основой политики Цезаря.

Римляне были очень хорошо знакомы с греческой философией, и, видимо, уже в середине II в. до н. э. в Рим проникают учение Платона и теории Карнеада и Клитомаха, возглавлявших в то время Новую Академию. В I в. до н. э. в Риме появляются и представители основных учений эллинистической эпохи, стоицизма, эпикурейства и учения киников.

Свидетельством этого является трактат Цицерона «О природе богов». В первой из книг он приводит мнения греческих философов VI–IV вв. до н. э. от Фалеса Милетского, Анаксимена, Анаксимандра и Пифагора до Платона, Аристотеля и Феофраста, переходя затем к изложению мнений основных философских школ своего времени, эпикурейцев (Cic. De nat. deorum., I, 17, 44–19, 49), стоиков (II, 29, 73–30, 77) и последователей Новой Академии. Наиболее популярным среди римской элиты становится учение стоиков, исходившее из доктрины единого разума и единого божества, Юпитера, отца богов и людей, управителя и устроителя миропорядка, чтимого всеми народами. Мир стоиков — это единая «республика» богов и людей, которая являет собой связь между земным и небесным, а добродетель основана на любви к людям.

Как отмечает Е. М. Штаерман, идея человека, стоящего «по ту сторону добра и зла» была чужда римлянам[75], а в центре их мировоззрения оставался Рим, подчиняющий народы к их же благу, служение Риму, совпадающее со служением человечеству и вселенской общности людей и богов, история Рима как эталона, общей пользы, как выражения общих коллективных связей римского гражданства, римские добродетели, позволяющие человеку исполнить свой долг перед общиной на том месте, в той роли, которая выпала ему на долю (т. е. соблюдение все того же геометрического равенства), повиновение установленным нормам и законам, культивирование iustitia»[76]. Вероятно, эта прочность традиционных и консервативных ценностей в сочетании с национальной и религиозной толерантностью и была одной из причин выживания Рима в трагических событиях I в. до н. э. Разрушение происходило, но римляне не допустили создания «идеологии разрушения».

После диктатуры Суллы, а особенно во времена Цезаря, вырабатывается стойкая неприязнь римлян к гражданской войне. Угнетенные классы, рабы, провинциалы, простые крестьяне строили планы «всеобщей справедливости» и «светлого будущего», которые были характерны для провинциальных и рабских восстаний (от Аристоника до Спартака), однако постепенно общество, от Рима до отдаленных провинций, начинает понимать, что единственным «светлым будущим» является мир, мирное развитие и процветание экономики и культуры. После тяжелейшего кризиса 133–78 гг. до н. э. начинает постепенно нарастать общее понимание, что гражданские войны, кризисы и конфликты приведут общество к гибели.

Ответом на этот запрос стала «политика милосердия» Цезаря, насколько это было возможно, продолженная Августом. Она начала проявляться уже в войнах 70-х гг. до н. э., но в полной мере проявилась в ходе гражданской войны 49–45 гг. и, как мы увидим далее, именно отход от нее стал, видимо, главной причиной всех неудач Империи. Тем не менее, неприятие гражданской войны нарастало. Эти войны давали реальную власть, богатство и другие выгоды, в них проявлялись таланты военачальников, профессионализм офицерского корпуса и героизм солдат и центурионов, но в них не было «героев», «подвигов» и «победителей». Блестящие победы Цезаря при Илерде (49 г. до н. э.) и Фарсале (48 г.) не праздновались никак, не было этого и в отношении судьбоносных сражений при Мутине (43 г.) и Филиппах (42 г.), и даже Сулла праздновал только победу над Митридатом, а попытки выдать bellum civile за bellum externum вызывали общественное раздражение. Участие в гражданской войне в лучшем случае, считалось печальной необходимостью, а в худшем — предметом стыда и причастностью к общему позору. Служивший в армии Брута и Кассия Гораций раскаивался не в том, что воевал против Октавиана, а в том, что воевал вообще (Hor. Epist., II, 2; 46–48; I, 20, 3; Odes., II, 30).

Возникала и новая реальность. «Правовая революция» Цезаря, основанная на все большем вовлечении провинций и римских вассалов в имперскую политику, должна была в перспективе создать единую всемирную Империю с единым гражданством, когда любая война становилась bellum civile. Рим не выполнил эту программу, но огромное «мирное пространство», невиданное ранее, теперь стало политической реальностью.

Культура и просвещение стали важнейшим механизмом создания этого единства, и римляне это прекрасно понимали. Время строительства Империи, едва не ставшее ее концом, было и временем создания римской культуры, «нормативным» этапом ее формирования.

Плутарх жил двумя веками позже Гракхов и родился спустя 30 лет после смерти Августа, однако большая часть его «Сравнительных биографий» посвящена именно этой эпохе, и знаменитый историк и писатель создает цепь жизнеописаний от Гракхов до Юлия Цезаря, Брута и Антония, ставших стержнем его произведения. Вероятно, именно в этом времени Плутарх видел корень проблем своей собственной эпохи, а расцветом созданной в эпоху Цезаря и Августа Империи и ее культуры стал «золотой век» Антонинов, в который жил сам автор.

В конце II–I вв. до н. э. началась новая волна эллинизации, по интенсивности превосходящая эллинизацию III–II вв. до н. э. В Риме появляется все большее и большее число греков: учителей, секретарей, советников. Молодые аристократы все больше и больше ездят в Афины или в другие центры греческой образованности, а большинство из них хорошо знают греческий язык. Римляне уже не копируют греческий образ жизни, литературу и искусство, но создают свою глубоко оригинальную культуру. Культурный подъем затронул все: красноречие и философию, историографию и политическую историю, филологию и поэзию, науку и научную прозу.

Особое влияние на развитие римской культуры оказали философия Панэтия (180–100 гг. до н. э.), творчество Полибия (200–120 гг. до н. э.) и греческое ораторское искусство. Панэтий и Полибий, входившие в окружение Сципиона Эмилиана, во многом принадлежат прежней эпохе. Панэтий прожил в Риме 20 лет, а в 129 г. до н. э. стал главой стоической школы в Афинах. Вероятно, именно он перенес акцент в область этики, несколько отступив от изучения онтологии и гносеологии, и попытался соединить стоическую идею человека как члена общины с римским идеалом vir bonus[77].

Традиция Панэтия была поддержана как стоиками (Посидоний), так и мыслителями, не принадлежащими к стоицизму (Цицерон, Сенека), а во времена Антонинов, после Эпиктета, это учение становится одной из основ идеологии Римской Империи. Плутарх также не был стоиком, но это учение оказало на него сильнейшее влияние.

Полибий (200–120 гг. до н. э.) был тесно связан с Римом после того, как стал одним из ахейских заложников после битвы при Пидне в 168 г. до н. э., а его «История» в 40 книгах, в которой он описал события 264–146 гг. до н. э.[78], была первым большим трудом греческого историка, посвященным Риму и главным источником для соответствующих частей фундаментальных исторических трудов Тита Ливия, Диодора и, возможно, Николая Дамасского, а его продолжателем стал Посидоний, чья традиция была особенно важна для Плутарха, Аппиана и Диона Кассия.

