Рискованная игра Сталина в поисках союзников против Гитлера, 1930-1936 гг.

СССР и США начали быстро налаживать отношения. Новый министр финансов Генри Моргентау-младший хотел подписать договор до января 1934 года. Чиновники Госдепартамента искали способы реализации «джентльменского соглашения» между Литвиновым и Рузвельтом. Нарком тоже торопился. Задержки в переговорах могли лишь нанести вред. Но нам нужно сделать шаг назад более чем на год и вернуться в осень 1933 года.

Александр Антонович Трояновский

19 ноября 1933 года Политбюро одобрило назначение Александра Антоновича Трояновского полпредом в Вашингтоне, и в тот же день его кандидатуру одобрил Госдепартамент. Сквирский оставался в США в качестве советника. Литвинов обсудил назначение Трояновского с Молотовым и Кагановичем[525]. Александр Антонович родился в 1882 году в Туле — городе, расположенном к югу от Москвы, который во время Гражданской войны превратился в крепость. Его отец был царским офицером, и семья была довольно состоятельной. В этом не было ничего необычного. Многие большевики раньше принадлежали к привилегированным социальным слоям. Трояновский пошел по стопам отца и тоже стал офицером. В это время произошли события 1905–1907 годов. В 1908 году его арестовали. Через два года он уехал за границу, жил в Вене и Париже. Он примыкал то к большевикам, то к меньшевикам, в зависимости от того, о чем шла речь. Когда началась революция 1917 года, он, как и многие другие, вернулся в Россию. На тот момент он в большей степени считал себя меньшевиком, чем большевиком. Во время Гражданской войны Трояновский служил в Красной армии, был на преподавательской работе (в Школе старших инструкторов). В середине 1920-х годов он начал работать в Комиссариате внешней торговли. Нарком Анастас Иванович Микоян утверждал, что Трояновский, когда был в форме, не уступал американскому бизнесмену. Большевику приходилось быть мастером на все руки. В 1927 году Трояновского назначили полпредом в Токио, и он там служил шесть лет. Таким образом, он был хорошо знаком с японской внешней политикой. Он также владел английским и немецким языками. Знание английского было необходимо для работы с американскими партнерами. Сохранились фотографии Трояновского в Вашингтоне. На них мы видим седеющего мужчину с аккуратной прической. Он похож на предпринимателя. На работу Трояновский ходил в дорогих костюмах или смокинге для вечерних приемов и ужинов. Благодаря знанию английского и консервативному внешнему виду он хорошо вписался в советское посольство в Вашингтоне. Однако у Трояновского были недостатки. Он был высокомерным и полагал, что лучше, чем НКИД, знает, как взаимодействовать с американцами. В скором времени он скрестил шпаги с Литвиновым.

Уильям Буллит

В ноябре 1933 года советское правительство также согласилось принять Уильяма Буллита в качестве американского посла в Москве. Он произвел хорошее впечатление на Сквирского, который полагал, что он выступает за налаживание отношений между США и СССР. Литвинов встречался с Буллитом в Вашингтоне и относился к нему как к помощнику и советнику по достижению признания. Буллит уже бывал в СССР. В 1919 году президент Вильсон послал его в Москву на переговоры с большевиками. Буллит был тогда импульсивным молодым человеком 27 лет, и он отправился в опасное путешествие в Советскую Россию. Ленин познакомился с ним, и Буллит произвел на него хорошее впечатление. Во всяком случае, так говорили. Буллит пытался уговорить Вильсона и Ллойда Джорджа, тогдашнего премьер-министра Великобритании, подписать мирное соглашение с большевиками, но ничего не вышло. Ллойд Джордж объяснил, что Уинстон Черчилль, занимавший в то время должность военного министра, был настроен категорически против мира с Советской Россией. Все полагали, что в итоге победят белогвардейцы и повесят всех большевиков. Интересно, не правда ли, как время от времени пересекаются пути главных героев этой книги?

Родители Буллита были республиканцами и относились к американской элите. Они были состоятельными и жили в Филадельфии. Буллит получил образование в Йельском университете, где набрался радикальных идей. После смерти отца Уильям унаследовал его состояние. Его путь не слишком отличался от пути молодых большевиков, его ровесников, за тем исключением, что Буллит лишь заигрывал с радикальными идеями. Он был талантливым журналистом и быстро поднялся вверх по карьерной лестнице в Вашингтоне. На фотографиях мы видим привлекательного гладко выбритого молодого человека в хорошем костюме. Со временем он начал лысеть, а его лицо приобрело более жесткие черты. В результате он начал выглядеть так, как и должен выглядеть человек, в которого он превратился: подлый, высокомерный выходец из богатой американской элиты. В 1920-х годах он развелся с первой женой, принадлежавшей к высшему обществу, и женился на Луизе Брайант — вдове американского журналиста Джона Рида, автора книги «Десять дней, которые потрясли мир». Луиза и сама была известной журналисткой, но после свадьбы Буллит, видимо, не особо поддерживал ее деятельность, и в итоге она стала просто женой богатого человека. Наверно, Уильям считал ее очень привлекательной: независимая, чувственная, свободная духом. Вскоре после свадьбы у них родилась дочь Анна. Буллит любил погулять и в 1920-х годах часто проводил время с прожигателями жизни в Париже, как и многие другие богатые американцы.

Французская столица притягивала к себе всех, кто мог себе это позволить. Там можно было встретить писателей всех сортов, представителей богемы и просто эксцентричных людей. Особенно хорошо было тем, кто любил потанцевать и поужинать в красивом месте. В 1926 году Буллит опубликовал сатирический роман про элиту из Филадельфии, и книгу моментально раскупили. Это был человек, который добивался успеха во всем, за что брался. Но не в браке. В 1930 году Буллит развелся с Брайант. Он утверждал, что это произошло потому, что она изменила ему с женщиной. Таков был Париж — дикий и свободный. Однако после того, что случилось, Буллит решил положить конец своему шикарному богемному образу жизни. Ему тогда было 39 лет. Развод был непростым, однако эмоционально почти не затронул Буллита, и ему удалось получить опеку над Анной. Брайант пострадала сильнее. Она сильно заболела, рано постарела и, оставшись без денег, начала пить. Она больше никогда не видела дочь. Однако Буллит не был законченным подлецом и время от времени посылал Брайант деньги, которые помогали ей держаться на плаву. Она умерла в Париже в январе 1936 года от кровоизлияния в мозг. В том же году во Францию приехал Буллит, так как его назначили американским послом[526].

Буллит познакомился с Рузвельтом еще во время правления Вильсона и стал его неофициальным советником и поддерживал его во время президентской кампании 1932 года прежде, чем Буллита назначили специальным помощником заместителя госсекретаря Госдепартамента США. Неудивительно, что Рузвельт взял его с собой на переговоры с СССР, а затем назначил послом. Буллит был абсолютно уверен в себе, когда отправился в декабре 1933 года в Москву. Даже слишком. Он полагал, что советское правительство так мечтает наладить отношения с США, что согласится почти на все, что угодно. Буллит был не первым, у кого возникли подобные мысли. Эти люди не умели ладить с советской стороной. Ее нельзя было просто «обработать». Хуже всех были французы. В 1927 году они отвергли предложение СССР оплатить царские долги, хотя это было лучшее предложение, которое советское правительство когда-либо делало иностранному. Неужели Буллит и Госдепартамент совершат ту же ошибку?[527]

Поездка Буллита на поезде в Москву

Поначалу все было иначе. Советские власти организовали прием Буллита на высшем уровне. 10 декабря делегация НКИД встретила Уильяма на приграничной станции Негорелое. Делегацию возглавляли Я. С. Ильинский, уполномоченный НКИД при правительстве Белорусской ССР, и корреспондент ТАСС. Они оба составили отчеты об их беседах с новым американским послом. Они пересекли границу советской территории вечером. Было холодно. Железнодорожный комиссариат даже отправил за Буллитом недавно отремонтированный УР-вагон, чтобы доставить его в Москву. Перед отъездом на вокзале был организован «импровизированный» ужин. Конечно, это было из ряда вон выходящее событие, и ресторан готовился к приему таких высокопоставленных гостей. Ильинский писал, что был организован практически банкет, на котором подавали вино и даже шампанское. Присутствовали американские журналисты с женами и сотрудники Буллита, а также его маленькая дочь Анна. Она, наверно, удивлялась такой суете и была под впечатлением от внимания, которое уделили ее отцу. Буллит точно был впечатлен. Ильинский писал, что посол был польщен приемом и сиял, когда журналисты ему сообщили, что такая встреча в приграничной зоне представителями НКИД была «беспрецедентной в истории советской дипломатии».

В поезде Буллит много говорил с Ильинским, рассказывал, как он заинтересован в СССР и во всем советском. Обещал к следующему разу выучить русский язык. Это было, конечно, крайне непросто: для представителей западных стран русский очень сложный язык. В тот раз они оба говорили по-французски. Буллит хорошо владел этим языком, отметил Ильинский, как и его 9-летняя дочь. Это было неудивительно, ведь Уильям с бывшей женой проводили много времени в Париже. «Много раз подчеркивал свои связи с Рузвельтом, — отметил Ильинский, — стараясь создать впечатление, что является его доверенным лицом».

Буллит объяснил, что он приехал в Москву ненадолго. Ему нужно понять, как обстоят дела, и распорядиться насчет открытия посольства. Затем он вернется в США, но в СССР останутся двое его коллег. Один из них — Джордж Ф. Кеннан — будет следить за ремонтом здания. Буллит сказал, что у него будет крайне важное задание: он должен будет выбрать сотрудников посольства, таких, чтобы они не могли обидеть советских коллег. В Америке это не так просто сделать, потребуются время и силы. Забавный комментарий. Ведь в будущем Буллит сам пойдет против своих хозяев, а Кеннан, образованный человек, прекрасно знающий русский язык и разбирающийся во всем русском, окажется высокомерным человеком, с которым невозможно будет договориться. Конечно, подобное поведение свойственно молодым людям, а Кеннану было всего 29 лет, когда он приехал в Москву. На самом деле Буллит им хвастался и заявил, что он с большой симпатией относится к СССР, а кроме того, он троюродный племянник знаменитого Джорджа Кеннана, который сам был журналистом и писал книги про Россию и Сибирь. «Б[уллит] производит впечатление искренне нам дружественного человека, — писал Ильинский, — готового энергично работать для сближения между САСШ[528] и СССР». Буллит даже сказал крайне эмоциональный тост «в память о Ленине», о котором он точно захочет забыть, когда приедет в Москву[529].

