Римская история и Плутарх

Приложение
Марк Лициний Красс, бизнесмен и политик

Личность и политическая деятельность Марка Лициния Красса всегда вызывала немалый интерес исследователей, хотя в этом он как и при своей жизни, уступал своим более знаменитым современникам Цезарю, Помпею и Цицерону. «Было знамением времени, что посредственный офицер и политик, принимавший свою подвижность за энергию, а свою алчность за честолюбие, обладавший, в сущности, только колоссальным богатством и купеческим талантом завязывать связи — что такой человек, опираясь на всемогущество котерий и интриг, мог считать себя равным первым полководцам и государственным деятелям эпохи…»[213]. Заметим, что автор этих строк, Т. Моммзен, был одним из лучших в истории антиковедения мастеров политической и психологической характеристики, а его влияние на восприятие последующими поколениями античных образов сохраняется и по сей день. Уже в наше время, другой немецкий исследователь, Г. Хефлинг, написал о нем следующее: «Несмотря на то, что Красс мастерски умел завоевывать доверие людей услужливостью и обходительностью, сам он был также падок на лесть. Кроме того, этот исключительно тщеславный и корыстолюбивый человек ненавидел и презирал всех, похожих в этом на него самого»[214].

Интересно, что и после смерти Красса его опасения, что Цезарь и Помпей (а, возможно, и не только они) оттеснят его на обочину истории, полностью оправдались. Древность не любила политиков, не умевших или не желавших скрывать свои материальные интересы, а потому алчность Красса стала одной из важнейших составляющих его античного имиджа (Plut. Crass, 2; 32–33). В современной историографии за ним закрепились сразу несколько достаточно различных образов: жестокий палач Спартаковского восстания, воплощавший безжалостный империализм Рима и еще более уродливое и жестокое лицо римского рабовладения[215]; неудачливый, бездарный и даже заслуживающий известного сожаления полководец, погубивший римскую армию в месопотамских песках[216], и, наконец, своеобразный «третий лишний» в триумвирате, заслоняемый более масштабными фигурами Цезаря и Помпея[217]. Не будем опровергать эти оценки, тем более, что в каждом из них есть своя доля правды, отметим лишь, что такого рода выборочные имиджи не позволяют составить цельный образ этого достаточно важного исторического персонажа и определить его реальную историческую роль. Более того, многие факты остаются как бы «неуточненными» и задачей данной статьи будет как раз попытка составления общей картины политической биографии Красса. Учитывая разработанность ряда ее важнейших эпизодов, мы намерены остановиться на менее известных фактах и указаниях источников, ограничиваясь общими суждениями там, где они уже, в основном, были сделаны.

Происхождение Красса, которому, как правило, уделяется достаточно мало внимания, во многом предопределило ту сложную роль, которую он сыграл в истории Рима. Род Лициниев, вероятно, этрусского происхождения[218], стал одним из первых плебейских родов, вошедших во властную элиту патрицианского Рима. Древнейшая ветвь, Кальвы[219], были консулярными трибунами 400, 396 и 378 гг. до н. э.[220] Вероятно и боле раннее появление рода: известны трибуны 481 г. и, возможно, представитель Лициниев (Гай Лициний) был народным трибуном в 494 г. (первый год появления трибуната)[221]. На другом этапе «плебейской революции» ее, видимо, самым значительным лидером был Гай Лициний Столон, инициатор законов Лициния-Секстия, переломивших ход сословной борьбы, и консул 364 г. (Liv., VI, 35, 4)[222].

Впрочем, после этого Лицинии надолго сходят с политической сцены и только в конце III в. их главная ветвь, Крассы, выходит в большую политику. Заметим, что древняя история рода сочетает с одной стороны — аристократизм и прочное положение в новом нобилитете, все больше утрачивающем разделение на патрициев и плебеев, а с другой — достаточно значимые революционно — демократические традиции. В последующей истории отразилось и то, и другое: если одни ветви Лукуллы или Крассы, скорее поддерживали нобилитет, то другие (Лициний Макр; Лициний Кальв) были активными деятелями-популярами.

Основателем ветви был активный участник Второй Пунической войны, П. Лициний Красс, начальник конницы 209, консул 205 г. и великий понтифик, сражавшийся с Ганнибалом в последние годы пребывания карфагенского полководца в Италии (Liv., XXVII, 5, 14–19 — XXVIII, 38; XXIX, 36)[223]. Неизвестно, был ли он первым, кто носил свое родовое прозвище (crassus — «толстый»). Поколением позже[224] встречаются консул 171 г. П. Лициний Красс и консул 168 г. Г. Лициний Красс. Далее следует ряд знаменитых представителей рода: П. Лициний Красс Муциан, консул 130 г., знаменитый оратор, консул 95 г. Л. Лициний Красс и консул 97 г. и цензор 89 г., П. Лициний Красс, отец интересующего нас персонажа.

Крассы занимали особое место в римской политической элите. Прежде всего, они были одними из самых образованных ее представителей и внесли большой вклад в римскую культуру. Красс Муциан был известным оратором (Gell. N. A., I, 13), а консул 95 г. Л. Лициннй Красс, наряду с Марком Антонием, консулом 99 г., считался лучшим оратором всего поколения. Именно на примере Красса Цицерон строит свою модель идеального оратора, знатока права, философии, истории, владеющего основами всех наук, мастера древних и современных риторических технологий, вместе с тем, имеющего огромный опыт политических и судебных выступлений. Именно Красс является центральным персонажем диалога «Об ораторе», главного риторического диалога Цицерона, а, согласно свидетельству знаменито оратора, в 90-е гг. практически все судебные дела проходили при участии шести адвокатов: Красса, Антония, Цезаря Страбона, а также — младших членов кружка, Г. Аврелия Котты и П. Сульпиция Руфа. Только один человек, консул 91 г. Л. Марций Филипп, не примыкал к этому кругу (Cic. Brut., 57, 207).

Примерно в 70-е гг. II в. род Крассов вступает в контакты с другим родом, Муциями Сцеволами, давшим Риму целую плеяду правоведов и великих понтификов[225]. Сцеволы были известны как специалисты в области сакральной жизни, знания древних обычаев, юриспруденции и сакрального права[226]. Консул 133 г. П. Муций Сцевола был издателем «Великих анналов», а другой представитель рода, Кв. Муций Сцевола-авгур, обучал праву Цицерона, который считал его лучшим специалистом в этой области (Cic. Lael., I; Plut. Cic., 3). Были и другие связи; Сцевола-авгур был отцом Муции Секунды, жены оратора и консула 95 г, Л. Лининия Красса, он также являлся двоюродным братом Красса Муциана и П. Муция Сцеволы, консула 133 г., сыном последнего был Квинт Муций Сцевола, консул 95 г., друг оратора Красса и его коллега по должности. Наконец, Красс Муциан был Сцеволой по рождению и родным братом консула 133 г.