Полибий оказал огромное влияние на римскую историографию, а его суждения о целях и задачах историописания, движущих силах исторического процесса и причинно-следственных связях, подобно труду Фукидида для истории Греции, внесли научный элемент в римскую историографию, тогда как его учение о формах государственного строя и о «смешанном строе» стали теоретическим обоснованием римской теории государства и права. Римские исторические труды еще оставались хрониками, Полибий (как Геродот и Фукидид в V в. до н. э.) внес в них концепцию, исторический анализ и теорию истории[79].

И все же главным направлением гуманитарной культуры Рима стало ораторское искусство. Причиной его небывалого подъема была активизация политической жизни, рост публичности политики и развитие судебной системы, когда римскому политику приходилось все больше и больше выступать в народном собрании, сенате, перед армией или в суде.

Цицерон считает, что именно в это время произошел переход от «стихийного» красноречия к профессиональному, когда Рим принял разработанную еще во времена эллинизма риторику, развивавшую технику ораторских выступлений. На рубеже II–I вв. до н. э. получает «второе дыхание» полемика между азианизмом, ориентированным на более пышные и вычурные полные ораторских украшений образцы эллинистического красноречия, процветающего в Малой Азии, и аттикизмом, бравшим за образец лаконизм и четкость речи греческой ораторской прозы V–IV вв. до н. э. (Лисий, Демосфен, Исократ, Эсхин и др. ораторы).

Ставший едва ли не единственным источником по истории красноречия, Цицерон считает началом культурного переворота эпоху Гракхов, а ее самыми значительными представителями обоих Гракхов (особенно Гая) и консула 120 г. Г. Папирия Карбона (Cic. Brut, 27, 103–133; 125–127). Им предшествовали члены кружка Сципиона Эмилиана (сам Сципион, Л. Фурий Фил, Маний Манилий), тогда как сами Гракхи существовали на фоне других, менее значительных мастеров ораторского искусства, Г. Фанния, Д. Юния Брута, Кв. Фабия Максима, М. Ливия Друза и его брата Гая (ibid., 38, 107–109) и лидеров популяров (М. Фульвий Флакк, П. Деций, Г. Скрибоний Курион, П. Рутилий Руф, Кв. Элий Туберон и др.).

В эпоху Югуртинской войны появляются новые известные ораторы: Г. Меммий, Сп. Торий. Г. Сервий Гальба, П. Лициний Нерва и другие. Этот ряд заканчивается консулом 109 г. Кв. Цецилием Метеллом Нумидийским и консулом 102 г. Кв. Лутацием Катулом. Хорошими ораторами Цицерон считает Сатурнина, Главцию и Гнея Папирия Карбона, активных участников политической борьбы этого времени.

Вторым этапом развития красноречия стали 90-е гг. I в. до н. э., а самыми выдающимися ораторами Цицерон считает консула 95 г. Л. Лициния Красса и консула 99 г. Марка Антония, деда знаменитого триумвира. Согласно Цицерону, Красс был представителем «ученого» красноречия, основанного на глубоком знании истории, философии, права и других областей гуманитарного знания, тогда как Антоний больше воздействовал силой речи и ее эмоциональной манерой. К этому кругу принадлежали Г. Юлий Цезарь Страбон, брат консула 90 г. Л. Юлия Цезаря, трибун 88 г. П. Сульпиций Руф и три брата Котты, особенно, консул 75 г. Г. Аврелий Котта (Cic. Brut., 37, 139–144; 164). По утверждению Цицерона, в это время дела в основном вели шестеро адвокатов, Красс, Антоний, Цезарь Страбон, Г. Аврелий Котта, П. Сульпиций Руф и консул 91 г. Л. Марций Филипп (ibid., 57, 207). Вся эта блестящая плеяда ораторов (кроме Марция Филиппа) стала жертвой гражданских войн 80-х гг. до н. э. и террора (главным образом, марианского).

Цицерон упоминает и некоторых ораторов более молодого поколения, консулов 87 г. Гнея Октавия, Лукреция Офеллу, консула 72 г. и цензора 70 г. Л. Геллия, претора 74 г. П. Корнелия Цетега, Т. Анния, а также — трибуна 89 г. Квинта Вария и П. Антистия Вета (ibid., 37, 173–174; 48, 171; 49, 179). Несколько способных ораторов вышли из окружения Суллы: консулы 76 и 75 гг. Гней и Луций Октавии и консул 78 г. Кв. Лутаций Катул, лидер сулланского сената (ibid., 62, 222–225).

Последний, самый большой всплеск ораторского искусства пришелся на 70–40-е гг. I в. до н. э., а его самыми выдающимися представителями были Цицерон, Юлий Цезарь и Кв. Гортензий Гортал. Будучи политическими противниками и имея множество творческих разногласий, два знаменитых деятеля культуры относились друг к другу с величайшим уважением во всем, что касалось творческой деятельности.

Как и ранее, великие ораторы существовали на фоне других, менее значительных, но, несомненно, очень ярких. Цицерон упоминает отца триумвира, консула 97 г. П. Лициния Красса, противника Суллы Г. Флавия Фимбрию, консула 72 г. Гн. Корнелия Лентула, П. Лициния Мурену, Г. Марция Цензорина и Л. Фурия. Талантливым оратором был историк Сизенна, выдающимся мастером слова был и другой историк, трибун-популяр 70-х гг. до н. э. Г. Лициний Макр. Среди ораторов 60–50-х гг. Цицерон упоминает консула 67 г. Г. Кальпурния Пизона, консула 62 г. Д. Юния Силана, П. Автрония и многих других. Немало способных ораторов было среди политиков-оптиматов 50-х гг.: консул 60 г. Кв. Цецилий Метелл Целер, консул 57 г. Кв. Цецилий Метелл Непот, консул 51 г. Г. Клавдий Марцелл, Т. Манлий Торкват-младший (Cic. Brut., 70, 245; 247; 71, 248–251). Среди ораторов упоминаются консул 59 г., противник Цезаря М. Кальпурний Бибул, консул 57 г. Л. Корнелий Лентул Спинтер, консул 54 г. Аппий Клавдий Пульхр, консул 56 г. Гн. Корнелий Лентул Марцеллин и консул 49 г. П. Корнелий Лентул Крус (ibid., 77, 267–268).

Среди талантливых ораторов младшего поколения Цицерон называет М. Калидия-младшего, поэта Лициния Кальва и сына триумвира, П. Лициния Красса (ibid., 79, 273–281; 292).

