Римская история и Плутарх

Глава 4 Эпоха Траяна

Итак, 27 октября 97 г. преемником и младшим соправителем Нервы стал выдающийся военачальник Марк Ульпий Траян. Этот выбор предотвратил гражданскую войну. Плиний назвал его «выбором богов» (Plin. Pan., 1; 5, 8), сделанным «ради общего блага и спасения», когда сенат и народ наконец выбрали того, «кто мог спасти их и государство» (ibid., 5–6; Xiph., 228).

Карьера Траяна была блестящей. Он происходил из Италики в Испании из семьи потомственных колонистов, а его родителями были М. Ульпий Траян и Марция. Траян родился 19 сентября 53 г., начал военную службу в 19 лет и уже в 73–74 гг. стал легатом легиона, в 78 г. — квестором, в 84 г. — претором; в 89 г. он участвовал в подавлении восстания Антония Сатурнина, а в 91 г. стал ординарным консулом (Plin. Pan., 13–15; Dio, 67. 12, 2; Dess., 5044; 9243).

В 96 г. он был послан в Германию, а в 97 г. стал легатом Верхней Германии, командуя тремя легионами (VII Augusta, XI Claudia, XXII Primigenia). Как уже было отмечено, армия находилась в руках его родственников, друзей, сослуживцев и единомышленников, многие из которых (Лициний Сура, Глитий Агрикола, Яволен Приск и Помпоний Басс) стали видными деятелями эпохи Траяна. Среди ближайшего окружения императора были и многие консулы 97 г., кроме Суры и Глития Агриколы, среди них были юристы Анний Вер и Нератий Приск. Общество только что избежало гражданской войны, а у власти оказался человек, более, чем кто-либо из его предшественников напоминавший Юлия Цезаря.

Траян принял власть, передав командование Л. Юлию Урсу Сервиану, своему родственнику и доверенному лицу (SHA. Hadr., 26). Бунт преторианцев прекратился, а пост префекта претория получил С. Атилий Субуран. До осени 98 г. Траян пробыл на Рейне, а затем отправился в Паннонию и Мезию. В 99 г. он вернулся в Рим, провел весь год в столице, в основном занимаясь подготовкой к войне. За это время он дал обязательство не казнить сенаторов, фактически подтвердив политику Нервы, наказал бунтовавших преторианцев и, видимо, уже тогда дал распоряжение расширить систему благотворительности, распространив ее на всю Италию[180].

Общество было уверено в наступлении нового «золотого века».

В 101 г. началась Первая Дакийская война. На Дунае была сконцентрированы 11 легионов и большое число auxilia (всего примерно 100 000 человек)[181]. В армии находились его лучшие военачальники, Лициний Сура, Глитий Агрикола, Ман. Лаберий Максим, Г. Цильний Прокул и др. Главные силы перешли Дунай у Виминака и прошли через Железные ворота. Вторая армия перешла Дунай у Дробетты и двинулась на северо-восток. Децебал пытался атаковать Мезию, но Траян продолжал наступление. В сражении у Тапы римляне одержали большую победу.

В 102 г. последовало большое наступление. Римляне одержали победу в новой битве возле столицы Дакии Сармизегетузы, после чего Децебал был вынужден заключить мир. Набеги на Мезию прекратились, даки выдавали римских пленных и переданных Децебалом инженеров и должны были отдать римлянам построенные ими крепости, а ряд областей Дакии были заняты римскими auxilia. У Дробетты появился каменный мост, решивший проблему переброски войск.

Стороны не считали войну законченной. Даки тайно готовили восстание, а Траян перебрасывал в Мезию новые войска. Конфликт разразился в 104 г., когда Децебал атаковал римлян у Дробетты и разгромил командующего римскими auxilia Гн. Помпея Лонга. В 105 г. огромная армия Траяна (13 легионов и auxilia, т. е. примерно 120 000 человек) перешла Дунай и двинулась на Сармизегетузу. В большой битве даки были разбиты, город взят, а Децебал покончил с собой.

Дакия стала провинцией Империи. В короткий срок она подверглась очень сильной колонизации и романизации. В стране стояли три легиона, а Дакия стала мощным клином в массиве варварского мира. Весь мир Подунавья был под контролем римлян, а отдельные отряды доходили до Закарпатья. Возникла перспектива подчинения всего массива Центральной Европы, а экономические затраты были во многом компенсированы большим количеством найденного золота. Война, видимо, стоила немалых потерь и затрат, и приступить к новой, Парфянской войне Траян мог лишь спустя 10 лет. Впрочем, вплоть до 60-х гг. II в. угроза со стороны европейского варварского мира перестала существовать. Вероятно, это было то, чего 150 годами раньше хотел добиться Юлий Цезарь.

Одним из главных политических успехов Траяна было установление устойчивых и стабильных отношений с сенатом. Многие ученые отрицают какое-либо различие между политикой Домициана и Траяна, полагая, что власть нового императора была столь же абсолютна, сенат не в меньшей степени зависел от императора, а управление постепенно переходило в руки внесенатского аппарата, который становился все более интернациональным[182]. Тем не менее, перемены все-таки были, террор прекратился, а власть Траяна была основана не на подавлении, а на добровольном консенсусе.

Император полностью контролировал армию, а политика Траяна, особенно после выигранной войны, совпадала с политическими идеалами сената и сенаторов и, что было особенно важно, Траян не проводил репрессий. Главным лозунгом нового императора были providentia, лозунг, отражающий политическую компетентность правителя, знание им проблем управления и умение найти верное решение[183], а также — misericordia (милосердие), indulgentia и Liberalitas (щедрость), что отличало его от Домициана.

Нерва широко использовал идею libertas, подчеркивая, что убийство Домициана было возвращением свободы. Исследователи отмечают, что Траян, как и Домициан, использовал обозначение dominus (господин), а Плиний в «Панегирике» делает это 10 раз. Не было и прямой деификации, обычно Траян фигурирует не как deus (бог), а как dis simillimus (сходный с богами)[184]. Тема божественности власти часто фигурирует в «Панегирике» Плиния, когда он утверждает, что приход к власти Траяна — это воля богов и воля Юпитера (Plin. Pan., 1), а боги-покровители Рима дали его римлянам ради государства и общего спасения (ibid., 5, 8). Правящий император-бог сменялся божиим избранником Траяном, что, несомненно, меняло концепцию, и, в известной мере было некоей предтечей будущей языческой и христианской концепций императорской власти.

В «Панегирике» Плиний открыто заявляет о «перемене времен» (mutatio temporum) и своем намерении хвалить Траяна не как бога и кумира, но как гражданина и отца, противопоставляя его тирану и властолюбцу Домициану (Plin. Pan., 8). Траян достиг своего положения личными заслугами, и его выбор — это выбор наиболее достойного человека, прирожденного государя, выбор которого стал спасением для общества (ibid., 5). Плиний очень много пишет о конкретных делах нового императора, его военных победах и восстановлении порядка в армии (ibid., 4; 7–8), алиментарной системе (ibid., 26–27), финансовой политике и строительстве (ibid., 37–39; 51). Наделенный огромной властью, Траян является «первым среди равных» и не забывает, что он — человек и управляет людьми (ibid., 8).

Плиний с восторгом пишет о первом появлении Траяна в столице в 98 г., когда император вошел в Рим пешком, шел медленно и спокойно, без телохранителей, окруженный сенаторами (ibid., 22, 3), соединяя в себе «уверенность уже давно правящего со скромностью лишь начинающего править» (ibid., 24). Он отменил закон об оскорблении величия (речь шла, видимо, не об обычной приостановке действия, но об официальной отмене) (ibid., 36; 42) и решительно расправился с деляторами (ibid., 34–35). Плиний хвалит его скромность (moderatio и modestia — Plin. Pan., 2–3; 16), щедрость и доступность (ibid., 2; 33; 48), постоянное общение с друзьями, открытость и гласность его правления. Траяна можно постоянно наблюдать, он сдержан, храбр, деятелен, строг, но снисходителен (ibid., 3–4; 30; 83), лишен высокомерия, роскоши, распущенности и жестокости (ibid., 3).

Многие высказывания Плиния могут быть восприняты как пропаганда или лесть царедворца, но за ними вырисовывается совершенно определенная концепция власти. Выдающийся полководец, политик, человек, достигший всего собственными заслугами и волей богов, «работающий император», являющийся не монархом, сосредоточившим свое внимание на собственной власти, но действующим главой государства, реально руководящим его работой — таков был образ Траяна, и это был образ нового Цезаря и нового Августа.

Казалось, что спустя 150 лет после Юлия Цезаря и его диктатуры, Империя, созданная Августом, пережив гражданские войны 44–31 гг. до н. э. трудности кризиса 4–11 гг. н. э., репрессии Тиберия, Калигулы и Нерона, кризис 60-х гг. I в. до н. э., гражданскую войну 69 г. и репрессии Домициана, равно как и другие тяжелые утраты и поражения, наконец, пришла к идеалам Цезаря. Переосмысливается и его собственный образ, и Плутарх издает образ «нового Александра». Позже эту идею будет развивать Аппиан, подчеркивая идею выхода из губительного кризиса гражданских войн, а затем — Дион Кассий, создавший образ строителя новой цивилизации.

Принцепс и сенат приходят к согласию. Сенат готов подчиняться абсолютной власти императора при условии, что он будет проводить политику в интересах Империи и с уважением относиться к сенату, прекратит репрессии и будет одерживать военные победы. Сенат становится государственным советом, которым руководит принцепс. Императорская власть и внесенатский аппарат были достаточно сильны, чтобы вытеснить сенат и его администрацию из области управления, но, вместо этого, Траян органично соединял две администрации, имперскую и сенатскую. Время Траяна открыло эру «антониновского согласия», которая существовала на фоне прогрессирующего расцвета Империи.