Образованность и роль в интеллектуальной жизни Рима во многом определили политическую ориентацию Крассов-Сцевол, их связи и политическую судьбу. Их политика была политикой умеренной ориентации, стремления бескровного выхода из кризиса, «средней линии» и неприятия радикальных идей, течений и конкретных политиков.

Античные авторы, включая самого Цицерона, избегают называть их оптиматами или популярами, а в области культуры этот круг, понимая и принимая культуру греков, скорее ориентировался на почвеннические интересы (римское право, антикварные изыскания, латинская филология).

Практически все реформаторы, от Гракхов до Ливия Друза и Сульпиция Руфа, были так или иначе связаны с Крассами-Сцеволами. Консул 133 г. П. Муций Сцевола и его родной брат, Красс Муциан, были, вероятно, разработчиками гракханской реформы и активными участниками событий 133129 гг., поддерживавшими Гракхов (Cic. De re p., I, 31; De orat., 52; De dom., 136; Plut. T. Gr., 9), a дочь Муциана, Лициния, была женой Гая Гракха.

Новый всплеск деятельности Крассов-Сцевол происходит в 90–80-е гг., и это время будущий триумвир застал уже в зрелом возрасте. Вокруг оратора Красса собирается кружок, в который, наряду со старшими членами, Кв. Муцием Сцеволой и Марком Антонием, вошли будущие реформаторы, М. Ливий Друз, П. Сульпиций Руф и Г. Аврелий Котта. Сюда вошли и несколько членов Юлиев Цезарей[227].

Марк Лициний Красс, несомненно, вырос в культурной ауре этого кружка и, несмотря на молодость, явно унаследовал его взгляды. Он родился в 115 или 114 г.[228] и был младшим сыном Публия Лициния Красса, консула 97 г. Точное родство между Публием Крассом и Крассом-оратором не установлено, но оно, несомненно, было достаточно близким, и, хотя Публий был скорее военным и политиком, у него явно были связи с ораторским кружком. Похоже, что все поколения Крассов очень ценили образование. Несмотря на обстоятельства молодости, явно мешавшие его интеллектуальным занятиям, Марк Красс был блестящим оратором, многократно выступал в качестве адвоката (Cic. Brut., 233; 311; Plut. Crass, 3; 7), прекрасно знал философию и был поклонником Аристотеля (Plut. Crass, 3). Высокообразованным человеком был, по крайней мере, один из его сыновей, Публий, который, по традиции своего времени, был поклонником Цицерона и постоянно мирил с ним отца, вовсе не разделявшего всеобщий восторг перед великим оратором (Cic. Ad Q. fr., II, 7, 2; V, 8, 4; Brut., 281; Plut. Crass, 13; Cic., 33).

90-е гг. были временем политического взлета Крассов-Сцевол и близких к ним людей. Известным политическим дебютом стал 100 г., когда практически все значимые члены кружка вместе с оптиматами приняли участие в подавлении мятежа Апулея Сатурнина. Этот старт четко обозначен в речи Цицерона «За Рабирия» (Cic. Rab., 21). Оратор упоминает об участии в выступлении «всех Крассов» (omnes Crassi), имея в виду, в том числе и оратора Красса, и будущего консула 97 г. и поименно называя обоих (Cic. Rab., 21; Phil., VIII, 15), и «всех Юлиев» (omnes Iulii), имея в виду отца будущего диктатора, Гая Юлия Цезаря, и будущих консулов 91 и 90 гг. Секста и Луция (Cic. Rab., 21). Среди явившихся на форум были двое Сцевол (Сцевола-авгур и Сцевола — консул 95 г.) (Ibid.), а оратор Марк Антоний командовал вооруженным отрядом, находясь за городом (Ibid., 26).

Наряду с оптиматами, круг Крассов-Сцевол стал одной из влиятельнейших сил, определявших политику 90-х гг. В 99 г. консулом был Марк Антоний, в 97 г. — отец Красса, П. Лициний Красс, в 95 г. — оратор Красс и Кв. Муций Сцевола, в 91 г. — С. Юлий Цезарь, в 90 г. — Л. Юлий Цезарь. Политическим курсом этого круга был ярко выраженный центризм, что отражается даже в словоупотреблении авторов (Sall. Hist., III, 48, 1–11). Новые лидеры пытались решить две проблемы, представлявшие смертельную опасность для республики: проблему провинции Азия и вторжения Митридата и проблему восстания союзников и возможной гражданской войны. В союзническом вопросе им противостояли оптиматы, а в вопросе об Азии, произволе публиканов и всаднических судах им противостояли марианцы и всадническое лобби.

В 94–98 гг. Муций Сцевола, ставший проконсулом Азии и его легат П. Рутилий Руф пытались защитить интересы провинциалов против публиканов. В 92 г. процесс Рутилия Руфа показал могущество и степень произвола всаднических судов[229]. Реформы Друза и особенно — его закон о союзниках, поддержанный оратором Крассом и его окружением, стали последней неудачной попыткой предотвратить кризис. Правящие круги Рима, прежде всего, оптиматы, развязали кровавую бойню, стоившую жизни сотням тысяч римлян и италиков[230], а действия марианцев спровоцировали конфликт с Митридатом[231]. Жертвой этой бойни стала и партия Крассов-Сцевол.

Надо заметить, что эта последняя пыталась помешать развитию катастрофического сценария. Оратор Красс активно защищал дело Друза и умер во время выступления 20 сентября 91 г. до н. э. (Cic. De domo, 50; Pro Mil., 16). Оратор Антоний с трудом смог оправдаться от обвинения в комиссии Вария (Cic. Tusc., II, 57). В 90 г. отец Красса был легатом консула Л. Юлия Цезаря в Союзнической войне (Plut. Crass., 1), а в конце 90 г. консул Цезарь предложил закон Юлия о предоставлении гражданских прав италикам и, вероятно, поддержал другой закон, Плавтия-Папирия. В 89 г. Луций Цезарь и Публий Красс были цензорами, возможно, пытаясь продолжить свою политику[232], сорванную переворотом Суллы в 88 г.[233]

В 87 г. до н. э., когда Октавий и оптиматы защищали Рим от марианцев Публий Красс, видимо, имевший репутацию военного специалиста был одним из руководителей обороны города (App. B. C., I, 69; Licin., 26; 29 Bonn). Победа Мария и Цинны привела к физическому уничтожению кружка Красса, После вступления в Рим, марианцы начали жестокий террор, жертвами которого стали как лидеры оптиматов (Октавий, Лутаций Катул, Корнелий Мерула, Л. Корнелий Лентул), так и «умеренные». Первая волна уничтожила Луция Цезаря и его брата оратора Цезаря Страбона (Cic. De orat., III, 10; Brut., 307; App. B. C., I, 69; Flor, II, 9), оратора Марка Антония и П. Лициния Красса (Liv. Epit., 80; Plut. Crass, 4). Вместе с отцом прогиб и старший брат Марка. Позже, в 82 г. погиб последний представитель кружка, консул 95 г. П. Муций Сцевола. Хотя между Крассом и Суллой, равно как и его аристократическим окружением[234], не было никаких связей, у него не было иного выхода. Мстить за отца и брата и спасать собственную жизнь можно было только в лагере Суллы, и только последний мог бороться с новыми хозяевами Рима. Сулла также был рад любому союзнику.