Корреспондент ТАСС попросил Буллита дать ему интервью. Тот ответил, что только после того, как он вручит свои верительные грамоты в Москве. Это касалось как ТАСС, так и американской прессы. Тем не менее Буллит много говорил, но не под запись и не для публикации. Во время ужина он сидел с американскими журналистами, которые старались выпытать у него результаты переговоров в Вашингтоне. Буллит отказывался их комментировать, и журналистам пришлось обсуждать между собой отношения СССР, США и Великобритании[530].

На следующий день Буллита в Москве приветствовала еще одна группа представителей НКИД, в которую входил Трояновский. Уже в первый день Уильям долго беседовал с Литвиновым, а затем отправился посмотреть на здание американского посольства. Через два дня он вручил верительные грамоты в Кремле. Конечно, советская сторона была рада его видеть. Как писал Буллит, он приятно пообщался с Михаилом Ивановичем Калининым. Советская пресса также подробно осветила приезд посла в Москву. «Они не только радовались, но незаслуженно мне льстили», — писал Буллит Рузвельту[531]. Конечно, это была притворная скромность, которую президент, несомненно, распознал. В тот же день Буллит посетил НКИД и познакомился с тремя заместителями наркома: Караханом, Сокольниковым и Стомоняковым. Что касается Карахана, то они встречались в 1919 году во время визита Буллита в Москву и немного помнили друг друга. Разговор зашел о намерениях Японии и о вероятности войны на Дальнем Востоке. Буллит сообщил, что «одна часть [японских. — М. К.] правящих кругов» была готова к войне, а другая не решила, «когда». Он также добавил, что, по мнению японцев, СССР и США заключили «какое-то соглашение о Дальнем Востоке, направленное против японской агрессии». Это было «крайне полезным для нас и для дела мира». Буллит произвел на Карахана хорошее впечатление. «Хотя я Буллита видел 15 лет тому назад, но он не очень сильно изменился за эти годы. Как и в 1919 году, он выглядит молодо и полностью сохранил свою тогдашнюю живость и энергию»[532].

С Сокольниковым состоялся похожий разговор о намерениях Японии на Дальнем Востоке и возможном нападении на Владивосток. Сокольников особо не беспокоился по этому поводу, так как город был лучше защищен с воздуха. Как и Буллит, он полагал, что японцы не могут решить, напасть сейчас или позднее, когда они станут сильнее. Однако «оттяжкой сроков мы выиграем больше, чем Япония». Также затронули тему англо-японских отношений. «На англичан нельзя полагаться, — сказал Буллит. — Американцы избегают информировать англичан о своих планах по части политики на Дальнем Востоке, ибо англичане обо всем передают японцам»[533]. Дело было в том, что тогда никто не мог положиться на англичан.

В разговоре со Стомоняковым Буллит презрительно отозвался о нацистской Германии. Помимо всего прочего, он отрицательно высказался о немецких планах заключить соглашение с Японией и Польшей против СССР. Переговоры Германии и Японии идут уже давно, и поэтому Буллит поинтересовался переговорами с Японией. Стомоняков ответил, что они длятся какое-то время. Помните, это был декабрь 1933 года. Буллит прямо спросил, был ли заключен тайный пакт о ненападении? Стомоняков ответил, что сохранить такой договор в секрете бы не удалось. Стороны обменялись лестными комментариями о Рузвельте и на этом закончили разговор[534]. Буллит уже сказал все, что мог, а у Стомонякова были более важные дела в этот день.

Вечером 15 декабря Литвинов организовал официальный прием в честь нового посла, на который пришли многие представители советской правительственной элиты. «Банкет был прекрасен, — писал Буллит. — Нас угощали такими яствами и винами, которые никто не осмелится подать в Америке в наши дни. Поднималось много тостов за вас, за меня и за США». Это был всего лишь один из многочисленных приемов и ужинов, которые были необходимы, чтобы познакомить Буллита с различными официальными лицами и с народными комиссарами, с которыми ему предстояло работать. Шикарный банкет устраивали и ради Альфана, когда он приехал в Москву несколькими месяцами ранее. Если СССР хотел улучшить отношения, то все было организовано на высшем уровне с икрой и алкоголем.

В воскресенье, 17 декабря Буллит поехал к Кремлевской стене. Он писал Рузвельту: «Я, как и планировал, возложил цветы на могилу Джона Рида». Это был интересный комментарий, так как Буллит познакомился с Ридом во время Первой мировой войны, а затем у него начался роман с его вдовой. Иногда судьбы пересекаются в неудачный момент. Буллит был разочарован тем, что ни советская, ни иностранная пресса не заинтересовалась его воскресной попыткой сыграть на публику.

Буллит также описал Рузвельту свою встречу с военным наркомом: «Я несколько раз говорил с Ворошиловым. Он один из самых обаятельных людей, с которыми я когда-либо встречался. У него прекрасное чувство юмора, и он в идеальной физической форме — старше 35 не дашь». Ворошилов пригласил посла на ужин в Кремль.

Должен был присутствовать Сталин. Казалось, что советское правительство просто из кожи вон лезет. Никому из дипломатов не оказывалось такого приема. «Подобное отсутствие близких отношений частично объяснялось склонностью иностранных дипломатов считать себя шпионами во враждебном государстве». Еще они, очевидно, были скучными. Конечно же, в отличие от Буллита. «На настоящий момент во главе советского правительства стоят умные, опытные и активные люди. Нельзя их убедить тратить время на таких обычных, типичных дипломатов. С другой стороны, они очень хотят общаться с человеком блестящего ума и высокого уровня. Так, например, им доставил удовольствие молодой Кеннан, который приехал со мной». Конечно, Буллит не мог заявить Рузвельту, что «удовольствие» им доставил он сам.

«Ужин у Ворошилова прошел в соответствии со всеми правилами». Ворошилов отправил машину за послом, чтобы отвезти его в Кремль. «Там я обнаружил, что меня ожидают Ворошилов с женой, Сталин, Калинин, Молотов, Литвинов, Егоров… Пятаков… Каганович». Судя по описанию Буллита, ужин больше напоминал начало встречи высшего света в Филадельфии, только дело происходило в Москве. Также присутствовали представители НКИД: Крестинский, Карахан, Сокольников, Трояновский и Довгалевский. «Я осмотрел комнату, и Литвинов мне сказал: “Здесь присутствуют те, кто на самом деле всем управляет — внутреннее руководство”». Посла представили, в том числе Сталину, и он всем пожал руки. Буллит подробно описал Рузвельту Сталина: «Я был удивлен, когда впервые увидел Сталина. По его фотографиям я полагал, что он высокий с железным лицом и гремящим голосом. Но напротив, он довольно низкого роста… типичного телосложения и скорее жилистый, чем мощный. На нем была обычная солдатская форма — черные брюки и серо-зеленый мундир без каких-либо знаков отличия и наград — и сапоги».

Закуски на банкете не могли не понравится большинству простых людей: икра, крабы и «все мыслимые и немыслимые виды водки». Буллит сидел по центру длинного стола рядом со всеми важными людьми. Гости устроились за столом и начали поднимать тосты. Первым был Сталин: «За президента Рузвельта, который, несмотря на тихое ворчание сторонников Фиша, осмелился признать СССР». Буллит пояснил, что он имел в виду Гамильтона Фиша (республиканского критика), ненавидевшего СССР, хотя Рузвельту бы не понадобилось объяснение, в отличие от читателей. В ответ Буллит поднял тост за «президента» Калинина, а затем было еще много тостов, которые продолжались до конца вечера. «Примерно после десятого тоста я понял, что будет более разумно лишь слегка пригубливать напиток, а не опустошать рюмку полностью». Однако на это обратил внимание Литвинов и сказал, что тот, кто произносит тост, обидится, если Буллит не выпьет все до конца. Русские любят поозорничать, ведь они знают, что большинство жителей Запада не могут с ними сравниться, когда речь заходит о водке. Буллит сказал, что продержался до конца. «Прозвучало, наверно, 50 тостов, и я никогда не был так благодарен Богу за то, что меня не берет никакое количество ликера». Однако 50 рюмок водки — это много даже для русских. В конце люди, наверно, едва смогли встать из-за стола.

«Бросалось в глаза полное отсутствие благоразумия», — писал Буллит. Много говорили о перспективе нападения японцев с востока. Сталин представил начальника штаба Егорова как человека, который разобьет японцев. Затем Сталин за столом сказал Буллиту, что СССР нужна четверть миллиона тонн американских рельсов, можно подержанных, которые, по его словам, подойдут для двухпутной Транссибирской магистрали. Это могло бы помочь организовать снабжение советских вооруженных сил на Дальнем Востоке. Вопрос был серьезный, но его обсуждение сопровождалось распитием водки. После ужина все перешли в соседний кабинет. Сталин уговорил Юрия Леонидовича Пятакова сыграть несколько мелодий на фортепиано. Сам встал позади него и «время от времени обхватывал рукой Пятакова за шею и с любовью прижимал его к себе». Пятаков был в то время замнаркомом тяжелой промышленности и хорошо справлялся со своей работой. Конечно, Сталин не всегда был так мил. Через пять лет большинство людей, присутствовавших на этом банкете, расстреляют или отправят в лагеря. Мы забегаем немного вперед, однако рука Сталина у кого-то на шее не всегда обозначала выражение дружеских чувств.

Сталин в конечном итоге подошел поговорить с Буллитом и подчеркнул, как сильно советское правительство хочет наладить тесные отношения с США, сославшись на необходимость сохранить мир на Дальнем Востоке. «Сталин был очень веселый, как и мы все, но мне показалось, что он говорит искренне». Буллит довольно сильно преувеличивал для Рузвельта, однако нет причин полагать, что Сталин говорил не всерьез. Уильям воспользовался возможностью и попросил для посольства США то здание, которое ему хотелось. Сталин сразу же согласился[535]. С 1918 года большевики стремились наладить отношения с США, и сейчас, казалось, наконец-то у них это получилось.