Переписка Плиния и Траяна в бытность Плиния наместником Вифинии в 113–116 гг. н. э. показывает полновластие принцепса. Наместник согласовывает с императором даже такие вопросы, как отправка архитектора в Вифинию, строительство бани в Прусе, организация пожарной дружины и строительство водопровода в Никомедии, засыпка клоаки в городе Византии, перенесение городских касс, просроченные подорожные и т. п. (Plin. Epist., X, 2324; 29–30; 33–34; 39–40; 43–44; 45–46; 54–55; 9093). Усиление контроля центральной власти над провинциями могла быть и результатом возвращения Империи к курсу Цезаря и Августа.

При Антонинах, особенно при Траяне и Адриане, мы видим и другое: значительный рост старых городов, активное строительство новых, расширение муниципальной системы и возрождение местных органов власти, начиная от небольших деревень и заканчивая мегаполисами типа Карфагена, Александрии и Антиохии.

В Греции возрождается система региональных союзов, в числе которых были Дельфийская амфиктиония, Аргосский, Ахейский, Беотийский, Лаконский и другие союзы. Позже Адриан учредит Панэллинскую лигу, во Фракии Припонтийский союз городов появится при Траяне, а в малоазийских городах появляются региональные объединения во главе со жрецами императорского культа (азиархи, вифиниархи, галатиархи и др.). Традиционные структуры сохранялись и в западных провинциях (Испании, Галлии, Африке)[185].

Сенат пополнялся выходцами из провинций. Если при Домициане они составляли 15,8 % от общего числа сенаторов, то при Траяне их было уже 34,5 %, при Адриане — 36,1 %, а при Марке Аврелии — 63,7 %[186]. Примерно аналогичные процессы происходят в имперском аппарате. При Траяне растет число сенаторов из Испании, в сенате появляются греки и выходцы из восточных провинций.

Усиливается и внесенатский аппарат. Сенаторские посты передаются всадникам, префектам и прокураторам. Основная реформа совета принцепса и императорских канцелярий произойдет при Адриане, но эта реорганизация во многом опиралась на ситуацию, создавшуюся при Флавиях и Траяне. В городах появляются кураторы, а со 109 г. они появились даже в «свободных городах». Власти брали муниципии под контроль, и вплоть до кризиса III в. н. э. это было выгодно обеим сторонам.

Эпоха Траяна стала временем грандиозного строительства. Ее символом стал огромный Форум Траяна (300 х 185 м) с конной статуей императора, базиликой Траяна (120 х 60 м), библиотеками, храмом Траяна и рынком, а также с огромной колонной Траяна высотой в 39,3 м. Как полагает Г. И. Соколов: «Траян хотел подчеркнуть свое преклонение перед порядками доброй старой республики, особое внимание обратившей на постройки хозяйственного назначения и противопоставить себя Флавиям с их роскошью и помпезностью архитектурных форм»[187]. Форум Траяна начали строить в 107 г. и закончили в 111 г., а в 112 г. состоялось освящение (dedicatio).

Началось грандиозное строительство дорог, мостов и акведуков. Огромный мост через Дунай, мосты через реку Таг (Тахо) в Испании, мост в Августе Эмерите, Гардский мост в Южной Галлии дают представление об этом строительстве и грандиозных технических возможностях Империи[188]. Строится огромный акведук в Остии и другой, ведущий из Брангианского озера, множество складов и хозяйственных помещений.

В 108 г. началась большая реставрация дорог в Италии (Via Salaria, Via Flaminia, Via Latina, Via Puteolana), в 110 г. идет массовое строительство дорог на Балканском полуострове, в 100 г. в Кирене появилась дорога Кирена-Аполлония, еще одна дорога на Балканах, соединившая Перинф и Сердикку. В 108 г. появились гавани в Анконе, Таррацине и Адрии.

Строительство новых городов охватывало все новые и новые провинции, Паннонию, Рецию, Норик, Фракию, Германию, Мавретанию, что становилось огромным вкладом в развитие градостроительной программы Империи. В 100 г. появилась Ульпия Тамугади, в 104 г. — Ульпия Поэтовио, в 110 г. — Траянополь, Плотинополь, Августа Траяна и Маркианополь в Мезии, колонии Ульпия Оэска, Ульпия Ратиария, Ульпия Траяна, Сармизегетуза[189].

В 101 г. происходит расширение алиментарной системы, которая распространяется на всю Италию (Dio, 68. 5, 4; CIL XI, 1147; VI, 1492; XI, 1147; 4350), а для определения нуждающихся была создана комиссия из консуляров. Мальчики получали по 16, а девочки по 12 сестерциев. Позже эти программы продолжили и расширили Адриан и Антонин Пий.

«Правовая революция», начатая Цезарем, приобрела всеобщий характер именно сейчас, хотя этот процесс происходил все предыдущее время. Ценз 48 г. н. э., проведенный Клавдием, дал 5 984 072 человека (Tac. Ann., XI, 25), 1–2 млн из которых жили в провинциях. К середине I в. н. э. Галлия почти целиком получила римское гражданство, тогда же началось массовое предоставление гражданства в альпийских провинциях. К концу I в. н. э. во всех провинциях западной части Империи преобладало римское и латинское право, а во времена Траяна и Адриана наступила очередь греческих областей Империи, Греции и Малой Азии, что и вызвало «греческое возрождение», экономический, политический и культурный подъем греческого мира. Пик его пришелся на времена Адриана, однако уже при Траяне греки в большом количестве получали римское гражданство. Хотя жители Сирии и Египта получали римское гражданство главным образом при последних Антонинах и Северах, процесс также начинался при Траяне и Адриане. «Правовая революция» опоздала и здесь — огромная масса населения получила гражданстве уже в условиях начавшегося варварского нашествия 60–80-х гг. II в. н. э. Впрочем, пока что Империи предстояла, вероятно, лучшая эпоха в ее истории, а ее экономика и строительство никогда не приобретали столь высокого уровня и темпов развития. Апогея достигло и развитие торговли. Когда Траяна уже при его жизни и совершенно официально называли optimus princeps, эта оценка была вполне искренней. Гражданские войны, наконец, надолго ушли в прошлое.

В 113 г. Траян начал подготовку к новой большой войне, Парфянской. Еще в 106 г. римляне заняли Набатейскую Аравию, а еще ранее парфянский царь Пакор II (77–86 и 92–95 гг. н. э.) установил отношения о даками, а его преемник Ороз (Хозрой) (8990 и 108–127 гг. н. э.) попытался посадить на престол Армении своего брата Экседара. Противники Империи тоже готовились к активным действиям, однако разгром Дакии создал для Траяна явное преимущество.

В 114 г. Траян прибыл в Антиохию, сосредоточив здесь 10 полных легионов (IV Scythica, VI Ferrata, V Traiana, X Fretensis, XVI Flavia Firma, XII Fulminata, XII Prmigenia, III Cyraenaica, III Gallica, XIII Gemina) и вексилляции четырех других легионов (I Adiutrix, XI Claudia, XV Apollinia, XXX Ulpia)[190]. Это были практически все силы двух главных армий Империи, дунайской и восточной.

Хозрой предложил убрать Экседара из Армении и заменить его правителем, более приемлемым для императора, Партомазирисом, однако Траян был настроен на полный разгром Парфии. Весной 114 г. римская армия двинулась вдоль северного Евфрата, перешла реку и вторглась в Армению. В Сатале его встретили представители армянской знати, однако во время личной встречи царь был низложен, а Армения стала римской провинцией.

Перезимовав в Антиохии, Траян начал наступление в Парфии. Воспользовавшись отвлечением Хозроя на восточных границах его царства, император начал поход. В 115 г., перейдя Евфрат у Зевгмы, Траян занял северо-западную часть Месопотамии с городами Нисибис и Сингара. Местные правители переходили на его сторону. В начале 116 г. Траян занял Мидию Атропатену, сделав ее провинцией. Двумя колоннами армия шла на парфянскую столицу Ктесифон, а флот двигался по реке. Ктесифон и Селевкия были взяты, в руки римлян, попала парфянская казна. Траян дошел до Вавилона, и теперь Месопотамия была в руках римлян. Казалось, что план Цезаря наконец был реализован.

Тем не менее, парфяне перешли в ответное наступление. Коммуникации были перерезаны, и вскоре парфяне заняли Селевкию и Нисибис. Римляне отбили Селевкию, однако восстание перекинулось на Гатру. Главные силы парфян во главе с братом Хозроя Санатруком и его сыном Партомаспатом выступили против Траяна. Император признал Партомаспата царем Армении, а затем одержал победу над Санатруком. Впрочем, вскоре армия Траяна покинула Месопотамию, удержав только ее северную часть. Парфянский поход вызвал восстание в иудейской диаспоре, возможно, затронувшее и неиудейское население и охватившее Кипр, Кирену, Египет, Палестину и даже часть северной Африки. К лету 117 г. оно было подавлено, хотя окончательное подавление пришлось уже на правление Адриана (SHA. Hadr., 5, 3). Траян уехал в Рим, но умер в Киликии 7 августа 117 г.

Чаще всего поход Траяна воспринимается в историографии как неудача. Это верно в том смысле, что Парфия не была разгромлена, а поход принес Империи немалый людской и материальный ущерб[191]. И все же, война надолго изменила соотношение сил, а следующая война 161–165 гг. закончилась уже полным разгромом Парфии. Более того, серьезная угроза со стороны восточного противника исчезла вообще, возникнув только после образования Сасанидской державы в 228 г. н. э., причем, даже это гораздо более сильное и консолидированное государство создавало глобальную угрозу только тогда, когда персидские войны сопутствовали нашествиям с севера, а большое наступление германцев и других племен Центральной Европы и Подунавья началось лишь в 166–180 гг. Поход не особенно повредил репутации Траяна, в глазах жителей Империи война была победой, а Траян подтвердил свою репутацию лучшего принцепса и великого полководца, более, чем кто-либо приблизившегося к реализации плана Цезаря.