Цицерон сообщает о незаурядных способностях Помпея (ibid., 68, 239). По неясным причинам, в перечне Цицерона нет упоминаний об ораторских способностях Лукулла, М. Лициния Красса и Катона, о чем сообщает Плутарх (Plut. Luc., 1; Crass, 3; Cato, 4–8). Много хороших ораторов дала цезарианская партия: Антоний, Азиний Поллион, Авл Гирций, Вибий Панса, Г. Оппий, возможно, Кв. Фуфий Кален.

Трактат Цицерона «Брут», посвященный истории красноречия с древнейших времен до своего времени, показывает, что огромное большинство римских политиков I в. до н. э., были хорошими ораторами или, по крайней мере, имели основательную ораторскую подготовку. Цицерон приводит сотни имен, среди которых было несколько десятков выдающихся мастеров красноречия, а на их фоне выделяются уже по-настоящему великие ораторы (Гай Гракх, Л. Лициний Красс, М. Антоний, Кв. Гортензий, Цицерон и Цезарь). Расцвет жанра был обеспечен не только десятками особо выдающихся ораторов, но и сотнями более «посредственных», которые составляли их «фон».

За самим Цицероном (106–43 гг. до н. э.) утвердилась слава величайшего оратора Рима не только своего времени, но и всей предыдущей и последующей истории, а его творчество стало целой литературой, которая приобрела «нормативный» характер для всей будущей культуры Рима. Таковым он был и для будущих поколений римлян и, хотели они того или нет, они часто видели историю гражданских войн глазами Цицерона, и, быть может, единственным писателем, который может оспаривать у него эту роль, является Плутарх, который во многом следовал за своим великим предшественником.

От Цицерона дошли 58 речей (всего их известно вдвое больше) и семь трактатов по ораторскому искусству. Первые ораторские успехи Цицерона относятся еще к 80-м гг. до н. э. В блестящей речи «За Секста Росция» (80 г.) он защитил молодого человека, ставшего жертвой сулланских репрессий. В 70 г. он произнес свои знаменитые «Веррины» (шесть речей против Гая Верреса), бывшего наместником Сицилии в 73–71 гг. В 63 г. последовали ставшие еще более знаменитыми четыре речи против Катилины, три речи против аграрного закона и речь «За Рабирия». 50-е гг. отмечены блестящими речами против Клодия (речи в сенате и народном собрании по возвращении (57 г.), «Об ответах гаруспиков» (56 г.), «О своем доме», «За Сестия» (56 г.), «За Милона» (52 г.)). Наконец, в 44–43 гг. он произнес четырнадцать Филиппик против Марка Антония. Эти речи стали, быть может, самой яркой демонстрацией ораторского искусства как в плане содержания, так и в плане создания «золотой латыни», ее лексики, фонетики и синтаксиса.

Кроме речей, перу Цицерона принадлежит серия трактатов об ораторском искусстве. Главным из них является трактат «Об ораторе» (55 г. до н. э.), посвященный систематизации ораторского искусства. Автор рассматривает практически все связанные с ним вопросы: цели красноречия, его место среди различных отраслей знания (право, политика, философия, история), построение речи, жанры речей и их структура, словесное выражение, произнесение, фигуры украшения речи и другие вопросы, например, роль юмора. В трактате «Брут» (46 г.) он излагает историю красноречия и дает ценнейшие сведения о знаменитых ораторах и политиках Рима, Гае Гракхе, Луции Крассе, Марке Антонии, Сульпиции Руфе, Гортензии, Юлии Цезаре.

Взгляды Цицерона на ораторское искусство слишком многогранны, чтобы давать им какую-либо общую характеристику, но, наверное, главной идеей является синтез теории и практики, сочетание глубокой эрудиции, знания теории и постоянной практической деятельности. Эти же принципы развиваются в трактате «Оратор» (46 г.), а четыре «малых» трактата посвящены более частным вопросам — «О нахождении материала» (86 г.), «О наилучшем виде ораторов» (46 г.), «Подразделения речи» (46 г.), «Топика» (44 г.).

Цицерон стал первым римским теоретиком государства и права. Его перу принадлежат три трактата: «О государстве» в 6 книгах (55 г.), «О законах» в 3 книгах (52 г.) и «Об обязанностях» в 3 книгах (44 г.). В первом он дает определение понятий государства и права, причин и целей их появления, изложение проблем государства и права, соотношение νόμος и φύσις, гражданского (ius civile) и общечеловеческого (ius gentium) права. Трактат «О законах» содержит общий обзор римской политической системы (комиций, сената и магистратов), а трактат «Об обязанностях» (44 г.) посвящен отношениям гражданина и государства, а также — изложению общих принципов нравственного существования.

«Цицеронианство» было особым феноменом. Политическая теория Цицерона создавала модель «свободной республики» и наполняла теорию «смешанного строя» Полибия конкретным римским содержанием, когда сочетание монархии, аристократии и умеренной демократии отражало римскую «триаду» (магистратская власть, сенат и народ). Этот строй был идеализированным строем республики. Цицерон предлагал и ряд преобразований, рассматривая господство оптиматов не как господство знати, но как наличие широкого круга «благонамеренных» представителей всадничества, деловых кругов, средних и даже низших слоев населения и призывая сторонников республики найти себе такую же социальную базу, которую нашли их противники, популяры, т. е. привести к власти всех талантливых, благонамеренных людей, чьи дарования и энергию можно было использовать для защиты системы (Cic. Pro Sest., 45, 56–59; 106).

К этим идеям Цицерона примыкают еще две, идея «согласия сословий» concordia ordinum, основанное на согласии сената и всаднического сословия, нобилитета и делового мира, верхней и нижней частей римской политической элиты. Второй — это образ princeps civitatis, сильного военно-политического лидера, стоявшего на страже существующего порядка[80].

На протяжении всей своей жизни (во всяком случае, со времен речи «О власти Гнея Помпея» (67 г.) он искал подобного политика и полководца. Вначале он видел его в Помпее, затем были попытки заигрывать с Цезарем, а в 44–43 гг. Цицерон пытался выступить в этом качестве сам (или, возможно, видел в этой роли Брута или Кассия)[81].

Парадоксом было то, что реальная республика Суллы, Помпея или Брута оказалась другой. Это была республика непрекращающейся гражданской смуты, массовой нищеты, насилия, электоральных скандалов, богатства олигархов и нищеты и бесправия рабов, провинциалов, союзников и большей части самих римских граждан. За пределами «идеальной республики» Цицерона оставались огромные массы жителей провинций и даже италиков, которых учитывал в своей политике Цезарь. Идеальная модель Цицерона была пригодна для республики III в. до н. э., но уже непригодна для республики II в. до н. э. и совсем невозможна для огромной державы I в. до н. э. Многие конструктивные идеи Цицерона были реализованы скорее Цезарем и Августом, чем более близкими к нему Помпеем, Катоном и Брутом. Цицерон остался создателем римской культуры, сделав для нее то, что сделал Цезарь для римского государства, но этот конфликт самого крупного политика и самого крупного деятеля культуры обернулся трагедией для общества.