21 декабря, незадолго до своего отъезда, Буллит провел долгие переговоры с Литвиновым. Он сообщил Рузвельту, что нарком много рассказывал про вступление СССР в Лигу Наций. Франция оказывала давление. На самом деле за два дня до этого Политбюро одобрило новую политику, основанную на Лиге и коллективной безопасности, для укрощения нацистской Германии. Читатели, наверно, помнят, что нам пришлось немного вернуться назад во времени. СССР вступит в Лигу Наций только через девять месяцев. Япония представляла собой угрозу на востоке, и советскому правительству было необходимо защитить свои западные границы. Германия и Польша не были опасными на настоящий момент, но могли стать, если бы СССР втянули в долгую войну с Японией. По словам Литвинова, они знали, что эти страны ведут «переговоры… и мечтают в итоге напасть на СССР», если на Дальнем Востоке начнется длительная война. Польша нацелилась на Украину, а Германия — на Прибалтику. Через месяц, в январе 1934 года, они заключат пакт о ненападении. Так что если на тот момент Буллит был слегка удивлен подходом Польши, то скоро его удивление прошло. Литвинов не упомянул разговор с Поль-Бонкуром, однако сказал: «Франция предложила заключить оборонительный союз с СССР, в рамках которого страны бы договорились о следующем: если на одну из них нападет Германия, то другая должна сразу же объявить Германии войну». Важным условием было вступление СССР в Лигу Наций. Читатели уже знают, что хотя Поль-Бонкур всячески поддерживал эту идею, чиновники МИД Франции выступали против. Литвинов только что получил от Политбюро одобрение новой внешней политики на Западе и очевидно был уверен в себе. Буллит упомянул, что у СССР нет общей границы с Германией, но Литвинов оставался невозмутим. Означает ли это, спросил американский посол, что «Красная армия пойдет против Германии, чтобы поддержать Францию?».

«Это будет легко, — ответил Литвинов, — по сравнению с тем, насколько будет трудно заставить французскую армию выступить против Германии и оказать поддержку СССР». Литвинов умел острить. Он четко подсветил главную проблему в франко-советских отношениях на ближайшие годы. Но давайте не будем слишком забегать вперед.

Для СССР безопасность на западе была связана с безопасностью на востоке. Разговор снова зашел о Японии. Литвинов понятия не имел, соберется ли Япония сражаться или нет, но предположил, что она сама пока не знает. «Мы обсуждали, — писал Буллит, — способы и средства предотвращения нападения». Помимо поставки рельсов, Литвинов предложил еще заключить ряд пактов о ненападении между США, СССР, Китаем и Японией. Буллит полагал, что это будет непросто. Однако сдержать агрессию Японии можно, даже если просто показать, что СССР и США теперь сотрудничают. В связи с этим Литвинов предложил организовать весной 1934 года визит американской эскадры или военного корабля во Владивосток или Ленинград. Буллит согласился предложить эту идею Рузвельту.

Затем разговор перешел к торговым вопросам, но не к «джентльменскому соглашению». Литвинов сказал, что СССР стремится к экономической самодостаточности, но если правительство сможет получить долгосрочные кредиты, то продолжит закупать товары в США. «На настоящий момент Литвинов полностью сосредоточен на сохранении мира на Дальнем Востоке, — пришел к выводу Буллит. — Я уверен, что СССР готов отдать нам все, что угодно, с точки зрения коммерческих договоров, в ответ на моральную поддержку в сохранении мира». Тут Буллит начал переоценивать американские позиции.

По дороге домой Буллит отправил в Вашингтон телеграмму, в которой осветил еще несколько интересных моментов. Снова возник вопрос франко-советских отношений и страха перед войной с Японией, которая может выступить вместе с Германией и Польшей. По словам Литвинова, «СССР считает, что Япония вполне может напасть этой весной, и полагает, что необходимо всеми возможными способами укрепить западные границы». Что касается соглашения с Францией, Литвинов надеялся, что в скором времени будет подписан «четкий договор, имеющий обязательную силу». Затем он добавил: «Соглашение может провалиться, так как против него выступают Даладье и британцы, а Эррио и большинство французского правительства поддерживают». Таким образом, на тот момент германофилия Даладье была проверена. Из-за растущей угрозы, исходящей от Германии и Японии, советское правительство все сильнее хотело улучшить отношения с США. «Сложно переоценить сердечность, — писал Буллит, — с которой меня принимали все члены правительства, включая Калинина, Ворошилова и Сталина». В сопроводительном послании Рузвельту Филлипс обратил внимание на слова Литвинова о возможном германо-польском нападении на СССР совместно с Японией. Это «что-то настолько новое и неожиданное, что я подумал, что необходимо поставить вас об этом в известность»[536].

Вечером 21 января Буллит уехал из Москвы. Он сделал остановки в Берлине и Париже. Буллит поговорил, помимо всех остальных, с Поль-Бонкуром, и тот сказал ему, что Франция вряд ли сможет оплатить свои долги США. Посол всячески возмущался, но это не произвело никакого впечатления на французов. Долги перед США были не только у СССР. Буллит спросил Поль-Бонкура о возможной войне на Дальнем Востоке, на что тот ответил, что она вполне вероятна. Но затем добавил, что «многие войны, которые должны были начаться, так и не начались»[537].

Литвинов также записал в своем дневнике разговор с Буллитом, и там намного больше фактов. Вначале нарком упомянул про поставку американских рельсов, о которой упомянул Сталин на банкете у Ворошилова. Буллит высказал сожаления относительно того, что Трояновский не сможет сопровождать его обратно в США, так как он думал возобновить переговоры о выплате долга. Посол также упомянул законопроект Джонсона о невыплаченных долгах, который находился на согласовании в Конгрессе. Он запрещал выдачу кредитов тем странам, которые не закрыли свои предыдущие финансовые обязательства перед США. Если до 15 января не будет найдено решение, то Рузвельт может столкнуться с серьезными политическими сложностями. Также обсуждались торговые вопросы, и Литвинов предупредил Буллита о препятствиях и ограничениях, которые мешают развитию торговли между СССР и США. Кроме того, обсудили возможный визит американского флота в СССР, но по инициативе Буллита, а не Литвинова. Нарком рассказал о сложностях, которые возникают при заключении пакта о ненападении на Дальнем Востоке. Здесь все соответствовало рассказу Буллита. В своем отчете Литвинов не написал ничего, что можно было бы трактовать как волнение из-за неминуемой войны с Японией и что посол мог бы использовать как рычаг давления на Москву для оплаты долгов. Однако Франция и Великобритания, как и другие страны, долги тоже не оплачивали[538]. На самом деле Рузвельт не меньше Литвинова переживал из-за Японии. Возобладают ли интересы в сфере безопасности над долгами, которые никто (кроме Финляндии) не собирался платить? Литвинов передал отчет Сталину и обратил его внимание на то, что Буллит считает крайне важным завершить переговоры о выплате долга до 15 января. Таким образом, он просил Сталина надавить на Трояновского, чтобы тот больше не откладывал свой отъезд в Вашингтон из-за «организационных пустяков». Ему нужно было поторопиться, если он хотел успеть на следующий пароход в США, который уплывал из Франции 28 декабря[539]. Что происходило с Трояновским? Были какие-то сложности?

Трудности с Трояновским

Проблема существовала на самом деле, как на следующий день Литвинов объяснил Сталину в информационной записке. «Я только что получил выписку о работниках полпредства в Америке. Я не знаю, было ли Вам доложено, что НКИД решительно возражает против некоторых из кандидатур Трояновского и наши соображения. Вы неоднократно и еще на днях упрекали меня, что я не пользуюсь своим авторитетом наркома в своих сношениях с полпредами. Вы, вероятно, согласитесь, что не может быть этого авторитета у наркома, когда при его конфликте с полпредом по делу, в котором полпред ничего не может понимать, ЦК всецело решает спор в его пользу». Таким образом, между Литвиновым и Трояновским назревала ссора. Полпреду ударило в голову назначение в Вашингтон? Видимо, да.

«Я хочу только обратить Ваше внимание на политическую сторону дела, — продолжал Литвинов. — Я застал в Вашингтоне у Сквирского вполне налаженный аппарат, который работал в течение 11 лет не за страх, а за совесть, для установления отношений. Выбрасывание людей из этого аппарата на второй же день после восстановления отношений произведет крайне отрицательное впечатление не только среди наших работников в Америке, но и в американском общественном мнении и в американской прессе». Сквирский проделал хорошую работу в очень тяжелых условиях. Он пытался наладить и укрепить хорошие отношения с прессой и американскими официальными лицами. Он уверенно справился с комитетом Фиша. Такая работа подходила не всем. Она была непростой для неофициального представителя СССР, особенно попавшего в логово антисоветски настроенных англосаксов в Госдепартаменте. Литвинов не хотел, чтобы Сквирского и его коллег просто выбросили, как ненужную вещь. Пусть Трояновский вначале осмотрится в Вашингтоне, поймет, что к чему, а потом уже будет все менять и вставлять палки в колеса хорошо работающего механизма. Литвинова, очевидно, возмущала заносчивость полпреда, и он хотел сбить с него спесь. Поэтому он попросил отменить некоторые встречи, назначенные в посольстве Вашингтона, и без дальнейших промедлений отправить Трояновского в путь. «В случае отъезда Трояновского из Москвы 26-го [декабря], он на [ближайший. — М. К.] американский пароход, как это ему советовал сделать Буллит, не попадет уже, а следующий американский пароход выходит из Шербурга только 25 января. Нет никаких деловых причин, почему Трояновский не может выехать 23-го или 24-го, чтобы ехать вместе с Буллитом на американском пароходе, отходящем из Гавра 28-го». Видимо, новый полпред хотел полюбоваться красотами Парижа или произвести впечатление на местное советское сообщество, чтобы они все увидели, что это едет важное официальное лицо[540]. Что-то было не так. Важно было поспешить, но Трояновский торопиться не собирался.

Серьезные вопросы не решались из-за пустяков и высокомерия. Последняя неделя в Москве перед Рождеством превратилась в настоящий фарс. Литвинов не был уверен, получил ли Трояновский инструкции и изучил ли вообще документы НКИД по советско-американским отношениям. Об этом он сообщил Сталину, который воспринял его слова как жалобу. Тогда Литвинов сам составил инструкции и отправил их Сталину на одобрение. В них в целом описывалось «джентльменское соглашение» с Рузвельтом (без параметров переговоров), возможность заключения пакта о ненападении и другие, более рядовые вопросы. Инструкции сразу же одобрило Политбюро[541].

Однако у Литвинова никак не получалось заставить Трояновского сдвинуться с места. Откуда такие сложности? Наконец вмешалось Политбюро. Трояновский все же сел на пароход, который отправлялся из Гавра, и встретился с Буллитом, а также с остальными сотрудниками посольства в Вашингтоне[542]. Нет подтверждений того, что между двумя дипломатами состоялись важные переговоры. 6 января они без всяких приключений прибыли в Нью-Йорк и там встретились со Сквирским и другими советскими официальными лицами. Также присутствовал чиновник Госдепартамента. Специальный катер доставил их, а также Буллита, его секретаря и дочь с острова Эллис в город, который сильно отличался от приграничной деревни Негорелое. 8 января Трояновский вручил свои верительные грамоты Рузвельту. С учетом обстоятельств это было настоящим достижением.