Преемник Траяна Адриан (117–138 гг.) немедленно прекратил войну, отказался от всех завоеваний Траяна и заключил мир с Хозроем. Армения стала независимой, а отношения с Парфией надолго стабилизировались (SHA. Hadr., 12, 9; 13, 8–9; 17, 10–11; 21, 8–14). Как и всегда при «неполной» победе, у этой политики были противники, и в самом начале правления были казнены четверо военачальников Траяна, консуляры А. Корнелий Пальма, Д. Публиций Цельс, Г. Авидий Нигрин и Лузий Квиет (SHA. Hadr., 7, 2; Xiph., 243). Вероятно, одной из причин этого конфликта (возможно, даже заговора) были и разногласия во внешней политике.

Адриан считал по-другому. Уже в 121–122 гг. в Британии, а затем и в Германии, на Дунае, в Африке и на востоке стала создаваться мощная система оборонительных сооружений (лимесов). Империя перешла к обороне. Тяжелые кризисы 44–31 гг. до н. э. и 4–11 гг. н. э., репрессии Тиберия, Калигулы и Нерона, кризис 60-х гг., гражданская война 69 г., тяжелые войны времен Флавиев не дали Империи Цезаря и Августа стать тем, чем она могла бы стать.

Тем не менее, результаты были действительно беспрецедентны. Более 40 лет (от 117 до 161 гг. н. э.) Империя не вела больших войн, гражданских войн не было с 69 по 193 гг., а отдельные восстания носили локальный характер. После восстания БарКохбы (132–136 гг.) не было серьезных восстаний в провинциях. Прекратились локальные конфликты: после войн Домициана с хаттами (88 г.) на Рейне не было больших войн вплоть до начала III в., а после походов Агриколы (80–90-е гг.) наступило затишье и в Британии.

Одной трагедии, ставшей наследием эпохи Нерона, все-таки не удалось избежать. Несколько деспотичных приказов Адриана, отданных им во время поездки в Иудею в 130–131 гг. вызвали грандиозное восстание. В 132–133 гг. повстанцы во главе с Симоном Бар-Кохбой и раввином Акибой изгнали римлян из страны и заняли Иерусалим, и только к 134 г., собрав огромные силы, Адриан жестоко подавил восстание. За время войны в Иудее погибли 580 000 человек, были разрушены 50 крепостей и 985 населенных пунктов (Xiph., 250). Оставшееся население расселилось по огромной Империи. Исчезли даже названия, Иудея стала называться Сирией-Палестиной, а Иерусалим — Элией Капитолиной. Антонин Пий (138–161 гг.) отменил запреты Адриана, разрешил иудеям возвращаться на родину и исполнять запрещенные культовые обряды. Иудаизм оставался religio licita, и власти пытались вести диалог с теми, кто остался, хотя было уже поздно.

Власть попыталась вести диалог и с христианами. Траян, продолжая преследование Домициана, рекомендует Плинию не верить ложным доносам, и не преследовать отрекшихся и скрывающих свою принадлежность к христианству, равно как и не выискивать тех, кто открыто не заявляет о своей принадлежности к вере (Plin. Epist., 94). Адриан, в ответ на требования апологетов, издал эдикт, предписывавший наказывать христиан за конкретные преступления, а не за принадлежность к сообществу, тогда как Антонин Пий, похоже, вообще прекратил преследования в государственном масштабе, что, однако, не означало отсутствие спонтанного террора «снизу»[192]. Впрочем, эта еще очень хрупкая перспектива примирения исчезла с началом кризиса 60–80-х гг. II в., открывшим полосу новых гонений.

Тем не менее, то, что было создано, стало одной из самых великих цивилизаций в мировой истории.

Границы Империи проходили по Рейну, Дунаю, Евфрату, западной границе Армении и северной границе Сахары. Ее площадь достигала 5 млн квадратных километров, и на ее территории расположены в настоящее время около 40 современных государств Европы, Азии и Африки. Население Империи достигало 50–80 млн человек, что примерно равнялось населению Империи Хань в Китае.

Рим стал духовным наследником древневосточных, греческой и эллинистических цивилизаций, и еще более древних цивилизаций Египта, Малой Азии, северной Африки и, как бы это ни парадоксально звучало, даже культур Финикии, Иудеи и Месопотамии, а также — культур Италии, Испании, Галлии, Британии и Подунавья, где он положил начало цивилизационному процессу.

Империя стала страной городов. В Италии времен Флавиев было не менее 1200 городов[193], а их общее количество достигло нескольких десятков тысяч[194]. В их числе были огромные мегаполисы с населением в сотни тысяч человек: Рим (1–1,5 млн), Карфаген (700 тысяч), Александрия и Антиохия (300–500 тысяч), Эфес (225 тысяч), Пергам (200 тысяч)[195]. Многие города имели население в десятки тысяч человек, хотя население большинства не превышало нескольких тысяч.

Римляне поддерживали городскую жизнь везде, где они могли, и строили города там, где их не было (в Испании, Британии, Галлии, Германии и Подунавье). Римскую основу имеют почти все большие города Западной Европы: почти все города Италии, Париж, Арль, Лион, Марсель, Тулуза, и многие другие города Франции, Бонн, Кельн, Майнц, Страсбург и ряд других городов Германии, многие европейские столицы — Лондон (Лондиний), Вена (Виндобонна), Будапешт (Аквинк), Белград (Сингидун), София (Сердикка), многие города Испании (Малага, Валенсия, Картахена, Барселона). Сохранялись практически все города Греции и эллинистического востока (Афины, Коринф, Фессалоникия, Эфес, Милет, Смирна, Антиохия, Александрия Египетская). Римская цивилизация была связана с иранскими (Парфия, Персия, Бактрия) цивилизациями, Индией и Китаем.

Эллинистические города были городами с правильной планировкой, агорой, храмами, театрами, гимнасиями, в римских городах строили форум, амфитеатр, термы, базилики, центральные улицы, украшенные колоннадами коринфских, ионийских и дорических колонн. Городские центры соединялись сетью дорог длиной в 150 000 километров и не менее протяженными морскими и речными коммуникациями. Путешествие из Италии в любую точку Империи занимало несколько недель, из Испании в Сирию — около двух месяцев, из Британии в Адриатику около месяца. Везде шло строительство, его прогресс заметен не только в гигантских постройках типа Колизея и Форума Траяна, Пантеона или Мавзолея Адриана, но и в огромном числе небольших дорог, мостов и каменных зданий. При всех своих проблемах, Римская Империя, несомненно, была одним из самых социально ориентированных обществ древнего мира.

Рим эпохи Империи I–II вв. н. э. достиг небывалого ранее развития ремесла, а для II в. н. э. мы видим максимальный рост численности ремесленных мастерских, количества людей, занятых разными ремеслами, скачок развития техники, качественное улучшение промышленного производства и разделения труда, очень высокое качество товаров.

Ремесленное производство, видимо, достигло технологического, научного и производственного уровня производства в XVI–XVII вв. В Лондоне XVI в. мы видим примерно 100 разных профессий, в Риме I–II вв. н. э. их (по очень неполным данным) было не менее 160. Империя построила сотни городов, тысячи километров дорог, создала эффективное сельское хозяйство, наладила массовое производство керамики, построила тысячи военных и грузовых судов, добыла десятки тысяч тонн различных металлов (от железа и меди до золота и серебра). При всех социальных конфликтах, демонстративном богатстве, ужасающей бедности, пожарах, наводнениях и эпидемиях, городской антисанитарии и неустроенности, большинство жителей могли обеспечить себе приемлемый уровень жизни. Мировое господство Рима обеспечивали не только и не столько римские армии и бюрократия (которые тоже нельзя недооценивать), сколько римская техника, культура и уровень жизни. Даже после разрушительного кризиса III в. н. э. Империя оставалась недостижимым идеалом для будущих поколений.

Империя стала интернациональной, объединяя народы с разной исторической судьбой, уровнем развития, национальными и культурными традициями. При всех своих проблемах, в ней уживались италики и греки, британцы и жители Африки, сирийцы и египтяне, арабы и евреи. Их объединяли армия, унифицированное управление, дорожная сеть и торговля, а важнейшим фактором единства была система римского гражданства. Граждане Италии были не только подданными огромной сверхдержавы, но и жителями своей «малой родины». Митреумы находят даже в Британии, на Ниле стояли изображения кельтских и африканских бегов, в Италии и Греции поклонялись Изиде, Кибеле и Анахите.

Империей управляла интернациональная бюрократия. Ко II в. н. э. большую часть армии составляли уроженцы ближайших провинций. Сенат времен Антонинов на 50–60 % состоял из жителей провинций, примерно поровну, западных и восточных. То же самое относилось к внесенатской администрации, а когда большинство жителей провинции становились римскими или латинскими гражданами, это означало, что власти должны были перестраивать провинциальную политику и считаться с мнением провинциальных и муниципальных властей и вообще жителей страны, а многие провинциалы шли в сенат, чтобы защитить интересы своих провинций и городов.

Успех Антонинов часто объясняется удачным балансом между Империей и ее макро- и микроструктурами. Империя защищала провинции, города, деревни, имения, сальтусы от больших и малых войн, кризисов и восстаний, поддерживала их при стихийных бедствиях, а они поддерживали ее единство. При всем различии, Рим оставался Городом с большой буквы, самым большим мегаполисом, местом пребывания императора, сената и верхушки администрации, центром информации, законодателем мод и эталоном города.

Внутренние проблемы, конечно, существовали. Отмечается различие между городом и деревней, проблемы рабства и колоната, сложности в отношениях между императором и сенатом, сенатом и императорским аппаратом, естественно, сохранялись противоречия между богатыми и бедными, противоречия социальные, национальные и региональные. Тем не менее, изнутри система была неуязвима, и даже такое большое восстание как восстание Бар-Кохбы (132–135 гг.) не угрожало ее существованию. Война с Парфией (161–165 гг.) показала, что Империя стала сильнее, чем ее восточный сосед. Опасность была на севере, и только после Маркоманнской войны (166–180 гг.) начал разрушаться еще не до конца окрепший баланс.