Бесспорной является другая роль Цицерона — роль просветителя, причем, он выступил в этом качестве не только в области теории государства, права и истории, но и в области философии и религии, и здесь особое значение имели его фундаментальные труды, «О пределах добра и зла», «О природе богов», «Тускуланские беседы» и более конкретные — «Тимей», «Парадоксы стоиков», «Учение Академиков» и др.

Наконец, важнейшей частью литературного наследия Цицерона является его огромная переписка, 774 письма самого Цицерона и 90 писем его корреспондентов. Сборник писем делится на 37 книг, 16 из них — письма к Титу Помпонию Аттику, 16 — к близким (Ad Familiares), среди которых было около 100 корреспондентов (крупные политические лидеры, политики более низшего ранга, представители всаднических кругов, деловой мир, друзья и члены семьи).

Цицерон стал главной фигурой римского «ренессанса» великой культуры Греции VI–IV вв. до н. э. и одним из создателей «нормативной» римской культуры I в. до н. э. — II в. н. э. Он был одним из тех, кто стал символом духовной жизни Рима и знаменем любого возрождения античности.

Именно по этой причине политические оценки Цицерона постоянно довлели над последующими поколениями, что создавало известный парадокс. В экономическом, политическом и культурном отношениях новая Империя была значительно выше, чем республика I в. до н. э., однако для Цицерона конец этой республики был гибелью «свободы» (libertas), государства и римской державы. Именно от Цицерона, впрочем, опиравшегося на очень влиятельную традицию, идут оценки многих политических деятелей республики.

Признавая добрые намерения и высокие дарования Гракхов, он считал их виновниками гражданской войны и полагал, что расправа над ними была справедливым наказанием со стороны сената и его лидеров[82]. От Цицерона общество унаследовало негативное отношение к Марию и Сулле и, при этом, уважение к первому, как к победителю германцев, а ко второму — как к победителю Митридата[83]. Цицерон же частично оправдывал диктатуру Суллы как хотя и не удавшуюся, но все же попытку «установить порядок». В наследство от знаменитого оратора остались и уважительное отношение к Метеллу Пию, Лукуллам, Лутацию Катулу и особенно — к Помпею и, наоборот, негативное отношение к популярам, особенно к Клодию, а также — к Цезарю и особенно к Антонию, и, наоборот, глубокое уважение к Помпею, Катону и Бруту и сознание того, что вместе с ними гибнет республика и весь римский мир. Цезарь превращался в ловкого демагога и интригана, развязавшего гражданскую войну, в которой погибли лучшие люди государства во главе с Помпеем и Катоном, и заменившего «свободную республику» жестокой тиранией. Этот «миф о республике» еще не раз сыграет свою роль в будущей истории Рима, и считаться с ним пришлось практически всем.

Речи, трактаты и письма Цицерона дают нам, быть может, большую часть информации о Риме I в. до н. э. и, даже пытаясь его опровергнуть, современные историки смотрят на эти события его глазами и используют его информацию. Заметим, что Цезарь всегда относился к Цицерону особенно бережно, стараясь всячески уберечь его от опасностей гражданской войны и, вольно или невольно, оказал ему огромную услугу. Занятый политической и судебной деятельностью Цицерон не мог заниматься творчеством, и его главные труды приходятся на два очень небольших периода. В 55–51 гг. (время господства триумвирата) Цицерон написал свои трактаты «О государстве», «О законах» и «Об ораторе», а в 46–44 гг. (время диктатуры Цезаря) — все философские сочинения[84]. Впрочем, Цицерон, считавший своим главным занятием политику, едва ли был ему за это признателен.

Квинт Гортензий Гортал (114–50 гг. до н. э.) был, вероятно, единственным великим оратором, которого Цицерон ставил наравне с собой, уделив ему огромное место в «Бруте» (Cic. Brut., 64, 228; 87, 301 — 89, 304; 92, 317; 93, 321 — 96, 329). Долгое время Гортензий был оппонентом Цицерона: в 81 г. он выступал обвинителем Л. Квинкция, в 70 г. защищал Верреса, а в 67–66 гг. выступал против законов Габиния и Манилия, дававших неограниченные полномочия Помпею, горячим сторонником которых был Цицерон.

Их позиции сближаются после заговора Катилины (63 г.), когда Гортензий решительно поддержал Цицерона. В 62 г. они защищали Л. Лициния Мурену и П. Корнелия Суллу. В 57 г. Гортензий боролся за возвращение Цицерона из изгнания, в 55 г. был противником законов Лициния-Помпея, а в 52 г., вместе с Цицероном защищал Милона. В 45 г. Цицерон написал диалог «Гортензий», посвященный проблемам философии и ораторского искусства. Согласно Цицерону, Гортензий был сторонником традиционного римского красноречия и считал, что у греков надо брать только технические приемы, не заимствуя их философских и политических концепций.

Сам Юлий Цезарь по праву входил в эту группу великих ораторов, и Цицерон посвящает ему много места как оратору, отмечая его тщательность в области употребления слов и правильность латинской речи, профессионализм, тщательность подготовки и «величественность и благородство формы» (Cic. Brut., 72, 252; 74, 253; 75, 261), а речи в «Записках» полностью подтверждают это впечатление (Caes. B. G., I, 14; 31; 35–36; 40; 44; VII, 20; B. C., I, 7; 32; II, 31–32). Некоторые его речи сохранились во фрагментах: речь против Корнелия Долабеллы (77 г.), речь за предложение Плавтия о возвращении трибуната (70 г.), речи на похоронах тети Юлии и жены Корнелии (68 г.), речи «За вифинцев», «Против Г. Меммия и Л. Домиция» (58 г.) речь в защиту своих деяний во время консульства (58 г.), речь перед воинами (45 г.) и, вероятно, многие другие[85].

Марк Теренций Варрон (116–27 гг. до н. э.) был человеком, чье значение сопоставимо со значением Цицерона, и то, что Цицерон сделал в области красноречия, философии и теории государства и права, этики и политической теории, Варрон сделал в области языкознания, филологии, антикварных изысканий, а отчасти и естественных наук. Легат Помпея в Испании (с 55 г.), он был вынужден сдаться Цезарю (49 г.) и получил важное назначение в период диктатуры. Когда Цезарь открыл в Риме две большие публичные библиотеки, греческую и латинскую, он поручил их комплектование Варрону (Suet. Iul., 44, 2). В 43 г. Варрон попал в проскрипционные списки триумвиров, но уцелел и продолжал свою работу.