Тем более примечательно, что путь Красса к Сулле был достаточно долгим. В 85 г. до н. э. он с тремя друзьями и 10 рабами бежал в Испанию, где скрывался 8 месяцев (Plut. Crass, 4), а затем начал партизанские действия с отрядом в 2500 человек (Plut. Crass, 6). В 84 г. он соединился с Метеллом Пием в Африке и после ссоры с ним направился к Сулле, застав последнего уже в Брундизии (83 г.) (Ibid.). Примечательно, что Сулла не дал Крассу войск и, заявив, что «дает ему в провожатые отца и брата», напротив, сам послал молодого офицера для набора войск в область марсов (Ibid.). Реплика Суллы, вероятно, была для Красса довольно болезненной, поскольку командующий косвенно ставил ему в пример Метелла Пия и Гнея Помпея, соперничество с которым началось уже к тому времени. Все трое были не просто «генералами». Сулла Метелл Пий — главой клана Метеллов, Помпей — сыном Помпея Страбона, консула 89 г. и второго победителя в Союзнической войне (91–88 гг.), а Красс — единственным оставшимся в живых представителем группировки Крассов-Сцевол. Отцы Помпея и Красса руководили обороной Рима от марианцев в 87 г. и, таким образом, Сулла консолидировал главные группировки римской оптиматской элиты.

Впрочем, определяющим фактором стали личные качества. В 82 г. до н. э. Красс вместе с Помпеем и Метеллом успешно сражался против Карбона и Каррины (App. B. C., I, 90), однако его звездный час наступил 1 ноября 82 г., когда молодой полководец фактически выиграл для Суллы решающую битву у Рима и после этого вошел в ближайшее окружение диктатора.

Несмотря на реально высокое положение, Красс стал сенатором во время сулланского «пополнения»[235] и до 73 г. прошел часть cursus honorum, будучи квестором и эдилом. Впрочем, о его политической деятельности до восстания Спартака ничего определенно не известно и, вероятнее всего, он был занят деятельностью несколько иного рода. Крассы были очень богаты, и прозвище Dives имел уже консул 205 г. Очень богат был Красс Муциан[236], хотя, похоже, что в жизни Красса-оратора и Публия Красса-старшего капиталы особой роли не играли. Марк Красс в полной мере вернул капиталы семьи. Возможно, отчасти речь шла о реституции, однако Красса, видимо, справедливо обвиняют в откровенных хищениях и спекуляциях, вызвавших даже гнев Суллы, отстранившего его от должности своего эмиссара в Бруттии. Красс богател за счет скупки горелых зданий и спекулятивного строительства, а, возможно (и даже наверняка) — за счет денежных операций и, вероятно, откупа, который он (как сенатор) мог вести через подставных лиц[237]. Согласно Плутарху, стартовый капитал Красса составлял 300 талантов (7,2 млн сестерциев), а к 55–54 гг. он достиг 42,6–45 млн денариев (160–180 млн сестерциев) (Plut. Crass, 2; Plin. N. H., XXXIII, 1). Это было самое большое состояние в Риме.

Масштабы были действительно фантастичны. По подсчетам Т. Моммзена, в очень благополучном 62 г. в казне было 200 млн сестерциев, а походы Помпея увеличили ее еще на 85 млн. Военный бюджет достигал 70–80 млн, на программу строительства флота или снабжения Рима зерном уходило 30–35 млн[238]. Деньги Красса стали важным фактором римской экономики, и сам мультимиллионер мог позволить себе находиться вне партий (Dio, 37, 50 — δια μέσου έχώρεσεν; Sall. Hist., III, 48). Похоже, что Красс значительно опережал даже таких олигархов, как Лукулл, Помпей, Квинт Гортензий и Домиций Агенобарб, равно как и нуворишей — коррупционеров типа Верреса[239]. Имея такой огромный капитал, Красс мог не только занять ключевые позиции политическом и финансовом мире Рима, но и бросить вызов «собратьям по классу» и управляемому ими государству. Похоже, именно это он и решил сделать.

Исследователи достаточно много писали об участии Красса в Спартаковой войне. Отметим, что его действия оказались очень эффективными, и, в этом плане, Красс действовал на уровне лучших полководцев своего времени, Метелла, Помпея, Лукуллов и Сервилия. Выбор Красса был не только его волей, он был естественен со всех точек зрения. Все вышеупомянутые полководцы воевали в провинциях, а военачальники «второго» уровня, консулы 72 г., Л. Геллий и Гн. Корнелий Лентул, равно как и проконсул Г. Кассий Лонгин, были разбиты Спартаком, показали свою неспособность справиться с ситуацией. В Риме прекрасно понимали опасность войны и ее масштабы, и Красс был, вероятно, единственным вариантом командующего.

Спартак столкнулся не с мощью Рима, а с достаточно слабым государством, пережившим катастрофу 80-х гг. и находившимся в состоянии крайнего военного напряжения: в 74 г. римляне выставили 33, в 73 г. — 38 легионов (вдвое больше, чем в худшие периоды Второй Пунической войны), в 72 г. напряжение возросло до 42 легионов, что приближалось к ситуации гражданской войны 83–82 гг.[240] Это были действительно последние резервы республики. Наконец, армия Красса, достигшая 10 легионов, была, возможно, самой большой сражающейся армией: две армии в Испании насчитывали 13–14 легионов (войска Метелла и Помпея), а Лукулл на востоке имел 8. Картина тотальной войны, нарисованная выдающимися писателями-романистами, Р. Джованьоли и Г. Фастом, явно ближе к истине, чем описания античных авторов, не желавших показывать подлинные масштабы «позорной» войны с рабами. Не в меньшей степени, чем Помпей, Красс мог претендовать на роль «спасителя Рима».

Красс действовал крайне жестоко, но эта жестокость была достаточно обычна на фоне действий римских полководцев, а восставшие рабы не считались «воюющим противником», на которого распространялись хотя бы какие-либо правила. Его соперник Помпей вел себя точно также (Plut. Pomp., 21), аналогичным образом действовали Сервилий в Исаврии (Sall. Hist., II, fr. 87) и Метелл Критский во время операции против критских морских разбойников. Явно оправдывая жестокости римлян, Саллюстий описывает аналогичные действия восставших в Кампании, Лукании, Ноле, Мегапонте и Фуриях (Ibid., III, fr. 96, 98), но полностью отрицать эти факты, наверное, невозможно.