После убийства Домициана (96 г.) и особенно после того, как новые силы ощутили уверенность в победе, началось восстановление Империи на новом уровне. Надо было вернуть «эпоху согласия» и великое прошлое Рима. Завоевательные кампании, развитие экономики, установление баланса в отношениях с сенатом — все это шло рядом с великой задачей восстановления новой культуры великой Империи, когда ее взяли на себя ведущие философы и писатели. Трудно сказать, в какой степени это возрождение происходило по единому плану, но можно отметить, что все крупнейшие авторы «траяновского возрождения» пользовались личной поддержкой императора. Каждый взял на себя важную область идейных отношений. Эпиктет создавал новую философию Империи, примиряя власть со стоической доктриной, так долго бывшей знаменем оппозиции. Плиний — новую идеологию собственного принципата Траяна, Тацит давал оценку предыдущей истории Принципата от смерти Августа (14 г.) до смерти Домициана (96 г.), анализируя ошибки и неудачи того времени, чтобы распрощаться с ними навсегда, а Дион Хризостом и Плутарх, а затем и другие ученые и писатели, должны были подготовить общество к окончательному слиянию греческого и восточного миров. Вставала и еще одна проблема — необходимость создать образ того, с чего все началось, т. е. образ гражданских войн I в. до н. э. примирить Мария и Суллу, Цезаря и Помпея, отдать должное Цицерону, Катону и Бруту, при этом не погрешив против исторической истины.

Итогом стало создание произведений, ставших «лицом» римской культуры, в той же степени, каковыми ранее стали труды Цицерона и Варрона, Вергилия и Ливия, Сенеки и Лукана. Цель была достигнута, и многие поколения познакомились с культурой великой Империи по сочинениям Тацита, Плутарха и Флавия Арриана.

К концу I в. до н. э. стоицизм стал безусловно доминирующим течением в кругах римской знати. Этот стоицизм был специфически римским, созданным на основе римской консервативной идеологии. Это слияние породило Брута и Катона, позже перешло в традицию Тразеи Пета и Бареи Сорана, Гельвидия Приска и Музония Руфа, а также — в более умеренную традицию Цицерона и Сенеки. Августу почти удалось примирить эти традиции, но после Тиберия, Калигулы, Нерона и Домициана этот хрупкий мир был почти полностью разрушен. Это означало не только фронду и молчаливый протест, но и заговоры, мятежи и гражданские войны, противостояние императорских функционеров и сенатского «большинства»[196]. Примечательно, что принципат так и не создал своей идеологии, приступив к этому только теперь. Цезарь и Август сделали первые шаги, но после I в. н. э. все надо было создавать заново.

Тразея Пет, Барея Соран и Сенека стали жертвами Нерона, Веспасиан буквально против своей воли казнил Гельвидия Приска (Suet. Vesp., 13–15), а репрессии Домициана снова обрушились на стоическую оппозицию (Plin. Epist., III, 11, 3; Suet. Dom., 10, 4). Среди изгнанных были Эпиктет и Дион Хризостом. Нерва вернул всех уцелевших изгнанников (Plin. Epist., I, 5, 15; IV, 22, 2; 13–17; VII, 19), но, видимо, только при Траяне они могли чувствовать себя спокойно. Теперь их защищали Траян и его окружение, в числе которых был и близкий к стоикам Плиний.

Эпиктет (ок. 50–130 гг.) был рабом некоего Эпафродита, затем стал вольноотпущенником и всю жизнь занимался преподаванием. Как и Сократ, Эпиктет не написал ни строчки, а его труды известны по записям учеников. При Флавиях Эпиктет отправился в изгнание, но был возвращен Траяном и стал очень популярным среди знати, а между 112 и 116 гг. его учеником был Кв. Эппий Флавий Арриан, написавший два сочинения, «Беседы Эпиктета» и «Руководство по учению Эпиктета». В 121–124 гг. он был консуляром и позже написал свой главный труд, «Поход Александра» в семи книгах, а образ Траяна как нового Александра и идея сопоставления Александра и Цезаря становится стержневой идеей новой эпохи. Эту идею будут развивать Плутарх и Аппиан (Plut. Alex., 1; App. B. C., I, 149–154), а Рим Траяна особенно ощущал паралеллизм ситуации, когда великий план Александра был сорван борьбой диадохов, а план Цезаря не удался из-за гражданских войн 44–31 гг. и последующей политики Юлиев-Клавдиев. Арриан также написал недошедшие до нас «Историю диадохов», «Историю Индии» и «Историю парфян».

Эпиктет считал, что миром управляет мировой разум, изменить общий порядок вещей и людскую природу невозможно, и задача философа жить так, чтобы быть действительно свободным. Во многом Эпиктет повторял идеи Сенеки, но у него присутствует новое качество, и он уже не проповедует уход от общественной жизни. Человек — часть целого, гражданин своего государства и должен исходить из блага целого. Каждый человек имеет свое призвание, и, если он поставлен на какое-либо место, он должен честно и последовательно выполнять свой долг (Epict. Convers., I, 9, 2–5; II, 5; 23; 10, 1418; III, 24; 98–102; также — I, 12, 7–19; 29, 9–14; IV, 7, 33–40; 46; 150).

Стоицизм стал основой новой идеологии и почвой для идейного примирения императора и сената, «цезаризма» и «катонизма», а в конце эпохи Антонинов императором станет выдающийся философ-стоик Марк Аврелий.

Дион Хризостом («Златоуст») (40 — ок. 120 гг.) родился в Прусе в Вифинии, был профессиональным ритором и много ездил с речами по греческим городам, а затем отправился в Рим и начал заниматься философией, став учеником Музония Руфа. В 82 г. Домициан удалил его из Рима, а в 96 г. после долгих странствий Дион вернулся в столицу и произносил речи, прямо адресованные Траяну (речи I, IV, VI) и именуемые «речами о царской власти». Всего известны 78 речей. Многие из них выдержаны в духе традиционной риторики, другие посвящены отношениям между городами Вифинии (речи 38–57). Для Диона Хризостома разум — это единственное прочное и нерушимое основание общности и справедливости (Dio Chrys. Orat., XXXV, 29–32), а космос — это воплощение блага и мудрости, который движется благодаря правящему началу, доброй судьбе, справедливости и предусмотрительности, приобщая нас к общим законам и делая членами единой политии, управляемой единым законом. Он проповедовал умеренную справедливую жизнь, призывал презирать богатство и почести и считал, что только так они сделают мир великим и могущественным (Ibid., XIII, 31–37).

В «царских речах» создается образ идеального монарха, который должен чтить богов, заботиться о людях и уважать наиболее достойных, помня, что он властвует над такими же людьми, как и он сам. Он должен быть готов к войне, но предпочитать мир, быть мужественным и справедливым, нести ответственность за людей. Ему противопоставлен тиран, держащий народ в страхе, не терпящий свободной речи и подозревающий всех. Происходит слияние двух концепций власти, римской идеи «республиканского» принципата и греческо-эллинистической идеи «доброго царя», правящего на благо подданных и имеющего законные основания для своей власти[197].

Впрочем, стоические идеи были слишком глобальны, а Риму требовалась своя, римская реальность. Одним из главных ее создателей стал Плиний Младший (61/2–113/4 гг. до н. э.), племянник Плиния Старшего и один из ближайших друзей Траяна. Окончив риторическую школу, в которой преподавал знаменитый Квинтиллиан, он начал выступать в суде и прошел весь cursus honorum от квестора до консула, став консулом-суффектом 100 г. Плиний был близок к кругу Тразеи Пета и Гельвидия Приска и сам вполне мог стать жертвой Домициана. При Траяне Плиний стал близким другом императора и консуляром, а в 111–112 гг. (или в 112–113 гг.) — легатом в Вифинии с особыми полномочиями.

В 100 г. Плиний пишет свой знаменитый «Панегирик», формально-благодарственную речь о получении консульства, превратившийся в манифест сенатских кругов (см. выше). Говоря о Плинии, остается лишь повторить его основные идеи. Плиний считает этот выбор выбором самого достойного человека, знаменитого полководца, восстановившего дисциплину в армии, сумевшего добиться успехов в финансовой и провинциальной политике, «работающего императора», который, будучи наделен огромными полномочиями и властью, является «первым среди равных», помня, что правит людьми и правит по закону, лишен распущенности и жестокости, запрещает славословия в свой адрес и соблюдает республиканские традиции (Plin. Pan., 2–4; 18–20; 36; 41–43; 48; 61; 65; 76–77; 80; 83). Дион Хризостом создавал образ «доброго монарха», Плиний — образ «работающего монарха», успешно управлявшего огромным аппаратом Империи.

П. Корнелий Тацит (ок. 55–120 гг.) выполнил, быть может, еще более сложную задачу, создав картину периода между смертью Августа и приходом к власти Нервы (96 г.). Тацит родился во всаднической семье, видимо, галльского происхождения, прошел cursus honorum при Флавиях и стал претором 88 г. Его консульство пришлось на переломный 97 г., когда Нерва сумел отстоять свою власть. При Траяне он был высокопоставленным сенатором, а в 113 г. в разгар подготовки к восточному походу получил назначение в качестве проконсула Азии. Как справедливо отмечает Г. С. Кнабе, Тацит был очень высокопоставленным лицом, входившим в самый близкий круг императора наряду с Вергинием Руфом, Лицинием Сурой, Глитием Агриколой, Аннием Вером, Нератием Приском, Яволеном Приском и Цельсом Полемианом[198].

Принимая хронологию Г. С. Кнабе, можно предположить, что «Агрикола» был написан в 97/98 гг., «Германия» в 98 г., «Истории» в 101–109 гг., а «Анналы» в самом конце жизни.

«Диалог об ораторах» касается крайне важной темы красноречия и его упадка, но явно выходит за пределы данной темы. Один из его участников, Марк Апр, доказывает преимущества жизни судебного оратора, находящегося в гуще современной жизни и имеющего власть, деньги и почести. Ответ поэта Куриация Матерна подвергает сомнению доводы Апра, в котором легко узнается оратор домициановского времени. Жизнь таких людей не только аморальна, но и опасна, а человек, живущий нынешним моментом, постоянно от него и зависит. Сам Матерн, разочарованный в общественной жизни, мечтает уйти от нее и заняться поэзией, уже ставшей символом ухода от активной политики в мир вечного и прекрасного.