Перу Варрона принадлежат 74 сочинения объемом в 620 книг[86]. Его основными сочинениями были огромные труды «О латинском языке» (25 книг), «Древности дел человеческих и божественных» (41 книга), «О жизни римского народа», «О происхождении римского народа» и «Портреты» в 15 книгах, содержащие собрание 700 портретов выдающихся греков и римлян, снабженных небольшими биографическими справками. Авл Геллий, эрудит и антиквар II в. н. э., считал Варрона специалистом во всех областях знания, а Цицерон писал, что Варрон открыл римлянам хронологию, порядок богослужения и обязанности жрецов, объяснил государственный строй и военную организацию, истолковал названия и причины человеческих деяний, осветил литературу, язык, философию и поэзию (Cic. De Acad., I, 39)[87]. Это было начало традиции Плиния Старшего и Сенеки, к которой принадлежали и «Моралии» Плутарха.

Вероятно, Цезарь и Август особенно ценили культурную деятельность, и то, что они делали в области экономики, политики, обороны и права, преодолевая хаос гражданских войн и вызванных ими разрушений, Цицерон, Варрон и поэты эпохи Августа, а, в сущности, и сам Цезарь, делали в области религии, идеологии и культуры. Политическая «эпоха Цезаря» соответствовала культурной «эпохе Цицерона» и, при всех сложностях их отношений, они двигались в одном направлении.

Другой линией развития культуры стала историография. В 149 г. до н. э. умер М. Порций Катон, а уже во времена Гракхов появляются так называемые «средние анналисты». Особым авторитетом пользовался консул 137 г. Л. Кальпурний Пизон, писавший всеобщую историю, начиная от Энея и Ромула (Gell., N. A., XI, 4; XV, 29, 2) и, согласно Ливию, продолживший ее до Второй Пунической войны. Как и другие «средние анналисты», Пизон писал по-латыни, что отличало их от грекоязычных «старших анналистов».

Л. Кассий Гемина начал свой труд с Гомера и Гесиода, пытаясь включить историю Рима в общеисторический контекст (Gell., N. A., XVII, 29, 3), а Л. Целий Антипатр, вероятно, первым начал изложение не с Ромула, а с галльского нашествия 390 г. Семпроний Азеллион (род. около 160 г.), возможно, был первым, кто написал труд о современных ему событиях, скорее всего, начиная с Пунических войн и заканчивая Союзнической войной 91–88 гг. до н. э.

Перемены, происшедшие в эпоху «средних анналистов», живших во времена от Гракхов до Суллы, были продолжены «младшими анналистами», современниками событий 70–40-х гг. I в. до н. э., и именно теперь, после 70 г., начинается расцвет всех жанров историографии, традиционной анналистики, биографии, автобиографии и жанра мемуаров.

Двух «младших анналистов», вероятно, можно считать представителями традиционного жанра. Это — претор 78 г. Кв. Клавдий Квадригарий, автор большого исторического труда «Анналы» в 23 книгах, который, вероятно, начал с галльского нашествия 390 г. и закончил своим временем (последнее событие — взятие Афин Суллой в 86 г.), и Валерий Анциат, автор огромного труда от основания Рима до, вероятно, 90-х гг. I в. до н. э.

Популяры также начали писать свои труды. Г. Лициний Макр, народный трибун 75 г., претор 68 г. и один из лидеров популяров в 70-е гг. I в. до н. э. написал небольшой обзор истории Рима, уделив основное внимание борьбе патрициев и плебеев, а в речи Макра, приведенной Саллюстием, проводится яркая параллель между борьбой сословий в V–IV вв. до н. э. и действиями популяров в 70 г. до н. э.

Л. Корнелий Сизенна родился в 118 г., в 78 г. стал претором, в 70 г. защищал Верреса, а в 67 г. был легатом Помпея в войне с пиратами, после чего был направлен к Цецилию Метеллу на Крит. Его сочинение «История» в 12 книгах охватывало трагический период 91–82 гг. и проводило линию на оправдание действий Суллы (Sall. Iug., 95; Cic. De leg., I, 7; Brut., 238). Впрочем, Цицерон скорее порицает его за излишнее увлечение литературной стороной изложения.

Самым значительным из этих авторов был Гай Саллюстий Крисп (86–35 гг. до н. э.)[88]. Уроженец небольшого города Амитерна, он был народным трибуном 52 г. до н. э. и обвинителем Милона, а в 50 г. был исключен из сената.

В 49 г. Саллюстий присоединился к Цезарю, который вернул ему статус сенатора. В 46 г., будучи претором, он ведал снабжением армии Цезаря в Африке, а после победы при Тапсе стал первым наместником Нумидии. Впрочем, по возвращении в Рим его ожидал суд по делу о вымогательствах, от которого его избавил лично Цезарь (Dio, 42, 9, 2), однако политическая карьера закончилась. Саллюстий удалился в построенную им великолепную усадьбу, находящуюся между Квириналом и Пинцием, а затем, после убийства Цезаря, купил его виллу в Тибуре. Оставшуюся жизнь он посвятил литературному творчеству, когда одно за другим появляются его сочинения «Заговор Катилины» (41 г.), «Югуртинская война» (39–36 гг.) и «Истории», написанные в конце жизни и оставшиеся незаконченными. Последний труд был посвящен периоду 7866 гг., и, если Сизенна описал кризис 80-х гг., то Саллюстий, как бы продолжая его, посвятил свое сочинение периоду трудных побед 70-х гг. Перу Саллюстия, возможно, принадлежат два письма к Цезарю (первое написано в 50 г., накануне гражданской войны; второе — в 48 г.)[89].

Саллюстий — одна из самых спорных фигур в историографии Нового и Новейшего времени[90].

Одни исследователи (Эд. Шварц, Г. Герстенберг, Р Сайм и др.) видели в нем чисто партийного писателя, скорее публициста, чем историка, и обращали внимание на его скандальную политическую карьеру[91], тогда как для других он, наоборот, серьезный объективный историк, сопоставимый с Фукидидом[92], а его великолепный стиль, психологические характеристики и яркие описания, равно как и знаменитая «кратостъ Саллюстия» (Sallustiana brevitas) делают его крупнейшим представителем своего жанра[93]. Наконец, многие, частично признавая критику Саллюстия, считают, что объективный исследователь все-таки возобладал над политически ангажированным популяром, а художественный талант скорее дополняет его изложение, нежели препятствует достоверному изложению фактов[94].

Саллюстий ненавидит правящий нобилитет и дает ему и его представителям беспощадные характеристики, считая, что именно злоупотребления властью, жестокость, насилия, некомпетентность, любовь к роскоши и корыстолюбие римской верхушки стали причиной военных поражений, развала армии, обострения социальных противоречий и политической борьбы и в конце-концов привели к позорной Югуртинской войне (111–105 гг.) и глобальной угрозе заговора Катилины, в котором автор видит уродливое проявление правления этой знати (Sall. Cat., 12; 16–18; 20; lug., 15–16; 31; 42; Hist. Fr. I, 55). К сожалению, отсутствие текста «Историй», самого зрелого сочинения Саллюстия, не позволяет понять его позицию до конца, но, вероятно, имеющаяся у нас картина этого времени, когда Рим все же отстоял право на существование, восходит именно к нему.