С 70 г. начинается поворот. Армии Красса и Помпея, стоявшие у города, были распущены. Помпей получил триумф, Красс — овацию (Plut. Crass, 11). Несмотря на неравенство наград, общество оценивало их заслуги примерно одинаково. Некоторые ученые полагают, что Рим был на грани новой гражданской войны[241], другие, видимо, более правомерно полагают, что таковой угрозы все-таки не было.

70 г. стал временем «мирной революции» против сулланской системы. По сути, это было всеобщее движение, объединившее остатки марианцев, популяров и «умеренных»; Суллу ненавидели жители Рима, италики и провинциалы, а к власти пришли сулланские военные, готовые на компромисс с оппозицией, чтобы спасти систему. Среди сторонников реформ оказались не только Красс и Помпей, но и другие военные (Геллий, Лентул и др.). Главными итогами революции стали восстановление власти трибунов (Plut. Pomp., 21; Vell., II, 32; Liv. Epit., 97), новый ценз, впервые учитывающий «новых граждан» и зафиксировавший их огромное увеличение[242], закон Аврелия Котты о судах и первые удары по сулланской коррупции (чистка сената и дело Верреса).

Хотя Красс стал одним из гарантов «революции», он был гораздо менее активен, чем Помпей. Похоже, его больше беспокоили отношения с соперником. Красс поддержал главный закон Помпея о восстановлении трибуната (Cic. De leg., III, 22; 26; Plut. Pomp., 22), после чего совместных акций не было, между консулами произошел конфликт. В конце концов, они примирились (Plut. Crass, 12; Caes., 19; Pomp., 23), но все же их пути разошлись. События 70 г. происходили скорее по «сценарию» Помпея: наиболее одиозные реформы Суллы были отменены, но основы системы сохранились, а Помпей стал главным полководцем республики и «символом» революции. Красса это не устроило.

Встает вопрос, почему? По большому счету, он был чужим среди сулланцев, не будучи связан ни с кланом Метеллов, бывших аристократическим ядром сулланцев, ни с военными, центром которых все больше становился Помпей Магн. Позже Красс столкнулся и с Катулом, лидером сулланского сената и, вероятно, главным идеологом режима.

Впрочем, похоже, что умный и вдумчивый наблюдатель, Красс отчетливо увидел перспективу скорого краха сулланского и постсулланского Рима, а, будучи деловым человеком, не хотел делать ставку на «неперспективный» режим. С азартом биржевого игрока Красс поставил на оппозицию и, в конечном счете, выиграл. Спартакова война могла сыграть известную роль: современные исследователи склонны видеть в ней не просто восстание рабов, но одну из форм все того же движения «бедной» Италии против «богатой», и даже неким продолжением Союзнической войны. Похоже, что это понимал и Красс. Едва ли стоит подозревать мультимиллионера в сочувствии беднякам, а в разгроме Спартака он, несомненно, видел «выполненный долг» и шанс к личному выдвижению. Тем не менее, Красс должен был ясно видеть гибельность борьбы «двух Италий». Помочь это понять помогли и новые союзники.

Первым из них стал Цезарь. Известную роль должны были сыграть старые политические связи и семейные отношения, а Т. Моммзен относит их альянс ко времени «мирной революции» 70 г.[243] Так или иначе, можно сказать одно: союз возник задолго до Первого триумвирата и был весьма прочен, выдержав испытание временем и обстоятельствами. Первым известным нам его проявлением были события 66 г.

В этом году Красс выступил в защиту одного из ведущих популяров в 70-е гг. Г. Лициния Макра, известного историка и активного участника борьбы за восстановление трибуната. После претуры в 68 г., Макр (несомненно, без каких-либо оснований) был обвинен в вымогательствах, однако Красс добился его оправдания (Cic., Att., I, 4, 2), не дав сулланской элите расправиться с одним из самых значительных противников. Тогда же Красс начал лоббировать Катилину.

60-е гг. были временем выдвижения Цезаря, стремительно превращающегося в лидера популяров. В 68 г. Цезарь стал квестором и впервые заявил о реабилитации Мария в речи на похоронах его вдовы и своей тетки Юлии (Suet. Iul., 6; Plut. Caes, 6), в 67 г. он был квестором в Испании и совершил поездку по Цизальпийской Галлии, а, вернувшись, поддержал законы Габиния и Манилия о чрезвычайных полномочиях Помпея (Plut. Pomp., 25). В конце 66 г. происходит странный «первый заговор» Катилины.

Победу на выборах в консулы 65 г. одержала группировка Катилины, что создало опасность радикальных перемен в структуре властной элиты. К власти рвалась самая опасная группировка сулланцев, ее криминальные круги, связанные с другими группами сулланцев и, вместе с тем, представляющими для них опасность. Консулами стали П. Автроний Пет и дальний родственник диктатора, П. Корнелий Сулла. Оба были обвинены в подкупе, выборы признались недействительными, а новыми консулами были избраны их противники, Л. Аврелий Котта (инициатор закона о судах 70 г.) и сулланец и оптимат Л. Манлий Торкват. Далее сообщения расходятся. Согласно Саллюстию, был организован заговор во главе с Катилиной и другим молодым авантюристом, Гнеем Кальпурнием Пизоном. Планировались убийство Котты и Торквата, провозглашение консулами Катилины и Автрония и посылка Пизона в качестве наместника испанских провинций. Сигнал к выступлению должен был дать Катилина, который почему-то этого не сделал (Sail. Cat., 18–19).

Светоний, ссылаясь на недошедшие до нас эдикты Бибула, речи Гая Куриона и «Историю» Танузия Гемина, а также — косвенный намек в письме Цицерона к Акцию (также не сохранившееся), сообщает, что заговором руководили Цезарь и Красс. Светоний сообщает о более «мирном» варианте. Предполагалось назначить Красса диктатором, а Цезаря — начальником конницы, после чего они должны были провести комиции и вернуть консульство Сулле и Автронию (Suet. Iul., 14).

Из истории «первого заговора» (даже если не отвергать ее полностью), можно извлечь самые общие сведения. Отметим молчание Цицерона, Аппиана и Плутарха. Можно предположить наличие предвыборных интриг, оставшихся на уровне намерений и слухов. Похоже, что Красс лоббировал Катилину или других его сторонников. Согласно Асконию, он финансировал Катилину и Автрония (Asc., р. 8283), а Саллюстий пишет, что Красс помог Пизону получить высокую должность quaestor pro praetore в Испании, но убийство Пизона сорвало и этот план (Sall. Cat., 19; 21; Suet. Iul., 9). По сути дела, этим сотрудничество Красса и Цезаря с Катилиной и ограничилось и, хотя Цезарь выступал в защиту Катилины 5 декабря 63 г., поведение Красса было иным. С безошибочной интуицией дельца Красс не стал «ставить» на катилинариев — Красс и Цезарь имели с ними общего противника, но не общие интересы.