Вероятно, в этом произведении и проявляется диалектика, которую отмечает Г. С. Кнабе[199]. Апр глубоко антипатичен автору, и моральная правда остается на стороне Матерна, однако и его позиция неприемлема, поскольку она означает отказ от государственной жизни. Империя отказывалась как от принципатов Тиберия, Калигулы, Нерона и Домициана, так и от позиции Лукана, Сенеки и Тразеи Пета, более привлекательной, но столь же далекой от реальности.

Собеседники переходят к более общей теме. На сей раз оппонентом Апра становится Випстан Мессала (Tac. De orat., 25–29). Мнение Апра, что современное красноречие стоит на том же уровне, что и древнее, не разделяют ни собеседники Апра, ни сам Тацит. Общий вывод достаточно ясен и был сформулирован еще Квинтиллианом — время Цицерона было эпохой непревзойденного расцвета красноречия и по сути, и по форме, поскольку в нем было главное, ответственность человека, преданного интересам государства. В годы республики нравственность оратора, его искусство и нормы общественной жизни «образовывали единство, утрата которого составляет главную, характеристику флавианской эпохи»[200].

Тем не менее, вывод Мессалы (и самого Тацита) звучит неожиданно. «Красноречие — дитя своеволия, которое неразумно называют свободой» (ibid., 40) и великое ораторское искусство процветало во времена борьбы, смуты и гражданской войны, тогда как pax Romana, конечно, привел к упадку красноречия, но и принес мир и нормальную жизнь, и Тацит, в общем, выбирает последнее. Эта идея будет развиваться и далее, и это сочинение, очень глубокое по сути, часто относят не к началу его творческой жизни, а к 101–106 гг. н. э.[201]

В 97–98 гг. Тацит пишет «Агриколу», жизнеописание своего покойного тестя Гнея Юлия Агриколы, крупного полководца и политика, командовавшего римской армией в Британии в 77–84 гг. Его герой — воплощение традиционных римских добродетелей, а более половины биографии посвящено описанию войн в Британии. Умный, скромный и честный Агрикола, желающий служить обществу и Империи, противопоставлен жестокому, лицемерному и трусливому тирану Домициану и, хотя моральную победу одерживает Агрикола, в реальной жизни побеждает Домициан. Впрочем, приход Траяна привел к власти именно таких людей, как Агрикола, и написанное в 97 г. сочинение, возможно, выражает и надежду на будущее.

Сразу после «Агриколы» появился трактат «Германия», содержащий подробное описание нравов и быта германцев. Трактат делится на две части: общее описание нравов германцев (Tac. Ann., I, 44) и рассказ об отдельных племенах (ibid., 44ff.). Появление этого труда не удивительно: германцы были главным противником Рима, начиная с Галльских войн Цезаря (58–51 гг. до н. э.) и до времени самого Тацита, а в 96–98 гг. Траян был наместником Верхней Германии.

Тацит четко противопоставляет цивилизацию и варварство. В сочинении Тацита, как отмечает Г. С. Кнабе, «Германия и Рим выступают как враги, ведущие между собой ожесточенные войны»[202]. Это уже вековая борьба, переставшая быть военным конфликтом или кампанией — речь идет о противостоянии двух взаимоисключающих укладов жизни, где столкнулись римский imperium (ibid., 33) и Germanorum libertas (ibid., 37), хаос местнических интересов и эгоистического своеволия[203]. Позиция очевидна, и цель Тацита — показать сильные и слабые стороны противника.

У германцев есть сильные стороны — они не ограничивают число детей, у них простая пища, простой и здоровый образ жизни, более высокая ответственность, более крепкие семьи, редкие прелюбодеяния и большая физическая сила[204]. Тацит намечает параллели: богатство и бедность, и «мир» и «свобода». «Германская скудость, — продолжает Г. С. Кнабе, — есть одновременно и плюс и минус, зло и благо, и римское изобилие представляют собой зеркально перевернутую систему — те же категории, но с обратным знаком: благо и зло, плюс и минус»[205].

Однако, Тацит и не ставит вопрос о выборе. Варварство — это враг, его надо понять, чтобы вести с ним борьбу, и, отдавая дань идеализации «примитивных» обществ и осуждению благ цивилизации, Тацит всегда остается на стороне последней.

Германцы бедны: убогие хижины, грязь, примитивный уклад (Tac. Germ., 5; 17; 20; 24–27), исполненная суеверий мрачная религия с ее бесчеловечностью и давящим личность страхом, жуткие таинства варварских обрядов (ibid., 39) — такова характеристика этого общества, которое противостоит Риму. Другая черта германцев — это отсутствие развитой государственности, когда цари и вожди не имеют подлинной власти, а германская libertas (ibid., 11; 20) выражается в отсутствии общественной дисциплины и ответственности перед обществом. Быт анархичен, полон постоянных ссор, пьянства, бесконечных междоусобиц и ненависти друг к другу (ibid., 23; 30).

Эта анархичная свобода имеет своей оборотной стороной покорность тирании. Ее меньше у племен, близких к римским территориям (хатты, маркоманны, квады) и больше у отдаленных племен (лугии, готоны, свионы и др.) (Tac. Germ., 42; 44–45). Низкий уровень жизни, анархия, постоянная война, тирания — таков образ варварского мира, и Тацит осознает, что победа варваров принесет с собой жуткие последствия, гораздо худшие, чем ужасы правления Нерона, Тиберия, Калигулы и Домициана.

В последние десятилетия жизни Тацит пишет итоговые произведения, «Историю» и «Анналы». В более ранней «Истории» он описывает историю гражданской войны 68–69 гг. н. э. и правление Флавиев до гибели Домициана (69–96 гг. н. э.), а затем, очевидно осознав, что понять это время без понимания предыдущей эпохи Юлиев-Клавдиев (14–68 гг. н. э.) невозможно, он пишет «Анналы».

Мы располагаем лишь частью этих трудов, от «Истории» сохранились книги 1–5 и часть книги 6 (события 69–70 гг.), а от «Анналов» — книги 1–6 (принципат Тиберия) и книги 11–16 (конец принципата Клавдия и правление Нерона — 4766 гг.). В «Анналах» утрачены книги 7–10 (правление Калигулы и часть принципата Клавдия), книга 5 (заговор Сеяна и террор 31 г.) и, возможно, последние годы правления Нерона (так и неясно, дописал ли Тацит свой труд до 68 г. и если дописал, то почему этот конец не сохранился).

В этих произведениях Тацита развиваются все идеи, намеченные в его «малых» произведениях: проблемы «мира» и «свободы», варварства и цивилизации, личности и общества. Все это дано на широчайшем историческом фоне: события в Риме, жизнь провинций, большие и малые войны и, наконец, мастерски описанная гражданская война 69 г.

Разные оценки труда Тацита детально разобраны в исследованиях Г. С. Кнабе: Тацит оказывается и «наставником государей», и яростным противником императорской тирании, и историком-моралистом, стоящим над партийной борьбой, и защитником республиканских свобод. Его считали автором политического памфлета, историком позитивистского плана, вынужденным сторонником принципата — таков лишь весьма неполный перечень различных оценок творчества этого великого историка[206].

Возможно и еще одно толкование. Высокопоставленный представитель траяновской элиты, Тацит, несомненно, был абсолютно лоялен и к Империи, и к императорской власти, и к самому Траяну, а потому ему была доверена ответственная роль человека, который мог дать полную, исчерпывающую оценку предшествующего почти столетнего периода, столь важного для того времени, в которое он жил, и осмелиться сказать то, что не могли и не решались сказать другие (Tac. Ann., I, 30). Тацит должен был стать для Империи I–II вв. н. э. тем, чем стал Ливий для истории республики, ему предстояло обобщить всю предшествующую традицию, в том числе, и оппозиционную, и дать оценку эпохе, сыгравшей столь роковую роль в истории Империи. Тацитовские образы, равно как и вся его концепция, часто подвергались критике в современной историографии, временами, быть может, и вполне обоснованной, однако в самой античной историографии этого не было. Светоний, Дион Кассий и бревиаторы IV в. н. э. никогда не пытались реабилитировать ни Калигулу, ни Нерона, все они не любили Тиберия и сдержанно относились к Клавдию, а Тацит навсегда заслужил репутацию великого историка, которого римляне считали непогрешимым.

Центральной темой больших сочинений Тацита оказывается тема императора и сената, имперской политики и республиканской традиции. Образы императоров у Тацита — одни из самых ярких в римской литературе — волевой, жестокий и лицемерный Тиберий, глупый и безвольный Клавдий и, наконец, жуткий образ тирана Нерона, виновного и в пожаре Рима, и в репрессиях, и в гражданской войне. Вероятно, к этим образам можно было бы добавить Калигулу и Домициана, но у нас нет тацитовских описаний их правлений.

Сильнейшие инвективы против императоров привели к весьма распространенной точке зрения о республиканизме Тацита или, по крайней мере, о его оппозиционности принципату, однако его отношение к республике очень сложно. Для него это — далекое прошлое, а сама республика ассоциируется не только с древними добродетелями и победами, но и с гражданскими войнами, а потому принципат остается единственным выходом из создавшегося положения.

Тацит уважает сенатские традиции, но реальный сенат с его взаимным соперничеством, сервилизмом, лестью, трусостью, беспомощностью и доносительством не вызывает его сочувствия. Он явно сочувствует оппозиции, как активной (участники заговора Пизона), так и пассивной (стоики), равно как и невиновным жертвам режима, однако и они не являются его настоящими героями.

Более реальной альтернативой являются представители «третьей силы»[207], скромные, незаметные и честные люди типа Агриколы, работающие на Империю, ведущие ее войны и управляющие ее провинциями. Ему явно симпатичны правители типа Веспасиана, Тита и, конечно, Нервы и Траяна, сумевших соединить казалось бы невозможное, «принципат и свободу» (principatum et libertatem — Agr., 3) и тогда уйдут в прошлое и императоры-тираны с их репрессивным аппаратом, и их жертвы, а оппозиция будет сотрудничать с властью, как это уже делали философы-стоики.