В знаменитом историке часто видят популяра, но при всем его сочувствии народным массам, он не видит в них здорового начала, считая их лидеров столь же эгоистичными и коррумпированными, как и их противники (Sall. Cat., 37–39; lug., 40; 131).

Единственная сила, которая противостоит этой порочной системе — это талантливые сильные личности. На одной стороне мы видим «антигероев» типа Катилины, Кальпурния Пизона, Эмилия Скавра или Луция Опимия и внешних врагов, как Югурта и Митридат, на другой — Цезаря, Мария, Гая Меммия и, вместе с тем, Метелла Нумидийского и отчасти даже Суллу и, прежде всего, Катона (Sall. Cat., 54; lug., 30; 43; 95). Впрочем, даже они едва ли могли вывести общество из кризиса.

Позитивная программа содержится только в двух письмах к Цезарю. Авторство Саллюстия часто отвергается[95], но в идейном плане они вполне соответствуют взглядам знаменитого историка. В письме от 50 г. до н. э. Саллюстий очень четко показывает суть того переворота, который осуществила factio Помпея, Катона, Бибула, Домиция Агенобарба и их сторонников (Epist., II, 3–4), и призывает Цезаря положить ему конец. Во втором письме от 46 г. (оно считается первым) содержится более позитивная программа преобразований, сочетающая многие черты программы Цезаря (расширение рамок римского гражданства, усиление обороноспособности Италии и провинций, увеличение сената, «политика милосердия») с более консервативными требованиями ужесточения контроля над нравами, уравнения собственности и свертывания денежных отношений (Epist., I, 4, 6; 8, 4; II, 6–9), когда Саллюстий пытался бороться с «делом Суллы» его же методами. Впрочем, если учесть, что все исторические сочинения Саллюстия были написаны после гибели Цезаря (44 г.), в деятельности которого он (при всех сложностях своей карьеры) видел несомненное конструктивное начало, и приходятся на период гражданских войн 44–31 гг. до н. э., можно увидеть, что общество начало стремительно утрачивать тот оптимизм, который принесла победа Цезаря, и на первое место снова выходит трагедия гражданской войны, которую Саллюстий донес до потомков, быть может, даже ярче, чем Цицерон. Знаменитый оратор сожалел о гибели свободной республики. Саллюстий едва ли переживал по поводу конца ненавистной ему «республики» олигархов, но, похоже, не видел, что могло бы прийти ей на смену. Пока что он обнаружил только борьбу за власть и, вероятно, был первым, кто попытался (быть может, не веря в это сам) сделать то, что делали другие авторы на протяжении I–II вв. н. э., то есть, соединить Империю и республику, «цезаризм» и «катонизм». В отличие от Цицерона, Саллюстий был идеологом новой системы, вероятно, не очень веря в то, что ее можно построить.

Итак, в творчестве «средних» и «младших» анналистов, также как и в творчестве Цицерона, отразилась идейно-политическая борьба эпохи гражданских войн. Она же отразилась и в появлении новых жанров, мемуаров, биографий и автобиографий. Мемуары писали многие политики того времени, М. Эмилий Скавр, Кв. Лутаций Катул, П. Рутилий Руф и Сулла. Скавр написал собственную биографию в трех книгах, Катул оставил сочинение «о консульстве и делах своих», где описал события Кимврской войны. П. Рутилий Руф составил автобиографию в пяти книгах и историческую монографию на греческом языке, видимо, начав с событий II в. до н. э.

К сожалению, все эти труды известны лишь по небольшим фрагментам.

Сулла написал огромный труд в 22 книгах, закончив его незадолго до своей смерти. Мемуары были посвящены Л. Лицинию Лукуллу и изданы вольноотпущенником диктатора Корнелием Эпикадом (Plut. Sulla, 38) Ими много пользовался Плутарх и, вероятно, диктатор делал акцент на Митридатовой войне и перелагал ответственность за развязывание гражданской войны на противников, доказывая, что его победа была предопределена волей богов. По мнению А. В. Короленкова и Е. В. Смыкова, «в этих мемуарах Сулла нанес, пожалуй, самое страшное поражение своим недругам»[96]. Описывая войны Рима, начиная с Югуртинской и Кимврской диктатор создавал свою версию времени 115–82 гг. до н. э., и вполне вероятно, что она должна была стать (и стала) господствующей версией событий этого ключевого для истории Рима периода.

Вершиной мемуарного жанра стали два сочинения Цезаря, «Записки о галльской войне» в 7 книгах (8-ю написал Гирций) и «Записки о гражданском войне» в 3 книгах. «Галльские войны» стали погодным изложением событий войны от 58 по 52 гг. (от кампании против гельветов до подавления восстания Верцингеторикса), а «Записки о гражданской войне» содержат изложение событий 49–48 гг. до битвы при Фарсале и прибытия Цезаря в Александрию и начала этой войны.

Мемуарам Цезаря посвящена огромная литература, разбирающая эти произведения вплоть до мельчайших деталей[97], и, хотя уровень гиперкритического отношения к ним всегда был намного выше «среднего», найти «большую» или «малую» ложь так и не удалось, хотя бы по той причине, что желающих найти ее было слишком много, и, в отличие от ситуации Суллы, в момент их написания были живы многие участники и очевидцы.

С Галльской войной было проще: в глазах римлян успешная завоевательная война избавила Рим от вековой угрозы и едва ли вообще нуждалась в каком-либо «оправдании», причем, эту идею гораздо более полно выразил Цицерон (Cic. De prov. cons., 8, 19; 13, 31–32; 14, 34). Идея Цезаря несколько иная: он четко показывает, что опасность «исторического врага» основана не на исторических событиях (или не только на них), но и на вполне конкретной реальной обстановке 60–50-х гг., когда Галлии угрожало германское нашествие и наступление других племен (гельветов, бельгов, венетов и других), а раздираемое социальной и политической борьбой галльское общество могло не выдержать этого наступления и само превратилось в угрозу для Рима (Caes. B. G., I, 1–7; II, 31–33; III, 1; IV, 1; 3; 16; VIII, 1; 2; 5). Только высочайшие боевые качества римской армии, мужество и профессионализм ее солдат; офицеров и военачальников, железная дисциплина и связь между полководцем и армией, вера в непобедимость ее солдат, офицеров и военачальников, и высокая воинская этика, равно как и теснейшая связь между полководцем и армией и крайне щепетильное отношение самого Цезаря к своим потерям смогли остановить и ликвидировать эту угрозу. Цезарь описывает не завоевательную или «превентивную» войну, но войну, которая могла бы превратиться (и уже превращалась) в новое нашествие галлов и германцев. Это была своего рода «идеальная война», когда римская армия встретила и отразила наступление опасного противника, сама перешла в наступление и довела войну до победного конца. Поклонники Цезаря восхищались его победами, противники обвиняли его в агрессии, хотя многие из них не считали, что это порок, между тем, как сам он показывает ее как единственный возможный выход из создавшегося положения, которое возникло в ходе долгого противостояния, длившегося более трех столетий. Вероятно, не случайно, что Цезарь подчеркивает поддержку его действиям со стороны галлов, которые все больше и больше делали выбор в пользу Рима (Caes., B. G., I, 17; 28; 30–31; 33; IV, 6; VIII, 11; 13; 23–24), а история Галлии I–III вв. н. э. показывает, что именно этот выбор сулил не гибель, а процветание. Завоеватель Галлии так и не смог избавиться от обвинений в откровенной агрессии, ее лицемерном прикрытии и в том, что он использовал войну для осуществления своих личных целей, но реальность, чем дальше, тем больше, говорила о другом. В порыве откровенности Цицерон объявил Цезаря спасителем Рима от вековой угрозы. Плутарх видел в нем великого завоевателя и создателя Империи (Plut. Caes., 17), но для авторов IV в. н. э., уже переживших новые вторжения германцев, он стал защитником Рима и Галлии от вторжения варваров (Eutr., VI, 17).