В 65 г. Красс и Катул стали цензорами. Красс планировал аннексию Египта и чрезвычайные полномочия себе и Цезарю (Cic. De leg. agr., I, 1; II, 41; Suet. Iul., 11). Сопротивление Катула и оптиматов сорвали этот план. В том же 65 г., став курульным эдилом, Цезарь полностью реабилитировал память Мария. Должность требовала огромных расходов, и, вероятно, уже в самом начале Красс начал финансировать Цезаря, дав набирающему силу движению популяров то, в чем они особо нуждались, деньги.

Достаточно трудно хотя бы примерно определить структуру состояния Красса. Хотя, как и у других олигархов, часть денег, вероятно, была вложена в землю, он, в отличие от Помпея или Домиция Агенобарба (Caes. B. C., I, 17; 34; 52)[244], не был крупным латифундистом. Немалая доля его капитала была вложена в городскую собственность (дома, городские предприятия) и рудники (Plut. Crass, 2) или находилась в обороте в денежной форме. Как полагает В. Хефлинг, значительная часть Рима была в его руках[245]. Он же отмечает, что немалая часть денег была «вложена» в дорогостоящих квалифицированных рабов (строители, квалифицированные рабочие, «рабская интеллигенция» и управленческий персонал)[246]. Конечно, было бы ошибочно идеализировать отношения Красса с его рабами, но высокие цены были определенной гарантией от тех наиболее жутких форм эксплуатации, которые преобладали на латифундиях с их дешевым рабским трудом. Хотя у нас мало данных для такого рода вывода, было бы заманчивым видеть в противостоянии Красса и других олигархов, противостояние консервативной аграрной и более динамичной прогрессивной и «капиталистической» городской денежной собственности[247]. В отличие от Лукулла и Гортензия, вкладывавших огромные средства в демонстративное потребление, Красс жил относительно скромно. В 63 г. Красс и Цезарь (впервые после Суллы) выступили с серьезной аграрной программой (закон Рулла), продолжая программу Гракхов по воссозданию класса мелких и средних собственников, теперь фактически разгромленного Суллой, заменившего их своими ветеранами. Эта программа могла быть реализована в условиях поступления беспрецедентных средств, которые ожидались с победой Помпея. Первая попытка закончилась неудачей. Дело было не только в ораторском даре Цицерона, провалившего проект своими речами, но и в сопротивлении Помпея и оптиматов.

Закон Рулла стоит у истоков важной экономической реформы, призванной оздоровить экономику Империи. В 59 г. аграрный закон Цезаря дал землю минимум 50 000 граждан, в 45–44 гг. цезарианская аграрная колонизация затронула 80 000 человек, а при Августе землю в Италии и провинциях получили 300 000 граждан[248]. Переворот привел к изменению структуры сельского хозяйства Италии, а позже и провинций, и способствовал как экономическому подъему эпохи ранней Империи, так и «правовой революции» в провинциях.

Провал закона сопровождался крушением другого, уже не интересовавшего Красса плана, заговора Катилины. Красс явно решил не связывать себя с катилинариями. 20 октября 63 г. он получил письмо, в котором содержалось предупреждение о планах Катилины, и сообщил о нем Цицерону (Plut. Cic., 15; Crass, 13). Впрочем, 7 ноября на заседании сената Красс заявил о преждевременности принятия senatusconsultum ultimum (Cic. Cat., I, 30; II, 14; IV, 10). В декабре в сенате появились компрометирующие слухи о связях Красса с катилинариями, и в этой ситуации олигарх решил вести себя осторожнее. Растущее неприятие Катилины в римском обществе заставляло пойти на компромиссы даже всемогущего мультимиллионера. Трудные времена были и у его союзника, Цезаря: несмотря на успехи на выборах в верховные понтифики и преторы в 63 г., он также испытал на себе опасность быть связанным с делом Катилины.

Стороны пришли к соглашению. Цицерон и оптиматы не решились трогать Красса (Sall. Cat., 48), но и последний не стал эпатировать общественное мнение. Красс открыто выступил, предложив почести Цицерону, и взял на себя обязанность по охране в провинциях // Мнемон: Исследования и публикации по истории античного мира. 2004. № 3. С. 287–289. одного из руководителей заговора, Габиния (Sall. Cat., 47), а когда 4 декабря Л. Тарквитий сообщил сенаторам, что был послан Катилиной к Крассу, последние попросту не приняли это во внимание (Ibid.; Plut. Crass, 13). На знаменитом заседании 5 декабря Красс отсутствовал (Cic. Cat., IV, 10), а спустя несколько дней, он, вместе с Цицероном и Гортензием, защищал от обвинения в подкупе нового консула 62 г. Л. Лициния Мурену, важного союзника Цицерона.

В 62–60 гг. Красс сближается с оптиматами, причем, на сей раз совершенно искренне поддержав «партию власти» в борьбе с Помпеем. Страх был столь велик, что по возвращении последнего Красс даже уехал из Рима (Plut. Pomp., 43). Тогда же он проводил и Цезаря, отправившегося в Испанию в качестве пропретора. Перед тем, как он уехал, Красс оказал Цезарю неоценимую услугу, поручившись за него на огромную сумму в 830 талантов (около 20 млн сестерциев) (Plut. Caes., 11; Crass, 7; Suet. Iul., 18).

В 61 г. Красс поддержал еще одного лидера популяров, Публия Клодия. Оптиматы решили воспользоваться деликатной историей с инцидентом на празднике Доброй Богини и романом Клодия с женой Цезаря, Помпеей. Процесс угрожал карьере Клодия и репутации Цезаря, а потому Красс, видимо, помогая своему старому союзнику и желая приобрести нового, подкупил суд, оправдавший молодого популяра (Cic. Att., I, 16).

Впрочем, большую часть времени, прошедшую до возвращения Цезаря, Красс, по всей вероятности, занимался борьбой с Помпеем. Плутарх называет Красса и Катона лидерами сената в борьбе с Помпеем (Plut. Luc., 42). Особенно активно он поддерживал Лукулла и Катона в их противодействии учреждениям Помпея на востоке (Арр. B. C., II, 9; Dio, 37, 54). В июле 60 г. из Испании вернулся Цезарь, и теперь лидер популяров, которому несколько лет спустя было суждено стать величайшим полководцем Рима, и богатейший олигарх, располагавший гигантскими денежными средствами, уже всегда шли вместе.

Проблемы Первого триумвирата детально разобраны в историографии, и мы ограничимся лишь некоторыми общими замечаниями, как это было в случае со спартаковским восстанием. Как мы видели, связи были уже давно, однако после возвращения Цезаря происходит какое-то дополнительное соглашение, механизм которого достаточно интересен. Многие исследователи датируют создание триумвирата временем лета 60 г. — началом 59 г.[249], тогда как другие более осторожно считают, что точную дату заключения союза определить невозможно, а 59 г. был временем первой манифестации триумвирата[250].