Тацит писал о принципате I в. н. э. «всю правду», которая была настолько неприглядна, что его сочли противником принципата, каковым он не был, однако, как и Эпиктет, и его друг Плиний, он создавал (пусть «от противного») идеологию новой Империи, оставляя в прошлом правителей I в. н. э. Плиний это понимал: «Предсказываю — и предчувствие меня не обманывает, что исторические сочинения твои будут бессмертны» (Plin. Epist., VII, 37, 4).

В судьбе Плутарха, как бы это ни парадоксально звучало, есть много общего с Тацитом, а их труды, каждый по-своему, стали вершиной творчества своего времени.

Плутарх (46–120 гг. н. э.) был родом из беотийского города Херонеи. Будучи греком, он не мог рассчитывать на столь блестящую карьеру, как Тацит или Плиний, а его жизнь была спокойнее, чем жизнь Эпиктета и Диона Хризостома. Впрочем, он тоже происходил из состоятельной семьи, получил прекрасное образование в Афинах и Александрии и бывал в Риме, однако его жизнь была связана с Грецией. Плутарх был поклонником Сократа и Платона, читал лекции по философии и занимал высокие должности в своем родном городе и в Беотии.

Т. Моммзен назвал его «одним из самых обаятельных и начитанных, и, в то же время одним из самых популярных писателей Греции»[208]. «Он не пожелал по обычаю даровитых греков, — писал Т. Моммзен, — поступать на государственную службу или избрать профессорскую карьеру и остался верен своей родине, наслаждаясь вместе с любимой женой и детьми в кругу друзей мирной домашней жизнью в прекраснейшем смысле слова, довольствуясь теми должностями и почестями, которые могла предложить ему родная Беотия и пользуясь своим скромным наследственным состоянием»[209]. «В этом гражданине, — продолжает выдающийся немецкий историк, — мы видим образец истинного эллина в противоположность всем лишь эллинизированным людям; эллинизм такого рода был невозможен ни в Смирне, ни в Антиохии, он так же сросся с почвой Эллады, как мед Гимета»[210]. Вероятно, этот дух коренного эллинства, сочетавшийся с глубоким местным патриотизмом, и роднит его с Тацитом, столь же полно выразившим римскую сторону этой культуры.

Жизнь Плутарха, похоже, была столь же спокойна, как и жизнь Греции его времени. После войн 40–30-х гг. I в. до н. э., страна, наконец, получила долгий период мира. Возрождались Коринф и Афины, Дельфы и Платеи. При Августе общим центром новой провинции Ахайя стала Дельфийская амфиктиония с центром в Аргосе. Росло уважение к Панэллинскому союзу, возрожденному Адрианом. Греция не боялась ни внешних войн, ни вражеских вторжений, ни гражданской войны, ее не затронул даже кризис 60-х гг. I в. до н. э., а визит Нерона в 66 г. н. э. носил вполне мирный характер и завершился «освобождением» Греции от налогов, что, правда, было отменено Веспасианом в 73 г. (Suet. Vesp., 2), однако и это не особенно ухудшило общее положение. Возрождалась экономика, сохранялись культурные связи. Уже при Флавиях готовилось массовое предоставление грекам римского гражданства. Входит в моду все греческое (от одежды до памятников искусства), выдвигается лозунг возврата к великому прошлому. Греция выходит из кризиса и постепенно начинается подъем всех стран эллинистического Востока, вначале в Малой Азии, а затем и в Сирии и Египте.

Плутарх очень много писал и, вероятно, значительная часть его «Моралий» была создана в этот, более ранний период. Каталог сочинений Плутарха, составленный его сыном Ламприем, насчитывает 227 сочинений, большинство которых — его так называемые ’Ηθικά («Моралии»). Это была, в известной степени, «литература будущего», такие же сборники будут составлять авторы II — начала III в. н. э., Клавдий Элиан, Авл Геллий, Афиней, а затем — Макробий и Марциан Капелла. Автор, выдающийся своей эрудицией, старался передать читателю все известные ему знания в самых разных областях.

«Моралии» Плутарха носят историко-антикварный и литературно-исторический характер, многие из них касаются философии, политики, религии. Плутарх был приверженцем философии Платона. Он также писал о морали, семейной жизни, о физике, риторике и медицине. Формой произведений были диалоги, трактаты, послания, новеллы.

Небольшой выборочный перечень этих трудов может передать круг интересов и знаний Плутарха.

Это «Пир семи мудрецов», «Пиршественные исследования», «О демоне (6aip6viov) Сократа», «О музыке», «О душевном спокойствии», «О позднем возмездии божества», «О воспитании», «О том, как молодому человеку надо читать поэтические произведения», «Об Озирисе и Изиде». Много трактатов посвящены семье («О любви к детям», «Брачные наставления»), государству («Политические наставления», «О счастье афинян», «О счастье римлян»), литературе и истории («О злонравии Геродота», «Сравнение Аристофана и Менандра») и др. Многие исследователи творчества Плутарха отмечают гуманизм, доброжелательность, мягкость и миролюбие, свойственные и его характеру, и его мировоззрению.

Вероятно, если бы не эпоха Траяна, Плутарх оставался бы известен главным образом, своим современникам, грекам, римлянам и ученым своего времени, но, как и Плиния и Тацита, его востребовало время перемен. Детали мало известны, вероятно, он получил доступ ко двору через одного из своих покровителей, Г. Сосия Сенециона, консула 99 и 107 гг., зятя еще более знаменитого Секста Юлия Фронтина, консула 74, 97 и 100 гг. и автора книг «О военных хитростях» («Стратегемы») и «Об акведуках». Сенецион был близким другом Траяна и Плиния, и посвящение нескольких биографий Сенециону, возможно, говорит о том, что идея «Сравнительных жизнеописаний» была одобрена на самом высшем уровне.

Есть сведения, что Траян пригласил Плутарха ко двору и поручил ему обучение своего двоюродного племянника, будущего императора Адриана, который стал править со 117 г. н. э. Также есть сведения, что Траян дал Плутарху ранг консуляра и отдал приказ всем властям Иллирии сообразовываться с его мнением и оказывать всяческое содействие. Он также стал главным жрецом Аполлона в Дельфах и прокуратором Ахайи и умер около 120 г. н. э. Эти сведения иногда подвергают сомнению, но близость Плутарха к императору, похоже, весьма вероятна, а написанные в это время «Сравнительные жизнеописания» были определенным «социальным заказом» власти. Говоря об этом труде, нам придется повторить ряд уже высказанных положений.

Плутарх ставил несколько целей. Первая вполне очевидна. Предполагалось новое, более тесное сближение уже романизированных западных провинций с Грецией и Малой Азией, а потому нужно было показать римлянам, что Греция — это цивилизация с великим прошлым, а грекам — что Рим — это цивилизация с великим настоящим. Плутарх шел по стопам Полибия, Посидония. Диодора, Дионисия Галикарнасского и других авторов, взяв за основу биографии наиболее значительных военных и политических деятелей Рима, причем, выбор биографического жанра был вызван тем, что он был гораздо более популярен и мог привлечь значительно большее число читателей. Вместе с тем, передать идею близости цивилизаций через личность было гораздо более действенным и наглядным. Наконец, подобный подход, как это было выражено в знаменитой фразе об Александре Великом (Plut. Alex., 1), позволял избавить автора от излишней скрупулезности и полноты при передаче фактов и более глубоко выразить идею, заложенную в этом сочинении.

Фраза в начале биографии Александра, вероятно, имеет еще один смысл. Все предшественники Плутарха (от Геродота и Фукидида до Иосифа Флавия и Тацита) писали о войнах и политической борьбе. Плутарху тоже пришлось писать о войнах, но как «человек мира», он ставил своей задачей сближение людей и цивилизаций, а не демонстрацию их противостояния и взаимоуничтожения. Наконец (и эту цель мы увидим уже при рассмотрении биографий), Плутарх ставил рядом людей, которые в жизни были весьма далеки друг от друга, а зачастую становились смертельными врагами.

В отношении Греции это была борьба Афин и Спарты в V–IV вв. до н. э. Афинская традиция представлена у него Тесеем, Солоном, Фемистоклом, Аристидом, Кимоном, Периклом, Никием и Алкивиадом, а затем — Демосфеном и Фокионом; спартанская — Ликургом, Агесилаем, Агисом и Клеоменом. Из 24 биографий 14 относятся к этому афино-спартанскому циклу. Для Рима это — биографии выдающихся деятелей эпохи гражданских войн (от Гракхов до Марка Антония), которые численно превосходят все остальные (13 из 23). Оба эти кризиса Плутарх считал самыми тяжелыми переломными эпохами в истории обоих народов и также, как и в случае с элегиями Августовского форума, хотел если не примирить Перикла и Лисандра или Цезаря и Помпея, то, по крайней мере, поставить их рядом.

Плутарха часто упрекают в отсутствии критики источников и находят у него множество ошибок и внутренних противоречий. Все это видно любому исследователю Плутарха, но его «некритический» подход не следует преувеличивать.

Список источников Плутарха очень внушителен, тем более, что очень часто, как и другие античные авторы, он не называет их по имени. Кроме уже указанных знаменитых историков, назовем некоторых других авторов, цитируемых Плутархом, а рассмотрение указателя к изданию этого автора демонстрирует нам целую литературу, которая начинается с Гомера и Гесиода. Поэзия Архилоха, Алкея, Алкмана, Мимнерма, Семонида Кеосского, сочинения логографов Харона из Лампсака, Гекатея Милетского и Гелланика Лесбосского и аттидографов Андротиона и Филохора, комедии Аристофана, Кратина, Менандра, басни Эзопа, трагедии Эсхила, Софокла и Еврипида, медицинский корпус Гиппократа, труды Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Эфора, Феопомпа, Иеронима Кардийского, Клитарха, Филиста, Тимея, сочинения ораторов Андокида, Антифонта, Ликурга, Исея, Демосфена, Эсхина — таков лишь очень неполный список источников Плутарха. Помимо известной нам традиции источников; встречаются менее известные имена Антигена, Аполлодора, Диокла с Пепаретоса, Иона Хиосского, Гермиппа, Сосибия, Миртила, Филокла. Мы видим у него философские труды Платона и Аристотеля, сочинения софистов Гиппия и Протагора, Феофраста и Диогена, Зенона из Кития и Деметрия Фалерского, труды Панэтия, сочинения авторов эпохи Александра (Каллисфена, Птолемея и Аристобула), мемуары Арата Сикионского.