Скрытые сложности

Еще до прибытия Трояновского в Вашингтон начались сложности с получением кредитов для советской торговли, о которых договорились в рамках «джентльменского соглашения». «Я чувствую себя просто вторым Понци», — писал сотрудник Госдепартамента Джон Уайли Буллиту в середине декабря. Он имел в виду печально известного бостонского мошенника, основателя финансовой пирамиды Карло Понци. Уайли имел в виду, что ему приходится охотиться за деньгами: одалживать их у Питера, чтобы заплатить Полу и финансировать советско-американскую торговлю. Правительство США не хотело одалживать СССР средства напрямую или выступать в качестве гаранта, поэтому приходилось искать другие пути для того, чтобы реализовать «джентльменское соглашение». Первым делом, как помнят читатели, решили воспользоваться немецкими облигациями СССР, которые хранились в США, и обменять их на советские долгосрочные облигации. А немецкие использовать для оплаты советских векселей, срок по которым подойдет в Германии. Как только удастся это организовать, будет сформирован механизм возобновляемого кредита для финансирования советско-американской торговли. С точки зрения Уайли, таким образом можно было найти какое-то решение, не прибегая к помощи правительства, не считая «груза моральной ответственности». Джон сообщил, что в правительстве поменялись некоторые люди, и это может пойти во вред поиску вариантов финансирования торговли с СССР. «Существуют скрытые сложности, и этот новый поворот может быть неудачным». Уайли полагал, что министр финансов Моргентау будет «только рад найти удобное местечко для депозита большевиков». Кроме того, давили сроки, и не только из-за рассмотрения Конгрессом законопроекта Джонсона о невыплаченных долгах. У советского правительства были счета, которые надо было оплатить в Германии в феврале, а кроме того, были «самопровозглашенные импресарио» и американские компании, которые хотели подписать договоры с советским правительством. Так что время поджимало. Уайли полагал, что лучше всего подойдет экспортноимпортный банк, поддерживаемый правительством. С его точки зрения, «с этим не было связано никаких препятствий»[543]. Может ли сработать такой вариант?

Изначально Трояновского хотели отправить в Вашингтон, чтобы он начал переговоры как можно скорее, помог заключить «джентльменское соглашение» и определить окончательную сумму долга. Правительство СССР исходило из суммы 75 млн в обмен на большой долгосрочный заем. Но не вышло. На самом деле в начале февраля появились признаки потери советских позиций в Вашингтоне, из-за чего Литвинов написал Трояновскому письмо и напомнил ему о том, что было для советского правительства приемлемым условием. Конечно, это было еще не все. Литвинов хотел понять, удалось ли Трояновскому добиться успехов в деле об организации визита американского флота в СССР и в обсуждении соглашения о продаже рельсов в целом[544]. Казалось, постепенно все начало сдвигаться с мертвой точки.

20 февраля сотрудник Госдепартамента Роберт Келли, давний противник СССР, вручил Трояновскому предложения США по урегулированию «джентльменского соглашения». Госдепартамент повысил требования по сумме долга, процентным ставкам и заговорил о кредитах, а не о долгосрочном займе. Было похоже, что враги просто заманили СССР выгодными условиями и теперь пытаются обмануть. Трояновский обратил внимание на эти изменения, однако Келли ответил, что Буллит одобрил предложения. А что же президент? Трояновский предложил организовать переговоры в Москве между Литвиновым и Буллитом, а не в Вашингтоне, как предполагалось изначально. Он встретился с Рузвельтом через два дня и сказал, что обсуждение долгов проходит очень тяжело и лучше организовать его в Москве. Президент ответил, «… что ему хочется держать это дело в своих руках и лично руководить переговорами в Вашингтоне», но не стал возражать против смены места[545]. Понятно, почему. Переговоры превратились в задачу, которую хочется спихнуть на кого-то другого.

Переговоры с Буллитом

Буллит вернулся в Москву в начале марта 1934 года и, конечно, начал обход всех официальных лиц. Литвинов болел гриппом и лежал в больнице, поэтому посол отправился к генеральному секретарю НКИД Ивану Анатольевичу Дивильковскому, с которым он не успел познакомиться во время визита в Москву в декабре. У посла были для него пикантные новости. В Госдепартаменте ответственным за российскую политику назначили Р. Уолтона Мура. Теперь он будет читать все входящие и исходящие телеграммы из Москвы в Москву. Келли возглавлял Восточноевропейский отдел Госдепартамента и был всего лишь «маленьким чиновником» и «бюрократом», по словам Буллита. Его отношения с СССР будет определять американское правительство. Однако сам он настроен враждебно, и его следует осадить. Что еще интересно, Буллит полагал, что отношения СССР и Японии улучшаются. Японцев убедили, что во время первого визита Буллита в Москву удалось заключить соглашение о том, что США окажет военную помощь, если произойдет столкновение армий СССР и Японии. По пути в Москву Буллит случайно в Гааге встретил японского министра, который ранее был поверенным в Вашингтоне. По его словам, министр иностранных дел Японии заявил, что до тех пор, пока все зависит от него и его кабинета, войны с СССР не будет. И уж, конечно, решение не будут принимать вспыльчивые полковники, которые сидят на берегу Амура[546]. Буллит снова приехал к Дивильковскому через несколько дней и спросил, когда он сможет встретиться с Литвиновым, который был сильно болен. Это зависит от докторов, ответил генеральный секретарь, и добавил, что повседневными делами занимается Крестинский, и посол может встретиться с ним. Но Буллит ответил, что вопросы, которые поднимались в Вашингтоне на встрече с Рузвельтом, можно обсудить только с Литвиновым[547].

Буллит встретился с Крестинским на следующий день и затронул примерно те же темы, что и в разговоре с Дивильковским. По словам Крестинского, они беседовали долго, но не очень содержательно. Буллит передал информацию о польско-немецких отношениях, которую он получил в Париже и Варшаве по пути в Москву. Польско-немецкий пакт о ненападении был подписан всего полтора месяца назад, и он вызывал «крайнее беспокойство французского правительства». Как, наверно, помнят читатели, в Париже обсуждалась необходимость научиться ладить с Польшей. Всего несколько недель назад в Москву приезжал Бек. Ходили слухи, что письменное соглашение включало в себя несколько пунктов: Польша не интересуется аншлюсом, обещает не заключать пактов с Чехословакией, и если Япония нападет на СССР, то Германия и Польша вступают в войну с СССР на западе. Польша может забрать себе Белоруссию, а Германия — Украину. Конечно, для НКИД были важны отношения с Польшей, и она вызывала сильное раздражение. В Варшаве Буллит встретился с Беком и другими польскими официальными лицами. По словам Крестинского, посол полагал, что Германия и Польша не подписали соглашение и ни о чем не договорились устно, что бы ни думали в Париже, однако обмен мнениями, вероятно, состоялся [548]. Для Крестинского тут не было ничего нового, и он не стал это комментировать.

Литвинов шел на поправку, и на следующий день, 9 марта, Буллиту наконец удалось с ним встретиться. Это было впервые. С точки зрения Литвинова, конкретных результатов достичь не удалось. Что касается Японии, Буллит повторил все то, что уже сказал ранее. Вряд ли есть опасность того, что Япония вступит в войну. Литвинов спросил, что он думает о пакте о ненападении. Буллит ответил уклончиво, из чего нарком сделал вывод, что американское правительство не собирается проявлять инициативу. Что касается продажи рельсов СССР, Буллит сказал, что нужно подождать, пока не будет создан новый банк, как предлагал Уайли. Затем разговор зашел о «джентльменском соглашении». Буллит не был в курсе предложений, которые сделал Келли Трояновскому в Вашингтоне. Литвинов передал ему копию для ознакомления. Все это выглядело как саботаж. Нарком сформулировал основные сложности. Советское правительство не хочет заключать соглашение, которое может послужить прецедентом для других правительств и дать им возможность потребовать похожих условий. Именно поэтому нужно было сконцентрироваться на долге Керенского и исключить любые отсылки к царским долгам. Кроме того, вставал еще вопрос о сумме. Литвинов предлагал 75 млн долларов, в самом крайнем случае — 100. Госдепартамент хотел получить 150 млн. Заем, который взял Керенский, был в основном потрачен на финансирование белогвардейцев, и, по словам наркома, СССР не считал, что должен платить хотя бы один цент. В документе Келли говорилось о выплате в золоте, но Литвинов соглашался лишь на бумажные доллары, в которых советское правительство должно было выплачивать проценты. Это было уже слишком, причем нарком еще не до конца перечислил все уловки Келли. Вместо займа СССР теперь должен был получить кредит на коммерческих условиях. «На это мы согласиться не можем», — сказал Литвинов. По сути, Госдепартамент предлагал обложить налогом советский экспорт. Обеим сторонам это было невыгодно, и торговля с США становилась неконкурентоспособной[549]. Отношения между США и СССР должны превратиться в сделку, выгодную для США, или их должно мотивировать признание общих врагов и важность коллективной безопасности?

Буллит снова поехал к Литвинову в больницу, чтобы обсудить оставшиеся вопросы. По главному пункту не было никаких подвижек. По словам наркома, Буллит сказал, что если не будет найдено решение, то после вступления в силу законопроекта Джонсона вся советско-американская торговля, основанная на кредитах, будет остановлена[550]. Буллит отправил Хэллу отчет. Он сказал Литвинову, что о займе и речи не идет. Предлагается кредит в экспортно-импортном банке, открытом в начале февраля. Либо так, либо никак. «Я выразил надежду на то, что даже при отсутствии торговли мы все равно можем остаться в дружеских отношениях. Литвинов ответил: “Мы можем поддерживать дружеские отношения с США без взаимной торговли, но я боюсь, что США не останутся в дружеских отношениях с СССР”». Если посмотреть версию Литвинова, то Буллит сказал, что можно поддерживать дружеские отношения и без торговли, но «в этой ситуации многие круги будут разочарованы». Литвинов же ответил, что дружеские отношения могут сохраняться без торговли, но предложил отделить торговлю от выплаты долгов. Буллит рекомендовал «максимально быстро принять законопроект Джонсона, а Госдепартаменту следует жестко вести себя с Трояновским и показать ему, с какой неприязнью отнесутся в США к тому, что СССР вскоре после признания откажется придерживаться политики сотрудничества между двумя странами». Минутку, но ведь Литвинов сказал совсем другое. Напротив, по его словам, когда его выпишут из больницы, он собирается поднять этот вопрос в разговоре со Сталиным.

«Как показали предыдущие переговоры с Литвиновым, — пришел к выводу Буллит, — его решительность часто сменяется согласием, и мне не кажется, что данная проблема неразрешима»[551].