Гораздо труднее было оправдать гражданскую войну, bellum civile, считавшуюся позорной и порочной, когда любая пролитая кровь граждан становилась тягчайшим преступлением[98]. В «Записках о гражданской войне» Цезарь пытается показать, что войну развязал противник (Caes., B. C., I, 1–6), и делает акцент на бескровности кампаний 4948 гг., а политика clementia становится центральной идеей произведения (ibid., I, 18; 23–24; 76–78; 8485; III, 99). По справедливому замечанию Дж. Коллинза[99], он действительно хотел показать свое дело как дело мира (ibid., I, 5, 5) постоянно подчеркивая готовность прекратить войну в любой момент (ibid., I, 1; 3–4; 5, 24; 25–26; III, 10; 18–19). Это дело мира оказалось поддержано населением огромной державы. Италийские города и общины, племена Испании и Африки, греческие полисы, азиатские и восточные народы принимают сторону Цезаря, которому противостоит лишь кучка властолюбивых олигархов и иноземных врагов Рима. Важнейшей идеей «Записок о гражданской войне» является то, что и здесь Цезарь и его сторонники защищают Рим, римские интересы, римское право и римское государство. Эта мысль еще более проводится в сочинениях продолжателей Цезаря, «Александрийской войне», «Африканской войне» и «Испанской войне», а защитниками «дела» помпеянцев и олигархов становятся многочисленные когорты испанцев, жители Массилии, набранные в Греции, Македонии, Фракии, Малой Азии, Сирии контингенты вассальных царей (Дейотара, Ариобарзана Каппадокийского, Антиоха Коммагенского и других), равно как и набранные в Египте, Малой Азии, Либурнии, Иллирии, Сирии и Египте команды кораблей (Caes., B. C., I, 39; III, 4; 7). Наконец, после 47 г. главными противниками Цезаря становятся египетская армия Птолемея XIII и его полководцев, нумидийский царь Юба, и, остатки помпеянского воинства, местные повстанцы, независимые и полузависимые племена Испании и беглые рабы и колоны, сражавшиеся при Мунде (B. Alex., III, 110; B. Afr., 1; 20; 35; B. Hisp., 7; 30).

Впрочем, и жители провинций (от Испании до Сирии и Иудеи) постепенно переходят на сторону Цезаря, также следующего политике милосердия (Caes., B. C., I, 30; 60; II, 19; 21; III, 6; 11; 55; 8081; 102; B. Alex., 26). Все сказанное выше звучит как пропаганда, но опровергнуть эту картину не удалось ни одному из критиков. Выход из кризиса был найден, и этот путь оказался необычайно труден. Положение в духовной жизни общества было не легче, чем в реальной политике, но все-таки той системе «экономики ограбления», которая началась о середине II в. до н. э., а затем усилилась после победы Суллы, когда эта система превратилась в систему тотального уничтожения, была найдена альтернатива, и этой альтернативой стал путь созидания.

Литературные качества труда делают мемуары Цезаря одним из лучших произведений римской литературы. Как писатель и оратор, Цезарь стал крупнейшим представителем аттикизма с его четкой правильной речью, кратостью, ясностью, простотой и определенностью изложения, временами создающей поразительные эффекты.

Как и Цицерон, Цезарь создал целую литературу. Кроме «Записок» и речей, известны его письма, а в 55 г. он пишет трактат «Об аналогиях», вызвавший восторженный отзыв Цицерона (Cic. Brut., 72, 253), где рассмотрены вопросы исторической лингвистики и языкознания, образования слов, склонения существительных и спряжения глаголов, также стремясь создать практическое руководство о том, как правильно говорить по-латыни. Его перу принадлежат трактаты «Антикатон» и «О звездах», юношеская поэма «Похвала Геркулесу» и написанная в 46 г. до н. э. поэма «Путь» о походе в Испанию. Известны его драма «Эдип», сборник крылатых изречений, литературно-критические сочинения, а данные об авторах, которых читал Цезарь, показывают его глубочайшим знатоком греческой и римской литературы[100].

Хотя господствующим остается анналистический жанр, новые жанры (биография, мемуары и историческая монография) успешно завоевывали своего читателя, и вскоре биография стала оттеснять политику на второй план.

Корнелий Непот (109–32 гг. до н. э.), написал «Хронику» в трех книгах, начиная от мифических времен и заканчивая своим временем. Другое его сочинение — это биографии политиков и полководцев[101], в число которых вошли и жизнеописания деятелей культуры (ораторов, историков и грамматиков). Сохранились 20 биографий греческих политиков (от Мильтиада до Тимолеонта), к которому примыкают биографии персидского полководца Датама, а также — Гамилькара и Ганнибала, и, в самом конце, Катона Старшего и друга Цицерона, Тита Помпония Аттика. Многие из греческих персонажей (Фемистокл, Аристид, Кимон, Лисандр, Алкивиад, Дион, Пелопид, Агесилай, Тимолеонт и др.) позже станут героями Плутарха, которых он будет сопоставлять с римлянами. Возможно, особенно интересна биография Аттика, представленная Непотом, как биография «человека мира», державшегося в стороне от политики и часто игравшего роль посредника, но не участвовавшего в гражданской войне и ладившего со всеми лидерами, от Мария и Суллы до Антония и Августа, вызывая уважение у них всех (Nep. Att., 1; 3–6; 8–10; 16).

Создавшаяся всемирная Империя начинает создавать всемирную историю. Расцвет жанра приходится на время Августа, но ее начало относится уже ко времени Цезаря. Посидоний из Апамеи (13551 гг. до н. э.), ученик Панэтия, написал большой труд в 52 книгах, продолжавший труд Полибия и содержащий описание событий с 145/4 до середины 80-х гг. до н. э. «История» Посидония дошла до нас в небольших фрагментах, но современники читали ее целиком. Труд Посидония считался лучшим источником по истории кризиса этого периода, и, вероятно, многие его оценки были заимствованы Плутархом.