Перед тем, как ответить на этот вопрос, попробуем сделать ряд суждений о «механизме» альянса. Союз трех был союзом между тремя лидерами, а потому решающую роль играли их конкретные соотношения. Инициатива и даже идея, несомненно, принадлежала Цезарю. Более того, переговоры Красса и Помпея (даже если бы таковые могли состояться) без посредника были бы обречены на провал. Идея была не столь оригинальна — перед глазами Цезаря, несомненно, стояла ситуация 70 г. Противник был тот же, популяры (в его собственном лице) значительно усилились, а гарантами второй фазы революции были все те же Красс и Помпей. Основа союза была создана: отношения Цезаря и Красса, уже имевшие более чем десятилетнюю историю, не нуждались в каком-либо оформлении. Поразительно то, что никому не доверявший Красс всегда шел на политические комбинации, предлагаемые Цезарем, и был готов «вложить» в них свои деньги. Сложнее было с Помпеем, и триумвират можно скорее назвать не «союзом Цезаря, Помпея и Красса», а «союзом Цезаря и Красса с Помпеем». Договориться с Цезарем было несложно: Помпей еще не видел в Цезаре соперника, а на протяжении 60-х гг. лидер популяров минимум трижды активно поддерживал знаменитого полководца. Это были ситуации законов Габиния и Манилия и политический конфликт 62 г., когда Цезарь поддержал Метелла Непота. С другой стороны, Помпей не смог добиться от оптиматского сената утверждения своих распоряжений на востоке и аграрного закона в интересах его солдат, а потому был готов к новому альянсу, вероятно, получив от Цезаря соответствующие гарантии. Оставалось самое трудное — примирить Помпея и Красса. Хотя и в данном случае действующей стороной был Цезарь, а от двух других триумвиров было достаточно договоренности о «прекращении вражды» (Cic. Att., II, 3, 3).

Плутарх сообщает о конкретной декларации о совместных действиях (Plut. Crass, 14; Dio, 37, 5556), а Дион Кассий — об обязательствах взаимопомощи (Dio, 37, 55–56). Согласно Светонию, все трое приняли решение не допускать, чтобы что-либо в государстве происходило без их желания (Suet. Iul., 19). Дион Кассий сообщает о взаимных клятвах (Dio, 37, 55–57), хотя мы не можем с уверенностью отрицать, что информация является экстраполяцией событий Второго триумвирата.

Явной экстраполяцией является и мнение античных авторов и многих современных исследователей[251] о «монархическом характере» триумвирата, стремлении всех троих (и каждого в отдельности) к единоличной власти и даже «союзе трех монархов» (Plut. Caes., 13; Suet. Iul, 19; Flor, II, 13, 1; 8–10). Даже если признать наличие подобных амбиций, триумвиры не могли не осознавать, что контроль над сенатом находится в руках постсулланской знати и оптиматов. Говоря современным языком, это был не захват власти, а объединение всех антисенатских сил[252], которые (особенно в 59 г.) могли претендовать не более, чем на определенное равновесие. Наряду с оптиматской «партией власти», которая никуда не исчезла, появилась достаточно аморфная и разнородная «вторая партия» (это расплывчатое определение, как ни парадоксально, является самым точным), установившая политическое равновесие, просуществовавшее до смерти Красса. Это разделение чем-то напоминает современные двух- и многопартийные политические системы, но главным отличием было даже не отсутствие (или наличие) каких-либо формальных признаков партийной жизни, а то обстоятельство, что ни одна из партий не мыслила ситуацию иначе как временную, будучи ориентирована на полное устранение соперника.

Совершенно очевидно, что все трое должны были поддержать Цезаря на консульских выборах, поскольку это был единственный механизм преобразований. Какие-то конкретные договоренности в отношениях между Цезарем и Крассом едва ли были необходимы. Похоже, их не было и между Крассом и Помпеем (соперничающих политиков можно было лишь удержать от открытого конфликта), а потому центр тяжести альянса сместился в сторон) оси «Цезарь-Помпей». В интересах Помпея было утверждение его распоряжений в восточных провинциях (Plut. Pomp., 47; Luc., 42; App. B. C., II, 12; Dio, 38, 7) и, вероятно, учет его ветеранов в аграрной программе. Что касается остальных мероприятий Цезаря, поддержанных двумя другими триумвирами, то их характер (речь, прежде всего, идет об аграрном законе и законе о вымогательствах) носил общегосударственный характер. Возможно, специфические интересы Красса могли быть связаны с законом о снижении арендной платы для публиканов (App. B. C., II, 13; Suet. Iul., 20, 4; Dio, 38, 7; Val. Max., II, 10), но главной целью закона было срочное пополнение казны.

Красс активно поддержал все действия Цезаря. Оптиматы использовали огромные деньги, и даже Катон заявил, что массовый подкуп избирателей происходит «в интересах государства» (Plut. Cato, 31–33; Suet. Iul., 19). Это требовало ответных мер, и деньги Красса должны были сыграть немалую роль. Во время консульства Красс был очень активен: как и Помпей, он открыто поддержал проект аграрного закона во время развернувшихся вокруг него дебатов (Dio, 38, 5; App. B. C., II, 36). После принятия закона, он вошел в аграрную комиссию (Dio, 37, 1), а в конце 59 г., вместе с Помпеем был инициатором закона о предоставлении Цезарю Нарбонской Галлии (Vell., II, 44; Plut. Crass, 14). Авл Геллий сообщает, что во время консульства Цезарь неизменно предоставлял Крассу первое слово, делая его «негласным» принцепсом сената и только после брака Помпея с Юлией, стал давать первое слово второму триумвиру (Gell. N. A., X, 5). Возможно, речь идет не об «изменении отношений», а об определенной, заранее оговоренной процедуре, подчеркивающей паритет триумвиров. Так или иначе, благодаря Крассу, а особенно — Помпею, триумвиры создали сильную группировку в элите сената (консуляры), способную соперничать с оптиматами.