Литвинов, как и обещал, выдвинул свое предложение, которое одобрило Политбюро. Он отверг вариант Келли и предложил американскому импортно-экспортному банку предоставить СССР кредит в размере 150–200 млн долларов на 20 лет под 7 % годовых. Нарком изначально предлагал то же самое: 3 % пойдет на выплату долга Керенского, который составит от 75 до 100 млн. 100 млн были важной уступкой СССР, учитывая, насколько скупым был Сталин. Литвинов и сам был непрост. Сумма кредита должна была в два раза превосходить сумму долга[552]. В то же время НКИД решил отправить Рубинина, которого читатели помнят по делу «Метро-Виккерс», в Вашингтон и проинформировать Трояновского о выработанном направлении в советской политике. Это свидетельствовало о том, что НКИД все еще искал способ двигаться вперед. Буллиту нравился Рубинин, и он полагал, что этот визит может быть полезен. Как он сказал помощнику государственного секретаря Муру, «Рубинин может нам как очень сильно помочь, так и очень сильно навредить, и я надеюсь, что вы окажете ему еще больше почестей, чем положено. Он приятный молодой человек. Прекрасно говорит по-французски и может общаться по-английски»[553]. В конечном итоге Буллит получил больше информации о целях приезда Рубинина в Вашингтон. «Меня неофициально проинформировали, но я считаю источник вполне надежным, что, по сообщению Трояновского, он не знает, что делать, не может успешно интерпретировать гарантии, которые Литвинов дал в Вашингтоне, или оспорить позицию Госдепартамента»[554].

В это время 8 апреля Буллит снова встретился с Литвиновым. Советское встречное предложение было неприемлемым, и если СССР не примет изначальное предложение Госдепартамента (Келли), в силу вступит законопроект Джонсона. Таким образом, никто не оценил советский компромисс. Литвинов начал терять терпение. Нарком обвинил Госдепартамент в шантаже, а это был именно шантаж. Буллит предложил, например, экспортировать большую партию советской платины, чтобы смягчить позицию США. Он не был уверен, что Госдепартамент передумает, но это может подсластить пилюлю. На Литвинова предложение не произвело никакого впечатления. Законопроект Джонсона не распространялся на экспортно-импортный банк. «Но по чьему неудачному совету, — спросил Литвинов, — решено было связать руки банку?» И сам ответил на свой вопрос:

«Такой совет мог дать человек, совершенно не разбирающийся в наших позициях и в истории наших взаимоотношений с внешним миром. Если он думал этим советом нас запугать и оказать на нас давление, чтобы вынудить у нас то или иное урегулирование старых претензий, то его ожидает горькое разочарование. Подобные давления на нас оказывали со всех сторон в течение десятилетия европейские страны, и они должны были убедиться в недействительности подобных средств и от них отказаться».

СССР торговал с другими странами с более серьезными требованиями, чем у США, без всяких условий. Попытка Госдепартамента обложить налогом советские заказы не увенчается успехом. Забудьте об этом. Литвинов подчеркнул, что мы будем торговать с другими странами, раз США хочет обложить наши сделки налогами. Он выложил все карты на стол. «Буллит был очень смущен, — написал Литвинов в своем дневнике, — ибо он явно приходил проверить впечатление тех мер запугивания, автором которых он сам является». Поэтому Литвинов задал вопрос об авторе мер Госдепартамента. Он хотел вывести Буллита на чистую воду. В будущем необходимо придерживаться «твердого тона», пришел к выводу Литвинов[555]. Буллит предпочел занять жесткую позицию. Но Литвинов тоже умел играть в эту игру.

Буллит также составил отчет о встрече с Литвиновым. Итак, США заняли жесткую позицию. Буллит сразу отказался от предложения СССР и не захотел даже его рассмотреть. «Я крайне неудачно поговорил сегодня днем с Литвиновым. Он был зол и непреклонен».

Нарком отказался взять черновик Келли и использовать его в качестве «основы для обсуждения сейчас или потом». Это был тупик. Буллит пытался добиться дополнительных уступок со стороны СССР, по факту рассчитывая, что советское правительство изменит свое собственное предложение без всяких подвижек со стороны США. Послу было бы неплохо знать (если он вообще знал хоть что-то), что советская сторона никогда не попадала в эту ловушку — ни при Чичерине, ни при Литвинове. «Он [Литвинов. — М. К.] заявил, что это его последнее слово и максимум, что он может предложить… поэтому, что касается его, дело закрыто». Последовал жаркий обмен обвинениями. Очевидно, американская сторона избрала ту же стратегию, что и французы в 1926–1927 годах. Не сработала тогда — не сработает и сейчас, как недвусмысленно дал понять Литвинов. Теперь вместо того, чтобы получить хоть что-то, США не получат вообще ничего.

Когда Буллит заговорил об угрозе остановить советско-американскую торговлю, согласно законопроекту Джонсона, Литвинов пожал плечами и от него отмахнулся. «Он сказал, что прекрасно это понимает, и ему все равно. Также он добавил, что этот законопроект предположительно касается Англии, Франции и Италии, а также СССР, и добавил: “Мы будем в очень хорошей компании”». По факту Литвинов затронул важную тему: почему США затеяли жесткую игру с СССР, хотя никогда не осмеливались так себя вести со своими бывшими западными союзниками? Правда, хороший вопрос. Госдепартамент никогда не поддерживал политику признания Рузвельта и таким образом саботировал «джентльменское соглашение» и советско-американское сближение. С учетом растущей военной опасности со стороны Японии и нацистской Германии Госдепартамент, по сути, стрелял себе в ногу. США могли травить государства Центральной Америки или устраивать там госперевороты, если травли оказалось недостаточно, но такая политика не могла сработать против СССР. Уже пробовали. Иностранная интервенция провалилась, а травля не сработала, когда СССР был слаб, и точно от нее не будет толку теперь, когда он силен. Буллит принадлежал к американской элите и полагал, что он лучше во всем разбирается. Он выступал против дальнейших обсуждений с Литвиновым, «пока его не впечатлит полное отрицание с нашей стороны»[556]. То есть решили в итоге ничего не получить.

Литвинов сообщил Трояновскому, что США пытаются давить на советское правительство. Они полагают, что мы настолько заинтересованы в торговле, что выбрали ее в качестве единственного способа давления на нас, чтобы заставить нас изменить курс. В качестве оружия они используют законопроект Джонсона. Даже в Вашингтоне Буллит использовал его в качестве дубинки. Литвинов пояснил:

«Не подлежит сомнению, что Буллит издавна был сторонником восстановления отношений и сыграл немалую положительную роль в этом деле, но в то же время он задался целью выжать у нас возможно больше в пользу Америки, и поэтому даже в моих переговорах с президентом он играл отрицательную роль, заостряя спорные вопросы и заняв более непримиримую позицию, чем Рузвельт. Делает он это, очевидно, либо с целью отвести упреки в излишнем советофильстве, либо же чтобы доказать Госдепартаменту и Рузвельту, что, несмотря на свое советофильство или даже благодаря ему, он способен твердо защищать американские интересы. Мы должны побороть шантажистские наклонности Буллита, и это мы сможем сделать только выдержкой и спокойствием. Мы должны показать, что прекращение торговли с Америкой не производит на нас ожидаемого Буллитом впечатления, что оно бьет не по нам, а лишь по заинтересованным в торговле американцам».

Литвинов четко дал понять, что он не предлагает бойкотировать американскую торговлю. Напротив, если торговая корпорация «Амторг» может заключить контракты с американскими фирмами на выгодных условиях, то пусть это делает. Однако если США будут препятствовать торговым отношениям, СССР сможет обойтись без них. Литвинов велел встретиться с Рузвельтом, поскольку не мог сделать этого сам, и постараться убедить его принять советскую сторону[557]. В тот же день Крестинский также написал Трояновскому. Речь шла о повседневных делах, таких как приобретение рублей, размещение сотрудников американского посольства и так далее. Во всех этих вопросах советское правительство старалось, как могло, идти американцам навстречу[558]. Таким образом, в советской политике намечались какие-то сдвиги, но не в американской.

Конец «медового месяца»

Буллит считал иначе. Вскоре после встречи с Литвиновым 8 апреля он написал Рузвельту и предупредил его, что все идет не так, как надо:

«Перед моим приездом атмосфера медового месяца полностью исчезла. Как говорит Уайли: “Японцы серьезно нас подвели”. Русские уверены, что Япония не нападет на них этой весной или этим летом. У них больше нет необходимости в нашей срочной помощи, а под маской крепкой дружбы начинает проявляться враждебность ко всем капиталистическим странам. Нам необходимо работать с ними по формуле Клоделя: использовать метод осла, морковки и дубины».

Если бы Литвинов увидел это письмо, то он был ответил так же, как 8 апреля: СССР — не осел, и метод дубины с ним не сработает. Что касается «морковки», то посмотрим. В разговоре с Рузвельтом Буллит упомянул «недопонимания» (его слово) по различным темам, включая «дополнительные проценты по кредитам». СССР предсказуемо отреагировал на предложения Келли, но никто как будто не понимал этого с американской стороны. «Я полагаю, что единственным эффективным способом справиться с этим общим подходом, — продолжал Буллит, — может стать поддержание максимально дружеских личных отношений с русскими, но при этом необходимо дать им четко понять, что если они не хотят двигаться вперед и брать морковку, то они получат дубиной сзади». Конечно, это был путь к провалу. «В следующий раз, когда я буду обсуждать выплату долгов и требования с Литвиновым, я дам ему понять, что если СССР не хочет воспользоваться возможностями импортно-экспортного банка, то их с удовольствием использует японское правительство для финансирования крупных закупок в определенных областях американской тяжелой промышленности»[559].

Согласится ли Рузвельт? Буллит абсолютно ничего не понял и неправильно представил проблему. Литвинов отказался от предложения Келли, но предложил компромисс. Американцы застряли на своем изначальном варианте. Это позиция была неприемлема для Москвы и не имела никакого отношения к «враждебности ко всем капиталистическим странам». Рузвельт не отнесся к вопросу с большой серьезностью. «Меня крайне забавляют ваши пикирования с Литвиновым. Продолжайте работать так же хорошо!»[560] А надо было бы.