Диодор Сицилийский (80–29 гг. до н. э.) был уже современником Цезаря. Продолжая традицию Полибия и Посидония, он написал сочинение под названием «Историческая библиотека» в 40 книгах. Труд Диодора был посвящен всемирной истории, начиная от первых людей и древнейшей истории Востока (от Нина и Озириса, которого Диодор считает великим человеком) и заканчивая походами Цезаря в Британию. Главной целью Диодора было уже стремление показать единство человечества, и эта тема стала активно развиваться в последующей литературе.

Важные перемены происходят и в других жанрах. Начался расцвет римской поэзии. Писать стихи становится модным, а стихи и поэмы писали Варрон, Корнелий Непот, Цезарь и многие другие.

В период второй половины I в. до н. э. — II в. н. э. появляется множество поэтов, любителей поэзии, а иногда и просто графоманов, без которых, однако, не было бы и великих поэтов.

Вероятно, первым значительным поэтическим кружком стал кружок поэтов-неотериков, особенностью которых было усвоение стиля александрийской поэзии с ее малыми произведениями, малоизвестными сюжетами, изысканной ученостью и тщательной отделкой формы. В этот круг входили Г. Лициний Кальв, Г. Валерий Катулл, Фурий Бибакул и др.

Переворот в творчестве связан с именем Г. Валерия Катулла (87–54 гг. до н. э.). Большинство его стихов выдержаны в духе александрийской поэзии, но другие стихи, особенно — небольшой цикл стихов к Лесбии, стали внезапным прорывом в римской поэзии. Если для александрийской поэзии любовная лирика была «легким жанром», то для Катулла эта тема стала сердцевиной его творчества. Роман с Лесбией описан в мельчайших деталях, а любовь становится самой жизнью и, как подлинный гимн великому чувству, поэзия Катулла стоит у истоков традиции, давшей человечеству Овидия, Петрарку и сонеты Шекспира. Катулл продолжил традицию поэтов VII–VI вв. до н. э. превратившую лирику из поэзии, исполняемой под лиру, в тот жанр великой поэзии, который позже будет продолжен в шедеврах мировой поэзии от Данте Алигьери, Ф. Петрарки и У. Шекспира до Дж. Г. Байрона и А. С. Пушкина.

Другой выдающийся поэт, Тит Лукреций Кар (9555 гг. до н. э.), автор поэмы «О природе вещей», дал толкование окружающего мира, жизни и смерти, явлений природы и человеческой жизни с эпикурейских позиций. Если стихи Катулла — это гимн чувству, то поэма Лукреция — это подлинный гимн разуму. Лукреций — материалист, и, вслед за Эпикуром, ставит своей задачей избавить людей от страха смерти, страха перед богами и явлениями природы и дать естественнонаучное объяснение жизни материального мира и человеческого общества.

Поэзия Катулла, Лукреция и их современников была началом великого поэтического расцвета, давшего мировой культуре Вергилия, Горация и Овидия, а позже — Лукана, Марциала и Ювенала.

Со времен Цезаря начался расцвет научной прозы. Около 100 г. до н. э. приходит в упадок перипатетическая школа Аристотеля и Феофраста, а в 86 г. Сулла нанес смертельный удар по платоновской Академии, вырубив академический сад и уничтожив библиотеку. В 40-е гг. I в. до н. э. наследие великих философов стали спасать, и школа перипатетиков получает «второе дыхание» после находки многих сочинений Аристотеля и появления таких ученых, как Андроник, Апелликон и Тираннион. «Учение академиков» Цицерона принесло платонизм в Рим, а другие труды знаменитого оратора познакомили римлян со всеми философскими учениями. Все более популярным становится стоицизм, сторонниками которого были Катон и его круг, после Лукреция Кара растет популярность эпикурейства, распространяется неопифагорейское учение. После Цицерона начинается расцвет правоведения, а уже при Августе появляются первые юристы-профессионалы, Антистий Лабеон и Атей Капитон.

В грамматике наряду с Варроном, Цицероном и Цезарем, можно отметить Элия Стилона, Стаберия Эрота и Антония Гнифона, а римские ученые продолжили начавшийся еще в III в. до н. э. спор двух лингвистических школ, аномалиотов и аналогистов. В естественнонаучной литературе центральной фигурой был Варрон, после появления трудов которого начинается создание других произведений научной прозы. Походы Лукулла, Помпея и Цезаря, а затем — войны Цезаря и Августа, существенно расширили географические знания римлян, и уже очень скоро появится «География» Страбона. Реформа календаря стимулировала интерес к астрономии, а показателем высочайшего развития техники и теоретической основой будущей градостроительной деятельности стал труд М. Витрувия Поллиона «Об архитектуре» в 10 книгах. Возможно, это был М. Витрувий Поллион Мамурра, начальник инженерной службы Цезаря.

Итак, I в. до н. э., и особенно 70–40-е гг. был эпохой небывалого культурного расцвета, кульминацией которого стала эпоха Цезаря. Это было время Цицерона, Варрона и Цезаря, Гортензия Гортала и Саллюстия, Диодора и Корнелия Непота, Валерия Катулла и Лукреция Кара. Тогда же проходит молодость Вергилия, Горация и Тита Ливия и многих других, чье творчество пришлось на эпоху Августа. Начинается создание «нормативной культуры» римского мира, сохранившейся до начала III в. н. э.

Судьба этой великой культуры была очень сложной. Она зародилась в конце II в. до н. э. во времена Сципиона Эмилиана и Гракхов и едва не погибла во время кризиса 91–78 гг. до н. э., когда Союзническая война (91–88 гг.), кризис 80-х гг., гражданская война 83–82 гг. и диктатура Суллы едва не уничтожили римскую цивилизацию, римскую экономику и римское государство. Она выжила в ходе войн 70-х гг., и именно тогда начинается ее подъем, пиком которого стала эпоха Цезаря (50–40-е гг.), а затем, после бурных событий 44–31 гг. до н. э., великая Империя Цезаря и Августа создает великую культуру Цицерона и Вергилия.

Государство создало фундамент этой культуры, и волей-неволей должно было взять на себя руководстве последней, делая это скорее «изнутри», чем «извне». Вместе с тем, культура не хотела подчиняться, болезненно реагируя на попытки установления этого контроля. Стороны не хотели признать, насколько они нужны друг другу, а потому культурная среда часто становилась источником оппозиции. Цезарь не успел решить сложнейшую проблему культуры и власти, но примечательно, что Цицерон погиб только после убийства Цезаря, и Цезарь ясно понимал (а он не мог не знать о сочувствии Цицерона заговорщикам), что, приговаривая к смерти его, они выносят смертный приговор самим себе. Августу, похоже, удалось решить эту проблему, хотя и у него были свои сложности, тогда как многие его преемники были гораздо менее успешны.