Как правило, говоря о триумвирате, исследователи сразу переходят к событиям 55 г., между тем, как контакты Красса и Цезаря не прекращались и в промежуточный период, даже, несмотря на то, что брак Помпея и Юлии сближал Цезаря и Помпея. Особенно важным было присутствие в армии Цезаря Публия Лициния Красса, сына триумвира, бывшего квестором командующего и фактически третьим человеком в армии после самого Цезаря и Legatus pro praetore Тита Лабиена. Публий Красс отличился во всех кампаниях и провел ряд ответственных операций: в 58 г. он участвовал в гельветской кампании и отличился при Вензотионе, отдав приказ об атаке третьей линии, решившей исход битвы (Caes. B. G., I, 51–53). Красс-младший, несомненно, участвовал и в бельгском походе 57 г., а в 56 г. Цезарь поручил ему несколько самостоятельных операций, Публий занимался подготовкой к войне с венетами (Ibid., III, 8–9) и возглавил поход в Аквитанию (Ibid., 21–27). Сыну Красса была поручена и важнейшая политическая операция по организации явки «отпущенных в увольнение» солдат Цезаря на консульские выборы на 55 г. (Plut. Crass, 14; Pomp., 54). Цезарь очень тепло пишет о Публии, и можно предположить, что отношения между молодым подающим надежды военачальником и выдающимся полководцем, идущим от победы к победе, выходили за рамки чисто официальных, тем более, что у Цезаря не было сыновей и он только что выдал замуж дочь. Можно предположить, что он неохотно отпускал Красса-младшего в далекую Парфию. С 53 г. место Публия занял второй сын Красса, Марк, прошедший вторую половину галльской кампании. Зимой 54/53 гг. Марк командовал легионом (Caes. B. G., V, 24), а затем участвовал в деблокаде легиона Квинта Цицерона, осажденного восставшими галлами (Ibid., 46). Надо полагать, что он был в армии Цезаря и в 52–51 гг. Видимо, не случайно потерявший отца и брата Марк оказался в это время под покровительством старого союзника Красса-старшего. В 49 г., перед гражданской войной Марк Красс-младший был наместником особо важной провинции, Цизальпийской Галлии, главной стратегической базы Цезаря. Тогда же Красс-младший и умер. Заканчивая об отношениях Цезаря с семьей Красса, можно вспомнить и сообщение Светония о романе Цезаря с Тертуллой, женой Красса и матерью Марка и Публия (Suet. Iul., 50). Возможно, это просто вымысел, но, так или иначе, на отношения двух триумвиров это влияния не оказало, они шли своим чередом. Плутарх сообщает, что мультимиллионер был очень консервативен в семейной жизни: он женился на Тертулле, вдове своего брата, она была его единственной (по крайней мере, официальной) супругой, а дети воспитывались в условиях старой патриархальной семьи (Plut. Crass, 1).

В 58 г. Красс продолжал лоббировать Клодия, хотя, как и Цезарь, не проявлял в отношениях с мятежным трибуном особой активности. Зато он активно поддержал Клодия и консулов 58 г. Гн. Кальпурния Пизона и А. Габиния против своего старого недруга Цицерона (Cic. Pro Sest., 39, 41). Красс оказался одним из самых непримиримых противников возвращения оратора из ссылки, и понадобились активные уговоры Публия, сумевшего (хотя бы внешне) примирить отца с великим оратором (Plut. Cic., 33). 29 сентября 57 г. Красс, будучи понтификом, поддержал Цицерона в процессе о его доме, снесенном Клодием (Cic. De har. resp., 12; Att., IV, 2, 3).

Возвращение Цицерона изменило ситуацию. Происходит консолидация оптиматов и их сближение с Помпеем, получившим от сената ответственное поручение по снабжению Рима продовольствием. Зимой 57/56 гг. при поддержке Клодия Красс безуспешно пытается получить командование в Египте (Cic. Ad Q. fr., II, 3, 2; Plut. Pomp., 48). Инициативу перехватил Помпей, в Египет была направлена армия его сторонника Авла Габиния, бывшего тогда наместником Сирии. Начались трения между Крассом и Помпеем. Достаточно опасным было и положение Цезаря: начались дебаты вокруг его аграрного закона 59 г. (Cic. Ad Q. fr., I, 9, 8) и продления полномочий в Галлии, Катон собирался стать претором, в консулы на 55 г. баллотировался Домиций Агенобарб. Главным их пунктом программы было прекращение галльского командования Цезаря. Красс и Цезарь оказывались в изоляции, и Красс явно забеспокоился.

Знаменитая встреча в Луке началась в марте 56 г. в Равенне с односторонних переговоров Цезаря и Красса. Помпей присоединился к ним только в апреле. В Луку прибыли почти все магистраты и около 200 сенаторов, что было демонстрацией силы «второй партии». Лукская встреча отмечена двумя новыми тенденциями, которые отражены в характеристиках античных авторов (Plut. Crass, 14; Flor, II, 13; Veil., II, 34): стремление триумвиров стать особой структурой и стремление к равновесию не только с противником, но и между собой. Явно новым фактором было резкое усиление Цезаря, превратившегося из соискателя консульства и фаворита избирателей в покорителя Галлии, за спиной которого находилась огромная территория, сильная армия, «личная партия» и не меньшие, чем у Красса, денежные средства. Зависимость от денег Красса фактически закончилась, и, хотя отношения Красса и Цезаря, похоже, не изменились, Красс все больше и больше должен был думать о паритете, теперь уже с обоими партнерами.

55 г. был небогат событиями. Помпей и Красс стали консулами, а триумвират в целом уверенно контролировал ситуацию. По закону Требония, Помпей получил в управление три испанские провинции (Ближняя и Дальняя Испании и Лузитания) сроком на 5 лет, а Красс (на тех же условиях) — провинцию Сирию и право войны с парфянами (Liv. Epit., 105; Vell., II, 46; Flor, IV, 12, 2; App. B. C., II, 18; Plut. Pomp., 52; Caes., 28; Crass, 15). По закону Лициния-Помпея Цезарь получил право на 5-летнее продление полномочий в Галлии (Veil., II, 46; Flor, IV, 2, 12; Plut. Pomp., 52; Caes., 28; Crass, 15; Cato, 43; Dio, 39, 33–36; Suet. Iul., 24). Не будем останавливаться на последствиях этих решений для Цезаря и Помпея (отметим лишь, что в руках триумвиров оказалась почти вся армия республики)[253], но для Красса это был шанс сравняться со своими коллегами. Он располагал теми же силами, что и они и (в случае удачи) мог сравняться с ними в плане престижа и создать на востоке базу, аналогичную той, в которую Цезарь превратил Галлию, а Помпей — Испанию.

Парфянский поход Красса является самостоятельным предметом исследования, в том числе и в отечественной историографии, и надо заметить — достаточно разработанным[254]. В отечественной литературе можно отметить специальные труды А. Г. Бокщанина, а также — вышедшие уже совсем недавно исследования В. П. Никонорова и А. П. Беликова[255]. В частности, перу последнего принадлежит очень детальный обзор причин поражения Красса и, по большому счету, с ним нельзя не согласиться. А. П. Беликов (равно как и другие исследователи) отмечает низкий политический и военный уровень подготовки похода. Римляне не сумели провести должную дипломатическую и моральную подготовку войны, не учли ни географические, ни климатические особенности театра военных действий, а боевые качества их восточной армии были достаточно низкими[256]. Римская армия имела плохо организованную разведку, не знала местности, совершила ряд непростительных стратегических и тактических ошибок[257], а главное — римляне совершенно недооценили противника, и сильные атаки бронированной конницы оказались для них полным сюрпризом. Пожалуй, добавим еще одно обстоятельство, впрочем, отмеченное и А. П. Беликовым, Карры были не только поражением римлян, но и блестящим успехом парфян под командованием, несомненно, выдающегося полководца Сурены[258]. Совершенно справедливо и то, что Красс как командующий, несет главную вину за поражение: его виной были не только общее, явно неправильное решение и стратегический замысел кампании, но и ряд личных ошибок. Красс слишком увлекался заботой о пополнении своих богатств и восстановил против себя как независимых союзников (Армения), так и провинциалов, тем самым, создавая себе слабый тыл[259]. Наконец, Красс уделил явно недостаточное внимание материально-технической подготовке армии, плохо организовал разведку, излишне доверился арабским проводникам, выбрал неправильный маршрут вторжения и практически не руководил ходом сражения, особенно после гибели сына[260]. В полководце, возглавившем парфянскую кампанию, трудно узнать победителя в битве при Риме и человека, спасшего Рим от восстания Спартака.