Хэлл полностью поддерживал позицию Буллита и полагал, что Литвинов «отказывается» выполнять условия соглашения, заключенного с Рузвельтом. Хэлл писал Буллиту, что, если торговый договор провалиться, японцы, скорее всего, будут очень довольны. «Казалось бы, Литвинов должен понимать необходимость сделать все возможное, чтобы сохранить преимущества, которые он получил, благодаря признанию и перспективам активной торговли»[561]. Хэлл полагал, что США оказывают СССР услугу и что американское правительство не получит никакой выгоды от улучшения советско-американских отношений. Таким образом, Литвинов правильно понял позицию США. Подход Хэлла и Буллита определенно вел их к провалу. Это не было проблемой для Госдепартамента. 16 апреля Трояновский встретился с Хэллом и пояснил позицию СССР по выплате долга. Литвинов не отказывается придерживаться договоренностей, достигнутых с Рузвельтом, сказал он. Хэлл немного сдал назад и признал, что есть недопонимание со стороны Госдепартамента[562].

Американско-советская ссора из-за выплаты долга и организации работы дипломатов США в России не была никак связана с более важными вопросами международной безопасности. Через неделю после того, как Литвинов отправил указания Трояновскому, эта тема снова вышла на передний план из-за военных действий японцев в Китае. 17 апреля министр иностранных дел Японии выступил с заявлением, согласно которому отношения между Японией и Китаем касались только этих двух стран и больше никого. Другими словами, США и СССР не должны были лезть не в свое дело. В Москве Буллит приехал к Литвинову. В этот раз они не спорили. Буллит предположил, что японцы имели в виду установление протектората над Китаем. Литвинов согласился, что «… этого надо было ожидать, поскольку Япония не встречала препятствий на своем агрессивном пути до сих пор». Буллит спросил, что можно сделать. Литвинов ответил, что этот вопрос в меньшей степени волнует СССР, так как у него нет там инвестиций или военных обязательств. Единственное, что могло бы привлечь внимание Японии, это совместная декларация всех стран Тихоокеанского бассейна. Буллит отнесся к этой идее с сомнением. Он полагал, что Япония не решилась бы на этот шаг, не согласовав его с Великобританией. Литвинов так не думал[563].

Буллит отправил телеграмму Хэллу: «СССР даже не пытается скрыть свою радость от заявления Японии в отношении Китая. Советская позиция сильно улучшилась, так как теперь, вероятнее всего, США и Великобритании придется открыто противостоять Японии, а СССР сможет остаться на заднем плане». По словам посла, у Литвинова было хорошее настроение, и он широко улыбался.

«Возможно, ваше правительство [это Буллит передавал слова Литвинова. — М. К.] теперь поймет, что Япония пойдет на что угодно. Любая уступка приведет лишь к новым требованиям. Это равно установлению протектората над Китаем». Подождите, разве не Буллит это сказал, если смотреть записи Литвинова? Так часто бывало в советских и западных отчетах. Всегда лучше показать, что чувствительные темы затронул собеседник.

Буллит спросил Литвинова, почему с совместной декларацией не может выступить Лига Наций?

«Она не станет», — ответил нарком.

«А могут ли помочь слова, — спросил Буллит, — пока мы не готовы противостоять действиями, к которым никто из нас не стремится?»

«До сих пор Япония использовала только слова, — ответил Литвинов, — так что на настоящий момент вполне можно ответить так же»[564].

К сожалению, что касается «джентльменского соглашения», для него Япония была мимолетной проблемой. Американский посол в Польше Джон Кудахи пояснил свою позицию полпреду Давтяну. В США нет лидера, способного повести страну на войну. Рузвельт «очень влиятельный», но он занят, так как у него «слишком много внутренних сложностей». По словам Кудахи, американцы были слишком провинциальными, и им сложно было сосредоточиться на более важных вопросах[565].

Итак, стороны снова вернулись к зашедшим в тупик переговорам о выплате долга и кредите. Трояновский подтвердил слова Кудахи и сказал, что Рузвельт нерешителен в деле СССР из-за внутренних сложностей. Республиканцы готовились атаковать со всех сторон. Президент терял преимущество и не мог поэтому сделать решительный шаг. По словам Трояновского, судьба советских отношений с США была связана с судьбой Рузвельта. Посол рекомендовал проявить терпение, что, вероятно, разозлило Литвинова, так как американские бизнесмены хотели торговать с СССР и давить бы начали не на него, а на американское правительство, вынуждая ослабить законопроект Джонсона и снять запрет с экспортно-импортного банка. Соответственно, ситуация не была безнадежной, и переговоры все еще были возможны[566].

Трояновский был настроен слишком оптимистично, но полагал, что он сможет справиться с этим делом, если только Литвинов ему позволит. Мур встречался с Рузвельтом, чтобы обеспечить себе прочную позицию в переговорах. По мнению Трояновского, существовали разногласия между президентом и Госдепартаментом. Если это действительно так, то Мур их уладит. Рузвельт одобрил то, как Буллит ведет переговоры с Литвиновым. Если советская сторона предложит пойти на дальнейшие уступки, то Рузвельт, возможно, тоже «согласится на какие-то изменения». Это одна сторона дела. Но кроме того, Трояновский хотел встретиться с президентом без Рубинина[567]. Ах да, Рубинина отправили в Вашингтон помогать Трояновскому, которому это было не нужно. Что произошло? Рубинин вернулся в Москву, так и не повлияв на проведение переговоров в Вашингтоне.

30 апреля Трояновский наконец встретился с президентом. Вместе с ним на встрече присутствовали Хэлл и Мур. Встреча не увенчалась особым успехом. Вероятно, Хэлл и Мур приехали, чтобы убедиться, что Рузвельт не отклонится от согласованного курса, изложенного ранее Муром. Так и получилось. Прорыва не случилось, и президент дал понять, что хотел бы, чтобы переговоры продолжились в Москве. Трояновский полагал, что сможет добиться большего успеха, если возьмет инициативу в свои руки в Вашингтоне, но Рузвельт отверг эту идею[568].

Хэлл набросал отчет о встрече с Трояновским. Там написано то же, что и в советском отчете, а главное, указано, что Рузвельт хочет, чтобы переговоры проходили в Москве. Однако Хэлл полагал, что, возможно, с Трояновским будет проще справиться, даже если предложение, сделанное в Вашингтоне, должно будет пройти через Москву и Литвинова с Буллитом[569].

Литвинов не был доволен результатами встречи: «К сожалению, Вы в разговоре с Рузвельтом не придерживались директивы…». Появлялось все больше признаков того, что Литвинов и Трояновский придерживаются разных взглядов. Трояновский даже не заговорил о займе, не упомянул конкретные цифры или долгосрочные кредиты — все то, что Литвинов предлагал Буллиту. С точки зрения наркома, встреча была совершенно бесполезной. «Мы из этого тупика не выйдем, пока Госдепартамент не даст Буллиту новых инструкций по центральному пункту разногласий. Разъясните это немедленно Госдепартаменту». Трояновский фокусировался на деталях, забывая, что на самом деле важно, сделал вывод Литвинов[570].

9 мая Буллит снова обсудил с Литвиновым разные вопросы, однако главная тема долгов и кредита не была затронута. Когда посол собрался уходить, нарком сказал, что получил телеграмму от Трояновского, в которой говорилось, что Госдепартамент отправил Буллиту дальнейшие инструкции. Литвинов рассказал про переговоры с Рузвельтом и Муром. Буллит удивился и сообщил, что он получил телеграмму из Вашингтона, в которой говорилось, что его хочет видеть Литвинов. На этом месте они оба засмеялись: им понадобилось посредничество Вашингтона, чтобы преодолеть сложности в отношениях. Благодаря юмору получилось конструктивно обсудить основные пункты, по которым возникли разногласия, примерно так, как Литвинов просил Трояновского. Нарком даже упомянул моменты, которые посол опустил в разговоре с Рузвельтом. Они долго беседовали, и наконец Буллит согласился, что предложения Литвинова и уступка в виде дополнительных 25 млн в счет долга Керенского могут стать выходом из тупика[571]. Однако, отметил нарком, приоритеты расставлены неверно. 25 млн долларов — это пустяк с учетом того, что Европа и Азия вот-вот взорвутся.

Также стороны сделали небольшие шаги навстречу друг другу, чтобы удержать отношения от эскалации. Литвинов отправил Рузвельту коллекцию советских марок (это было хобби президента), а тот в ответ согласился принять сына наркома в Вашингтоне. Буллит и Литвинов встретились снова через три дня. Посол был не так непреклонен, как обычно. Он отправил в Вашингтон телеграмму и попросил прояснить позицию Госдепартамента и теперь ждал ответа. Встреча прошла без озлобленности и ссор. Стороны, скорее, пытались понять подход друг друга. Литвинов сообщил, что он уезжает в Женеву и что переговоры продолжит Крестинский и Рубинин[572]. «Во время нашего разговора Литвинов держался крайне дружелюбно, — сообщил Буллит. — Мне показалось, что отсутствие его обычной воинственности объясняется отчасти желанием советского правительства достичь соглашения и убеждением, что мы непреклонны, но главным образом еще тем, что ему лично не придется идти на уступки»[573].

16 мая Буллит встретился с Крестинским и Рубининым. Однако это не помогло продвинуться вперед. Буллит передал Крестинскому копию оригинального предложения Госдепартамента, что означало, что США не изменили свою позицию, несмотря на уступки советской стороны. Крестинский отказался ее обсуждать или принять как основу для обсуждения. Буллит ответил, что всего лишь хотел ознакомить его с ходом переговоров. Крестинский сказал, что он полностью в курсе всего происходящего, и спросил, есть ли новые предложения у Вашингтона. Буллит ответил, что нет. Другими словами, советская сторона пошла на две важные уступки: согласилась на дополнительные 25 млн долга и на экспортно-импортный банк в роли посредника для получения кредита (или, другими словами, займа) для покупки американских товаров. Тогда Буллит предложил перенести переговоры в Вашингтон, но Крестинский сослался на Рузвельта и сказал, что они должны проходить в Москве. Видимо, официальные лица Госдепартамента решили, что они могут добиться большего от Трояновского, чем от Литвинова. Буллит считал Литвинова упрямым, но ведь на уступки согласилась советская сторона, а не американцы. Затем состоялся обмен мнениями насчет их текущих позиций, который никуда не привел. По словам Крестинского, предложения США были неприемлемыми. Это полностью совпадало с позицией Литвинова. По сути, Крестинский объяснил, что СССР торгует в своих собственных интересах, а не в интересах других стран. В том-то и была загвоздка, поскольку именно это Государственный департамент никак не хотел признавать. Если он прижмет к ногтю советскую торговлю, то сможет контролировать цены, процентные ставки и деньги, выплаченные в счет долга Керенского. Под конец Крестинский заявил, что Госдепартамент должен принять советское предложение. Это означало, что США должны были пойти на уступку. Буллит уточнил, последнее ли это слово советского правительства, и Крестинский ответил, что да и что послу следует передать его Рузвельту. На этом встреча окончилась. Крестинский добавил, что, хотя он не пошел на уступки, переговоры прошли в дружеской атмосфере[574].