Не менее полно представлены римские авторы, речи, трактаты и письма Цицерона и Варрона, речи Квинта Гортензия, труды анналистов Фабия Пиктора, Катона Старшего, Валерия Анциата, Лициния Макра, Л. Кальпурния Пизона Фруги, Г. Фанния, Кв. Клавдия Квадригария, мемуары Лутация Катула, Суллы, Мессалы Корвина и, конечно, труды Сизенны и Саллюстия, «Записки» Юлия Цезаря, произведения Диодора, Страбона, Тита Ливия, Дионисия Галикарнасского, мемуары Августа, Агриппы, М. Клувия Руфа и многие другие. В этот список входят почти все известные нам исторические и философские сочинения, равно как и огромное количество произведений художественной литературы, что показывает, воистину гигантскую эрудицию Плутарха и то, что его труды опирались на действительно фундаментальную традицию, которая включала в себя практически всю предыдущую историческую (и не только историческую) литературу.

Мы видим и тенденцию опираться на традицию первоисточников: труды Ксенофонта в биографиях Лисандра и Агесилая, сочинения Филиста и Тимея в биографиях Диона и Тимолеонта, речи Цицерона и Демосфена в биографиях этих великих ораторов, традицию Посидония в римских биографиях I в. до н. э., мемуары Арата, Катула, Суллы, «Записки» Цезаря. Везде, где это было возможно, Плутарх предпочитал опираться на наиболее надежных и информированных авторов: Геродота (которого он очень резко критиковал за «любовь к варварам»), Фукидида, Ксенофонта, Эфора, Феопомпа для Греции V в. до н. э., Иеронима Кардийского и Филарха для эллинистической Греции; труды анналистов, Полибия, Посидония и Ливия для римского времени, добавляя к ним и первоисточники, отражавшие мнения современников той или иной эпохи. Добавим к ним и ту историческую традицию, которая до нас не дошла: сочинения Азиния Поллиона, Фенестеллы, Диодора, Страбона, Николая Дамасского и многих других и мы увидим, что источники Плутарха были многочисленны, разнообразны и добротны.

Не менее интересен и выбор биографий: очевидный на первый взгляд, он показывает, как нам представляется, необычайно глубокое понимание хода истории.

Тесей был, вероятно, вторым после Геракла (биография которого тоже имелась в сборнике) героем греческой мифологии. Согласно традиции, он создал Афины, сделал их городом и освободил его от власти критян. Солон был создателем афинского полиса и основателем могущества Афин, он превратил народное собрание в высший орган власти, создал гелиэю и Совет 400, заложив основы будущего демократического государства.

Фемистокл, Аристид и Кимон были победителями в греко-персидской войне (500–449 гг. до н. э.), и их судьба была связана с тремя великими афинскими победами, при Саламине (480 г.), Платеях (479 г.) и Эвримедонте (465 г.), Они же создали экономическую, политическую и военную мощь Афин и Афинского союза, которая достигла своей кульминации при Перикле, ставшем подлинным создателем Афинской Империи, начавшей борьбу за гегемонию в Греции, завершившуюся Пелопоннесской войной (431–404 гг. до н. э.), похоронившей и могущество Афин, и шансы на объединение Греции.

Биографии Перикла, Никия и Алкивиада показывают Афины в этой войне. Время Перикла — это начало войны, большие планы и сорвавшая их страшная эпидемия 430 г., биография Никия — продолжение войны в 429–421 гг. до н. э., неудавшаяся попытка мира со Спартой (421 г.) и роковая сицилийская экспедиция 416–414 гг. до н. э., предопределившая афинское поражение (Plut. Nic., 13–30). Наконец, биография Алкивиада — это последние годы войны (413–404 гг. до н. э.) и полное поражение Афин, во многом ставшее итогом их собственной политики.

Возродившись в 90–50-е гг. V в. до н. э., Афины снова стали лидером греческого мира в борьбе с Македонией, но потерпели новое поражение в 50–30-е гг. IV в. до н. э., когда руководителем и символом борьбы с Македонией стал великий оратор Демосфен, продолжавший ее и после смерти Филиппа (336 г.) и Александра (323 г.), тогда как Фокион спас Афины от полного разгрома после Ламийской войны 323–322 гг. до н. э. и, вероятно, был последним крупным политиком независимых Афин.

Не менее интересна цепь спартанских биографий. Они начинаются с биографии Ликурга, полулегендарного основателя спартанской «общины равных» и спартанского законодательства, которое реально было итогом долгого развития, завершившегося к V в. до н. э. и сделало Спарту гегемоном греческого мира. Победа в Пелопоннесской войне (431–404 гг. до н. э.) связана с создателем спартанского могущества, навархом Лисандром, одержавшим окончательную победу при Эгоспотамах (405 г. до н. э.) и снова установившим в Греции спартанскую гегемонию. Итогом этой войны было уничтожение единственной силы, способной объединить Грецию, а победа Спарты означала кризис полиса во всей Греции, включая саму «общину равных». Его политическому наследнику Агесилаю, возглавившему спартанскую политику в 90–60-е гг. IV в. до н. э., удалось максимум возможного: он не смог удержать гегемонию Спарты в Греции и предотвратить распад Пелопоннесского союза, но он сохранил Спарту как независимое государство.

Последняя попытка возродить Спарту была предпринята двумя спартанскими царями, Агисом IV (ок. 244–241 гг. до н. э.) и Клеоменом III (235–222 гг. до н. э.), но и она закончилась гибелью Агиса (241 г.), разгромом Клеомена при Селассии (222 г.) и ликвидацией их реформ.

Плутарх написал и биографии двух фиванских военачальников и государственных деятелей, внесших, быть может, самый значительный вклад в крушение спартанской гегемонии, Пелопида и Эпаминонда (вторая до нас не дошла), а также — биографию Арата Сикионского, фактического создателя Ахейского союза, его бессменного руководителя в 245–213 гг. до н. э. и противника Клеомена.

Итак, впервые со времен эпохи Августа Плутарх дал свое глубокое осмысление истории Греции, столь важной для наступающей эпохи греческой истории и «греческого возрождения». Эпоха эллинизма интересовала его меньше, но и здесь мы видим людей, чья деятельность отражала основные вехи ее истории — создателя эллинистической цивилизации Александра Великого, последнего борца за единство его Империи Эвмена Кардийского, последнего значительного участника борьбы диадохов и эпигонов, Деметрия Полиоркета, и первого греческого полководца, воевавшего с римлянами, эпирского царя Пирра.

Таким же образом построено осмысление римской истории. Начав с двух основателей римского государства, Ромула и Нумы Помпилия, и фактического создателя римской республики Публия Валерия Публиколы, он переходит к биографиям Гая Марция Кориолана, после похода которого в 491–488 гг. до н. э. начались тяжелые войны с вольсками и их союзниками эквами (Liv., II, 38–40), и Марка Фурия Камилла, победителя Вей (396 г.), спасителя Рима от галльского разгрома (390 г.), возглавившего римлян в тяжелый период 80–70-х гг. II в. до н. э. и сумевшего создать основу для гегемонии Рима в Италии.

Далее идут герои Второй Пунической войны (218201 гг. до н. э.), спасшие Рим от Ганнибала, Квинт Фабий Максим, Марк Клавдий Марцелл и Сципион Африканский Старший, биография которого до нас не дошла. У каждого из них есть своя «смысловая роль», Фабий был символом и создателем той обороны, которая помогла Риму выстоять после страшных поражений при Треббии (218 г.), Тразименском озере (217 г.) и Канн (216 г.), Марцелл — символом того перелома 215–212 гг. до н. э., когда римляне перешли в наступление, важным этапом которого стало взятие Сиракуз (214–212 гг.) и, наконец, имя Сципиона было связано с конечной победой в Испании (210–206 гг.) и Африке (204–201 гг.).

Катон Старший был фактическим лидером римского сената в 80–50-е гг. II в. до н. э. в эпоху расцвета республики, а деятельность Т. Квинкция Фламинина и Л. Эмилия Павла были особым образом связаны с Македонскими войнами, победами при Киноскефалах (196 г.) и Пидне (168 г.) и установлением римского господства в Греции. Эти два персонажа принадлежат, вероятно, к самым симпатичным для Плутарха. Видимо, этот круг завершала биография Сципиона Эмилиана, которая до нас не дошла.

Теперь Плутарх переходит к главному блоку биографий — жизнеописаниям великих деятелей эпохи гражданской войны, которые численно превосходят все остальные (13 к 10): Гракхи, Марий, Сулла, Серторий, Лукулл, Красс, Помпей, Юлий Цезарь, Цицерон, Катон Младший, Брут и Марк Антоний. Конечно, это быть может, — самые яркие личности в римской истории, а сведений о них больше, чем о других, но смысл был не только в этом. Как и Ливий, Плутарх хотел прежде всего, осмыслить именно эту эпоху. Вместе с тем, как и у Тацита и Плиния, у Плутарха была особая цель — цель примирения.

Разбор биографий показывает интересную особенность Плутарха. Знаменитый историк и писатель предпочитает давать в самой биографии позитивную информацию и, наоборот, переносить негативные сведения в биографии других персонажей, что хорошо видно на примере биографии Цезаря[211]. Эта особенность труда Плутарха позволяла показать ему своих героев в более или менее позитивном свете.