Впрочем, поражение Красса было не только победой Сурены и парфянских катафрактов и личной виной полководца. Это было поражение Рима в целом, аналогичное поражениям в Кавдинском ущелье, при Гераклее и Аускуле и даже, в известной мере, при Каннах[261]. Аналогичным просчетом можно считать и битву при Араузионе и начало Митридатовых войн. Начинать с сокрушительного поражения стало печальной «традицией» римлян, и это требует более детального анализа, выходящего за рамки данной статьи. «Плохой полководец», конечно, является неотъемлемым фактором такого поражения, но это всегда и поражение системы. Настрой на восточную войну как на «легкую прогулку» был общим убеждением римской стратегии, «подкрепленной» впечатлением от войн Лукулла и Помпея. Хотя римляне сталкивались с восточной конницей, в том числе и катафрактами, они не смогли оценить их сильных сторон. Заметим, что в армии Красса было немало прекрасных офицеров, включая Гая Кассия Лонгина, Октавия и самого Публия Красса. Молодые помощники, вероятно, существенно ослабили эффект поражения, и уцелевшие воины были обязаны спасением именно им, но они тоже не попытались всерьез изменить план кампании. Красс мог бы пользоваться опытом и, быть может, личными консультациями таких полководцев, как Лукулл, Помпей или Цезарь, но у нас нет следов того, что они отговаривали Красса от этой войны. Вероятно, только у Цезаря было смутное предчувствие беды. Стратегический просчет Красса был стратегическим просчетом Рима, не оценившего своего нового и необычного противника.

Отметим еще одно важное обстоятельство. Как Цезарь, так и Красс, еще в большей степени, чем Ганнибал, могли упрекнуть свое правительство в том, что оно их «бросило». Впрочем, если Ганнибал мог жаловаться лишь на неадекватную поддержку, то в данном случае было нечто большее. Перед отправлением в поход, Красс встретил яростное сопротивление и враждебные манифестации группы трибунов (Plut. Crass, 16; App. B. C., II, 66; Strabo, XVI, 784). Уходящую на восток армию провожали проклятиями, пророча ей гибель (Plut. Crass, 16). Это была не антивоенная демонстрация или выступление против неразумной политики — проводящие акцию трибуны и стоявшее за ними оптиматское правительство желали поражения Красса, мстя ему за предыдущие действия и желая лишить Цезаря его главного союзника. Примерно в это же время Катон предложил выдать Цезаря германцам за «нарушение перемирия» (Plut. Crass, 37; Cato min., 51; Caes., 22; Suet. Iul., 24). Никого не смутило, что речь шла о римских полководцах и римских армиях, более того, оптиматское руководство постоянно возвращалось к обсуждению вопроса о прекращении полномочий Цезаря. В 48 г. помпеянское руководство уже по-настоящему готовилось к союзу с парфянами, и альянс не состоялся лишь по вине последних (Caes. B. C., III, 82), а в 44–42 гг. Брут и Кассий вступили с ним в настоящий военный союз. Было два Рима — один воевал, другой готовил удар ему в спину, что в немалой степени способствовало и поражению Красса и гражданской войне 49–45 гг.

Реальную помощь, оказал только Цезарь, направив к Крассу сильные подкрепления во главе с Публием. При Каррах гибель корпуса Публия спасла армию от уничтожения, но не смогла предотвратить общего разгрома (Plut., Crass., 29–31). Принимая точку зрения А. П. Беликова в его оценке действий Красса, не согласимся лишь с одной деталью, как и Цезарь, Красс воевал на два фронта, против внешнего врага и против оптиматского правительства в Риме. Сопротивление последнего во многом и обусловило его тактику (несомненно, авантюрную), ориентированную на быструю, ошеломляющую и «легкую» победу. Только она помогла бы ему «удержаться на плаву» и повторить галльские успехи Цезаря. Римский полководец в подобной ситуации был лишен тех возможностей медленного развертывания и последовательных методичных ударов по противнику, каковые были у Корбулона, Траяна или Марка Аврелия. Сценарий харранской катастрофы писался не только в штабе Сурены, но и в Риме, а Красс, увлеченный римскими интригами, видел перед собой только их, а не реального противника. Как и Ариовист у Цезаря (Caes. В. G., I, 44), Сурена мог бы заявить, что многие люди в Риме из числа знати были заинтересованы в его победе. Чтобы победить в условиях подобного «блицкрига», надо было быть вторым Цезарем. Система, которой Красс столько раз безнаказанно бросал вызов, отомстила ему сполна, вынудив его на авантюру и бросив в песках месопотамских пустынь. Катастрофа при Каррах стала плодом гражданских войн точно так же, как и катастрофа при Араузионе, начало Митридатовой войны и восстание Спартака.

Судьба Красса весьма примечательна. Выходец из аристократической интеллигенции, он волею судьбы стал сулланским генералом, крупнейшим олигархом и одним из лидеров римского делового мира. Он стал палачом спартаковского восстания, и в его жизни отразились подчас весьма жестокие нравы римского делового, а иногда и теневого и криминального мира. Тем не менее, личные противоречия и здравый смысл сделали его противником сулланской и постсулланской системы. Первый богач Рима сделал немало для ее крушения, поддерживая оппозицию и позволив ей сплотиться в единое движение. Без денег Красса ее успехи были бы, наверное, невозможны. Главную ставку Красс делал на Цезаря, а их альянс стал стержнем для сплочения противников постсулланского режима. Гибель Красса была тяжелым ударом для Цезаря, лишившегося самого сильного и надежного союзника, и оставила его наедине с оптиматским правительством и сближающимся с ним Помпеем. В 53 г. оптиматы и Помпей бросили на произвол судьбы армию Красса, в 52 г., пока Цезарь подавлял Великое Галльское восстание, они захватили власть в Риме, а в 49 г. объявили войну победившей армии Цезаря, привлекая на свою сторону внешние силы (Нумидийское царство Юбы, Египет Птолемея XIII и Понтийское царство) и вассальных царей и пытаясь сблизиться с Парфией. Против Цезаря выдвигались разные обвинения, но никто не мог обвинить его в национальной измене. В общем, это относится и к Крассу.