Буллит выяснил, что Крестинский может быть таким же жестким, как Литвинов. Он написал, что встреча не дала результата. По сути, предложение Крестинского заключалось в следующем: пусть импортно-экспортный банк даст скидку 100 % на товары «Амторга», то есть предоставит СССР заем в размере 200 млн. «А мы, — добавил замнаркома, — выплатим 100 млн долга, и на этом вопрос будет решен. Мы не будем заключать соглашения, если оно не даст нам возможность покупать за наличные, а не в кредит». Буллит ответил, что такое предложение неприемлемо для Вашингтона и продолжать разговор будет потерей времени. Посол также предложил следующий вариант: Госдепартамент подготовит документ, в котором изложит свою минимальную позицию, и нужно будет его передать Трояновскому для того, чтобы «правительства обеих стран перестали тешить себя иллюзиями». Крестинский ответил, что он «предпочел бы бесконечно продолжать разговор». Подобное высказывание отсутствует в отчете Крестинского. «Рубинин целый час пытался меня убедить принять [советское. — М. К.] предложение». Буллит ответил, что это невозможно[575].

Рубинин записал разговор с послом, в котором затронул несколько тем. Когда они в конечном итоге заговорили о долгах и кредитах, Рубинин попытался убедить Буллита, что США заинтересованы в принятии советского предложения, так как оно позволит обеспечить американские компании заказами. Конечно, так бы и было. Рубинин также позволил себе личный комментарий. Он сказал Буллиту, что ему предстоит «очень важная задача», что он «вписал свое имя в историю советско-американских отношений, он занял определенное, весьма видное место в этой истории как активный и смелый борец за дело нормализации этих отношений». Это, конечно, было грубой лестью, но за ней стояло нечто большее. Профессиональный дипломат четко следовал инструкциям своего правительства, механически передавал сообщения и так далее. «Задача политического деятеля, каким является Буллит», была в интерпретации мнения правительства, которое он представлял. А это была сложная работа в Вашингтоне, признал Рубинин, где не всегда были готовы понять советскую точку зрения и сделать вклад в разрешение насущных вопросов. Буллит насторожился и уточнил у Рубинина, разделяет ли он точку зрения некоторых своих коллег, которые полагают, что Келли враждебно относится к СССР. Рубинин ответил уклончиво. Затем Буллит сказал, что пока у власти Рузвельт, он будет работать на него. Что будет дальше, он пока не думал. Посол также добавил, что, конечно, нельзя игнорировать общественное мнение в США, но трудно его оценить, находясь в Москве. Он попросит президента сделать подробное предложение НКИД. Рубинин завершил отчет следующим комментарием:

«Буллит произвел на меня впечатление большой растерянности. Совершенно незаметно, чтобы он занимался серьезно своей работой или изучением СССР. Единственное дело, которому он отдается с рвением, это изучение русского языка. По-видимому, он твердо решил выполнить обязательство, данное Рузвельту, изучить русский язык не то в три, не то в шесть месяцев. Образ жизни, судя по его собственным словам и по рассказам некоторых товарищей, он ведет довольно нелепый, праздный, не культивируя связи даже с теми товарищами, с которыми он давно знаком… Не заметно у него интереса к каким-либо серьезным вопросам. Сказывается результат того почти 15-летнего бонвиванства, в которое Буллит погрузился после своего разрыва с Вильсоном в [1919] году»[576].

Как неожиданно! Буллиту нравился Рубинин, и он относился к нему с уважением. Он был «приятным молодым человеком». И Рубинин поладил с послом, во всяком случае настолько, что мог обсудить какие-то личные вопросы. Это довольно неожиданно, обычно отношения между советской стороной и Западом описываются совсем иначе. Читатель еще увидит похожие истории позже.

Госдепартамент одобрил отказ Буллита от предложений Крестинского: это был «практически… заем в размере 200 млн долларов без всяких условий».

Да, так и было. 200 млн долларов должны были быть выплачены в полном размере с процентами, а разница выше рыночной ставки — пойти на оплату 100 млн долга Керенского. Таким образом, через 20 лет экспортно-импортный банк получил бы обратно свои деньги вместе с процентами и дополнительной надбавкой на погашение долга. Что тут не так? Ситуация была выгодна обеим сторонам. Американские производители получили бы 200 млн долларов на развитие бизнеса, а рабочие — новые рабочие места. Примерно это пытался объяснить Буллиту Рубинин. Вот в чем была проблема: «Поскольку все кредитные операции окажутся под контролем “Амторга”, у него будет право определять условия, класс закупаемых товаров и поставщиков, из-за чего [американский] бизнес окажется в зависимости от “Амторга”, а экспортно-импортный банк выпадет из поля зрения»[577]. Но постойте. Ведь СССР — покупатель, разве «Амторг» не должен решать, какие товары ему нужны и сколько он готов за них заплатить? По мнению Госдепартамента, нет, не должен. У экспортно-импортного банка тоже должно быть право голоса. Госдепартамент хотел держать советско-американскую торговлю под каблуком, то есть по факту ее контролировать. Обложить ее налогом, как сказал Литвинов. Это была одна из многих причин, почему НКИД отклонил предложение США.

Переговоры заходят в тупик

После встречи с Крестинским переговоры остановились, так как окончательно зашли в тупик. В начале июня Хэлл спросил Буллита, не следует ли перенести переговоры в Вашингтон. «Судя по тому, что он говорит, Трояновский осознает важность действий, так как он полностью проинформирован о многочисленных кредитных операциях, которые могут пойти на пользу обеим странам. Это все станет возможным, когда будет достигнуто соглашение о погашении долга»[578]. Хэлл тут же получил ответ из Москвы. Буллит назначил встречу с Крестинским, а Литвинов все еще находился в Женеве. «До того, как я пойму взгляды Крестинского, Госдепартаменту не стоит разговаривать с Трояновским, который, возможно, разделяет подход своего правительства, а возможно, и нет»[579]. То есть Трояновский полагал, что сможет справиться лучше, чем его руководители в Москве? Это мы узнаем позже.

Крестинский составил отчет о своей встрече с Буллитом 9 июня. Они обсудили повседневные вопросы, связанные с организацией визита генерального консула в Москву и арендой здания посольства, а затем они перешли к переговорам на тему долга и кредита, которые, «по утверждению прессы, — сказал Буллит, — не то ведутся, не то не ведутся вовсе». Интересный способ задать вопрос Крестинскому, но на самом деле Буллит хотел понять, должны ли стороны согласиться, что они достигли той точки, на которой нужно остановиться из-за неразрешимых разногласий и, таким образом, завершить обсуждение, или же они могут перейти к конкретным переговорам о том, какие товары закупать, по какой цене и как организовать кредит. Если можно было достичь согласия на основе «закупочной программы», это могло бы стать выходом из тупика. «Я ответил Буллиту, что тот компромисс, который он предлагает, является фактическим проведением в жизнь их позиции», — ответил Крестинский. То есть налог на советские закупки в США в пользу американского правительства и американских кредиторов. Это было не улучшением, а ухудшением предыдущей позиции.

Затем стороны стали обсуждать, что означало «джентльменское соглашение». Они не первый раз возвращались к этому вопросу. Крестинский заявил, что советское правительство уже сделало уступку и не пойдет на большее. «Я не могу все-таки понять, — сказал Крестинский, — того упорства, которое проявляется американским правительством в этом вопросе, материальное значение которого для ам[ериканского] пра[вительства] ничтожно». Именно так. Буллит согласился, что обсуждаемые суммы были ничтожны, по сравнению с английским и французским долгом, но проблема была, как он всегда говорил, в «общественном мнении». Затем посол принялся ругать англичан, что, вероятно, очень позабавило Крестинского и Рубинина. Встреча никуда не привела, и Буллит не поднимал вопрос о смене места для продолжения переговоров[580].

Через пять дней, 14 июня, после обеда с Крестинским посол встретился со своим любимым сотрудником НКИД — Рубининым. Две воюющие стороны все еще могли встретиться за едой.

«Мы надеялись на улучшение отношений, — сказал Буллит, — но так никуда и не пришли».

«В этом целиком виноваты вы сами», — довольно откровенно ответил Рубинин.

«Кто? Я лично?» — спросил Буллит.

«Я сказал, — написал Рубинин в дневнике, — что я не касаюсь сейчас личной роли самого Буллита, но вообще американскую линию поведения в отношения СССР очень трудно понять». Рубинин заговорил о том же, о чем и Крестинский на прошлой встрече. Он упомянул, что обсуждаемая сумма настолько незначительна, по сравнению с миллиардами долларов, которые США тратит на борьбу с экономическим упадком. Почему американское правительство превращает этот вопрос в камень преткновения, который лежит на пути улучшения советско-американских отношений?

Рубинин записал удивительный ответ посла. «Буллит сказал, что, пожалуй, он сам несет значительную долю ответственности за создавшийся тупик. Он должен был бы в свое время добиться внесения большей ясности в вопрос о долгах и кредитах. Он теперь днем и ночью думает о том, как выйти из создавшегося положения. Он ничего не может придумать, кроме того, что он последний раз предлагал Крестинскому». Затем Буллит повторил то, что уже говорил ранее. Необходимо сделать президенту прагматичное предложение: выплата такой-то суммы долга за такой-то кредит на таких-то условиях для покупки таких-то американских товаров. Рубинин ответил, что не понимает, как это может сработать с учетом отсутствия соглашения по основным вопросам.

Хотя Рубинин ничего не сказал по этому поводу, зато сказал Крестинский: СССР хотел так или иначе получить долгосрочный заем, чтобы заплатить наличными за товары, которые будут полезны для советского экономического развития без контроля со стороны США. В ответ советское правительство было согласно оплатить 100 млн долга Керенского, и ему было все равно, что США сделают с этими деньгами. Буллит немного сдал назад, добавив, что это его предложение и он не знает, примут ли его в Вашингтоне. В США, если кто-то упоминал кредит иностранному правительству, начинались возгласы возмущения. Необходимо привязать его к американским товарам, которые будут закупаться. К хлопку, например, чтобы обеспечить поддержку со стороны сенаторов южных штатов, или к меди, чтобы поддержали северные штаты. Потом можно обсудить железнодорожное оборудование для Пенсильвании и Огайо. Так можно показать практическую ценность работы с СССР и представить ее президенту[581].