Другая особенность — стремление показать роль своих персонажей во внешних войнах, делая особый акцент на победах над врагами Рима. В биографии Мария подробно рассказывается о его победах над германцами при Аквах Секстиевых и Верцеллах (Plut. Mar., 11–27), в биографии Суллы — о Первой Митридатовой войне (Plut. Sulla, 11–24), в биографии Лукулла большая часть — это рассказ о Третьей Митридатовой войне (Plut. Luc., 11–24), в биографии Помпея значительная часть — это его войны 60-х гг. (Plut. Pomp., 24–47), в биографии Цезаря огромное внимание уделено Галльским войнам (Plut. Caes., 15–23), и даже в биографиях Красса (Plut. Crass., 17–34) и Антония (Plut. Ant., 35–54), большое внимание уделяется войнам с парфянами, то есть, хотя и неудачным, но все-таки войнам с внешним врагом.

Даже там, где представить подобные примеры было бы сложно, Плутарх все-таки пытается это делать: он показывает активное участие Сертория в германских и испанских войнах (Plut. Sert., 1–4) и успехи Тиберия Гракха под Карфагеном и Нуманцией (Plut. Tib. Gr., 1–3). Участию в гражданской войне уделено меньше внимания (Plut. Mar., 41–44; Sulla, 7–8; 25–33; Luc., 2; Crass, 6–7; Pomp., 6–13), и, по крайней мере, до биографии Помпея это правило соблюдается. Выдающиеся деятели I в. до н. э. как бы «выстраиваются» в единый ряд: победитель германцев Марий, победившие Митридата Сулла, Лукулл и Помпей и, наконец, победитель Галлии, а также — Египта, Фарнака и Нумидии Юлий Цезарь, одолевший всех врагов Рима и сделавший Рим мировой державой. Плутарх находит то, что их объединяет: все они воевали за Рим и его Империю.

И все-таки молчать о гражданских войнах Плутарх не мог, и, в общем, не хотел. Очень подробное их описание мы видим в биографиях Сертория (Plut. Sert., 1–4), Помпея (Plut. Pomp., 64–80), Цезаря (Plut. Caes., 29–56), Катона (Plut. Cato, 52–58), Брута (Plut. Brut., 25–33) и Антония (Plut. Ant., 5–8; 21–22; 5686). Впрочем, и здесь есть свой акцент. У Плутарха нет подробных описаний Союзнической войны 9089 гг. и гражданских войн 83–82 гг. до н. э., однако он обращает большое внимание на войны 49–45 гг. и 44–31 гг. до н. э., в которых отмечено гораздо большее участие внешних сил.

Тем не менее, эти войны присутствуют, и Плутарх очень ярко показывает их через параллели с греческими персонажами. Эти исторические параллели, как правило, очевидны. Основатели Афин и Рима Тесей и Ромул, создатели основ спартанской и римской государственных организаций Ликург и Нума Помпилий, создатель афинского полиса Солон и основатель римской республики П. Валерий Публикола. Это также — победители угрожающего стране вражеского нашествия Фемистокл и Камилл, предавшие свое отечество, но сумевшие остановиться в последний момент Марций Кориолан и Алкивиад, и спасшие греков от карфагенской угрозы и власти Македонии Тимолеонт и Эмилий Павел.

Мы видим молодых, честных реформаторов, погибших в неравной борьбе с правящей олигархией (Агис и Клеомен и братья Гракхи), благородных изгнанников Эвмена и Сертория, которые были вынуждены сражаться против своего государства, но оставались людьми, преданными той родине, которой они служили, великих ораторов, Демосфена и Цицерона, также до конца боровшихся за свое дело, непреклонных и неподкупных моралистов, Фокиона и Катона, и, наконец, «тираноубийц» Диона и Брута. Иногда параллели более сложны. Герои войны, Пелопид и Клавдий Марцелл погибли при сходных обстоятельствах, став жертвами собственной неосторожности и так и не дожив до заслуженной победы. Перикл и Фабий Максим были создателями «стратегии измора», которая была единственным способом борьбы с опаснейшим противником, соответственно, спартанцами и карфагенянами, но в первом случае она не удалась, а во втором привела к конечной победе. Наконец, Пирр и Гай Марий, впервые сразились с опасным противником из «варварского мира», римлянами и германцами. Пирр, несмотря на блестящие победы, в конечном счете, потерпел поражение, тогда как Марий завершил войну полной победой. Впрочем, римляне, которых греки времен Пирра, считали варварами, все-таки оказались вовсе не «варварским» народом. В подавляющем большинстве примеров мы видим не столько личностное сходство, сколько сходство исторической судьбы. Задача создания единой истории Греции и Рима была выполнена блестяще, и одни судьбы (как государств, так и государственных деятелей) становились более понятны благодаря другим.

Плутарх смог разрешить проблему гражданской войны. Вероятно, первым шагом на этом пути стала реабилитация Гракхов, и если традиция Ливия считала их виновниками гражданской войны (Liv. Epit., 58–59; Veil., II, 3, 6; De v. ill., 64–65), то Плутарх показал их честными и благородными реформаторами и патриотами, стремившимися к благу своей страны и проводившими реформы максимально безболезненным путем, тогда как вина за их гибель падала на их противников. Именно провал их реформ, а не само выступление, повел Рим по кровавому сценарию, которого могло бы не быть, если бы власти прислушались к их предложениям[212].

Происходит и частичная реабилитация Мария. Он предстает, прежде всего, как выдающийся полководец, отразивший опасное нашествие германцев, угрожавшее существованию Рима, однако его союз с демагогами, Сатурнином и Сульпицием, оказался губительным для Рима, а его честолюбие и жестокость привели к развязыванию гражданской войны (Plut. Mar., 30–34; 43–44), победителем в которой оказался Сулла, который (и здесь особенно ярко звучит параллель с Лисандром) своей победой и террором загнал общество в тупик и создал тяжелейший политический кризис, сделав ситуацию безысходной, а жертвами этой трагедии становились последующие герои. Сулла умер непобежденным, в отличие от Лисандра, который увидел крах своего «дела», но римский диктатор оставил этот крах в наследство своим преемникам.

Именно последние отодвинули Империю от «роковой черты». Перед нами проходят последний марианец Квинт Серторий, ставший вождем антиримского восстания, но всегда остававшийся патриотом Рима, и, возможно, именно он не дал преемникам Суллы продолжать его «дело» и заставил пойти на перемену курса (Plut. Sert., 9; 22; 25), верный сулланец Лукулл, предпочитавший, однако, служить Риму в войнах с внешним, а не «внутренним» противником (Plut. Luc., 42–44), что было характерно, вероятно, для многих сулланских полководцев. Здесь же появляется богач Красс, разбогатевший на проскрипциях Суллы, но понявший обреченность режима и пошедший на союз с оппозицией и, наконец, Гней Помпей (опять-таки замечательна параллель с Агесилаем), ставший главным наследником «дела Суллы», спасавший Империю в течение 30 лет (78–50 гг. до н. э.), но, в отличие от Агесилая, едва не погубивший ее в конце своей деятельности.

Плутарх провел и реабилитацию Цезаря. После времен Тиберия, Калигулы, Нерона и Домициана, господства «цицеронианства» в культуре и духовной жизни и усиления интереса к Катону и «катонизму» в политике, создавалась парадоксальная ситуация, когда основатели Империи, Цезарь и Август, переставали быть символами этой эпохи, и именно у Плутарха они снова стали тем, чем они были. Цезарь у Плутарха становится популяром и защитником народа, великим полководцем и политиком, сумевшим вывести Рим из кризиса и победителем в самой большой и успешной войне (Галльские войны), которые когда-либо вели римляне (Plut. Caes., 1; 15–16; 57–59). Вероятно, особенно важным является то, что Цезарь сопоставляется с Александром Великим как два главных героя античной истории, не лишенные недостатков, но возвышающиеся над всеми остальными.

Оставалась проблема его противников, и Плутарх попытался решить и ее. Цицерон оставался величайшим оратором, а в политике подчеркивалась не его вражда с Цезарем, а борьба против Катилины (Plut. Cic., 10–22), Клодия (ibid., 29–36) и Антония (ibid., 42–43), Катон оставался символом человеческой порядочности, борющимся с миром коррупции, подкупа, властолюбия и бесчестия (Plut. Cato, 44), трагически переживавшим гражданскую войну (ibid., 52–53), но, в конечном счете, ставшим его жертвой (Plut. Brut., 55–57). Такой же жертвой становился и Брут, втянутый в заговор ловким интриганом Кассием, но пошедший до конца и погибший в этой борьбе. И все же, в сопоставлении Диона и Брута звучит сомнение. Дион победил в открытом бою и стал жертвой заговора, в случае с Брутом все было наоборот (ibid., 57). Вставал и другой вопрос, можно ли сравнивать кровавый режим сиракузских тиранов с великой державой Цезаря (ibid., 53–57). В образах Цицерона, Катона и Брута угадываются образы Сенеки, Тразеи Пета и участников заговора Пизона, и здесь явной целью было примирение враждебных традиций.

Биография Антония, вероятно, показала другую идею, бессмысленность династических войн, когда талантливый военачальник, спасавший «дело Цезаря» в 44–42 гг. стал орудием в руках Клеопатры, и если в биографии Цезаря подчеркивалась его историческая правота, то теперь речь шла об историческом оправдании Октавиана Августа.

Плутарх делал то, что делали Цезарь, Август, Веспасиан и Траян в политике, а Вергилий, Тит Ливий и Тацит в литературе и историографии. Этой целью было закончить длившуюся более ста лет после своего окончания гражданскую войну, которая вплоть до его времени продолжала разъединять людей, принимая самые различные формы, от процессов об оскорблении величия до династической борьбы и провинциальных восстаний. Три выдающихся писателя добились своего: последующие поколения увидели эпоху Траяна через восприятие «Панегирика» Плиния Младшего, сложный I в. н. э. через труды Тацита, а гражданские войны I в. до н. э. через биографии Плутарха.