Однако проблема была в том, что Буллит говорил одно Крестинскому и Рубинину и совсем другое — Госдепартаменту. «На меня постоянно давят американские корреспонденты, — писал он Хэллу, — и требуют предоставить информацию о переговорах с советским правительством, в особенности о выплате долга. До сих пор я все время утверждал, что здесь не проводится никаких переговоров, о которых стоит упомянуть, потому что советское правительство отказывается принять для них хотя бы какую-то основу» [курсив наш. — М. К.][582]. Как сразу поняли читатели, последняя часть предложения — неправда. Но, по крайней мере, Буллит или его отдел просили предоставить им инструкции относительно того, какой линии он должен придерживаться в Москве: своей или какой-то другой. Хэлл ответил очень любопытно: «американские предприниматели постоянно интересуются», какие есть перспективы успешного завершения переговоров с Москвой. «Мы не считаем временное их прекращение отменой». И еще вот такой комментарий: «Мы не собираемся обсуждать дела с Трояновским, пока не получим ответ от вас»[583].

В Москву вернулся Литвинов, и Буллит приехал к нему, чтобы поделиться своей идеей относительно прагматического решения, которое он уже озвучивал Крестинскому и Рубинину. Литвинов вежливо его выслушал. А затем ответил, что если Вашингтон отказывается от долгосрочного кредита на основе ответных предложений СССР, то это значит, что Рузвельт не хочет соблюдать «джентльменское соглашение». Литвинов даже зачитал Буллиту соответствующую часть текста, чтобы показать, что он имеет в виду. СССР может обойтись без погашения долга. Это идея США, а не его. СССР готов поддерживать максимально хорошие отношения с США, не выплачивая долг. «Я не отношусь так трагически, как Буллит, к возможности новых вспышек антисоветской агитации на почве неуплаты старых долгов, когда, за исключением Финляндии, ни одно европейское правительство не платит долгов более обязательных и более бесспорных, чем долг Керенского, и когда Германия прекращает платежи даже по облигациям Дауэса и Юнга». Однако Литвинов оставил дверь приоткрытой и сказал Буллиту, что он спросил Госплан о том, какие товары он был хотел купить на 200 млн долларов кредита. В ответ нарком попросил посла изложить его идею в Вашингтоне, чтобы Госплан не терял времени даром. Буллит согласился, но сказал, что лучше, если подобная просьба будет исходить от Трояновского. Литвинов кивнул, но ответил: «Я сошлюсь при этом на его инициативу. Несколько покраснев, Буллит сказал, что не возражает против этого». Затем нарком отправил информационную записку Сталину и попросил утвердить его предложение, чтобы «сдвинуть нас с места в переговорах»[584].

Переговоры перенесены в Вашингтон

Трояновский ухватился за идею Буллита и решил обсудить ее в Вашингтоне с Муром. Видимо, он не до конца ее понял, так как написал, что посол хочет опубликовать советский план закупок. Мур отверг эту идею, полагая, что из-за нее может возникнуть «ненужный шум» и появятся препятствия в переговорах. Скорее всего, причина была в том, что представители американского бизнеса давили на Госдепартамент и требовали, чтобы он договорился с СССР. Мур предложил организовать переговоры в Вашингтоне. Это подходило Трояновскому, который ждал своего шанса и рекомендовал Литвинову согласиться: «Я считаю, что мы должны ориентироваться не на то, на что мы надеялись, а на то, что сейчас возможно и вместе с тем нам выгодно». Вряд ли такие слова могли понравиться его начальнику. Трояновский предложил определенные цифры, но согласился с Госдепартаментом, который предлагал автоматически возобновляемые коммерческие кредиты через экспортно-импортный банк и частные фирмы, против чего ранее выступало советское правительство[585]. Мур также записал разговор. Трояновский «согласился со мной, — писал Мур. — Если мы бы с ним проводили переговоры здесь, то нам было бы несложно заключить предварительное согла-шение»[586].

Когда Литвинов прочитал телеграмму Трояновского, он, наверно, пришел в ярость, так как в ней говорилось об отказе от его позиции в переговорах. «Трояновский фактически предлагает согласиться на условия Госдепартамента, — объяснил Литвинов Сталину, — приняв на себя обязательство по возмещению долга Керенского без получения займа или долгосрочного кредита». Мур тоже так считал. СССР получил примерно те же самые коммерческие кредиты в других странах, но если США примут предложение Трояновского, то другие страны захотят то же самое. Литвинов не был против переноса переговоров в Вашингтон, но только на основе прежнего предложения Буллита[587].

Прояснив свою точку зрения для Сталина, нарком набросился на Трояновского. «Ни Буллит, ни Литвинов не предлагали опубликовать план закупок СССР. Если вы невнимательно прочли мои инструкции, — продолжал нарком, — вам необходимо незамедлительно проинформировать об этом Мура». Конечно, ни одному послу не понравится такой выговор, но Литвинов только начинал закипать. «Ваше предложение инстанция [то есть И. В. Сталин. — М. К.] решительно отвергает как совершенно капитулянтское». Литвинов разрешил провести переговоры в Вашингтоне, но только основываясь на предложениях и уступках СССР, а не на условиях Госдепартамента. «Вашингтон не сдвинулся с первоначальной своей позиции, которую Вы теперь поддерживаете». Трояновский мог обсуждать заказы и коммерческие кредиты, но только без привязки к выплате старых долгов[588].

Столкновение Литвинова с Трояновским

Из предыдущей переписки становится понятно, что Литвинов и Трояновский не ладили. Теперь разлад стал явным. «Я понимаю директиву, что в переговорах здесь надо добиваться наших условий, и не понимаю ее так, что без принятия наших условий невозможны переговоры в Вашингтоне. Я, конечно, не намерен сейчас спорить против принятия решения [Москвой. — М. К.], я должен был сообщить свое мнение, основанное на том, что существо позиции Буллита и Госдепартамента состоит в том, чтобы избежать фиксации сроков кредитов и сколько-нибудь значительного удлинения их против установленных практикой “Амторга” сроков». Перепалка. Как будто обстреляли друг друга из артиллерийской винтовки. Трояновский постарался, как мог, проявить сарказм. В целом он хотел сказать, что если Москва хочет заключить соглашение с Вашингтоном, то это будет на условиях Госдепартамента с небольшими изменениями тут и там. Но Трояновский никак не мог понять, что если СССР согласится выплатить 100 млн долга Керенского, то он хочет получить взамен что-то серьезнее, чем обычный коммерческий кредит, который доступен для него и так, без всяких выплат. Литвинов называл его налогом на торговлю с США. Трояновский отвечал, что Москва хочет невозможного и то, что предлагает он, лучше, чем ничего. В этом была разница между Литвиновым и Трояновским. Нарком уже сказал Буллиту, что СССР хотел бы сохранить хорошие отношения с США даже без соглашения о кредите и выплате долга. По этому высказыванию видно, что было у него на уме. И ему было бы несложно убедить Сталина с ним согласиться. Старый «кулак» никогда не любил платить старые долги. Только если это могло принести большую пользу СССР. Трояновский объяснял происходящее следующим образом:

«Президент трусит, до ноябрьских выборов большой уступчивости от него ждать нельзя. Опасно, что после выборов положение может ухудшиться. Само отсутствие соглашения о долгах будет использовано нашими врагами против нас. Политически надо добиться соглашения. Коммерчески в среднем кредит в 7–8 лет нам выгоден. При отсутствии соглашения или затяжки (чего надо ожидать) нам придется покупать за наличные или на краткие сроки. 200 миллионов долларов, когда бросаются миллиарды, не такая большая сумма, чтобы она соблазняла на большие уступки. Моя “капитулянтская” позиция может оказаться в будущем совершенно недостижимой»[589].

На этом ссора Литвинова с Трояновским не закончилась. Было 21 июля, прошло две недели после того, как Литвинов и Крестинский написали свои последние депеши. Нарком снова написал Сталину и пожаловался на Трояновского, который предложил зачем-то взаимный отказ от притязаний и никак не мог понять данные ему инструкции. Я попросил его объясниться, сказал Литвинов, но он ответил, что «вопрос до сих пор до конца не ясен». Трояновский должен был возобновить переговоры с Госдепартаментом, но Буллит пожаловался, что переговоры не ведутся, а Трояновский «довольствуется случайными разговорами за обедом с Муром». Что происходит? Литвинов с 1924 года ни с кем так не ссорился. Тогда он столкнулся с советником в Париже Александром Шляпниковым[590]. «Я понял это [жалобу Буллита. — М. К.] как намек со стороны американцев о желательности возобновления переговоров, и я дал поручение Трояновскому немедленно зайти в Госдепартамент и выяснить, есть ли у него какие-либо новые предложения… Вместо исполнения поручения Трояновский шлет какие-то путаные новые предложения». Литвинов попросил Сталина дать ему инструкции[591].

Трояновский уехал в Вашингтон только в январе, поэтому можно было бы предположить, что он оставит все, как есть, и не будет усугублять ситуацию. Однако этого не произошло. Он написал Сталину и попросил его отозвать, но при этом не отправил копию наркому. В подобных обстоятельствах его поведение выглядело вызывающе. Это была открытая война. Трояновский жаловался на пустяки, уколы Литвинова относительно предложения Буллита о плане закупки, а затем на то, что переговоры проводятся одновременно в Москве и в Вашингтоне. После он перешел к высказыванию наркома о том, что Трояновский просто продвигает те же идеи, что и Госдепартамент. И другими словами, он решил капитулировать. «Это очень серьезное обвинение», — писал Трояновский. Так и было, но он это отрицал. Я не могу допустить подобных обвинений, сказал полпред. А затем последовал залп ответного огня. «Я знаю, что этот человек зол на меня до последней крайности за то, что ЦК не согласился с его позицией по вопросу о кандидатурах для полпредства и консульств в Америке. Свою злобу он вымещает теперь вместо ЦК на мне. У него достаточно мелочности, чтобы доходить до обвинений, подобных приведенному выше. Но вся беда в том, что при таком положении, когда этот человек пышет злобой и так относится ко мне, что может бросать обвинения вроде указанного, моя работа здесь плодотворной быть не может». На этом Трояновский не остановился. Он обвинил Литвинова в том, что он к нему придирается и ищет поводы для критики. «Я думаю, что меня необходимо отозвать, — добавил он, чтобы произвести нужное впечатление, — ибо я отдаю себе отчет, Литвинова снять невозможно». То есть с точки зрения Трояновского, Сталин должен был уволить Литвинова. Это уже было слишком. «Между прочим, — добавил Трояновский, в качестве последнего удара в спину, — основная беда в наших переговорах с Соединенными Штатами о долгах состоит в том, что Литвинов не хотел договориться о них, когда был здесь»[592]. Тут Трояновский совершил большую ошибку. Скорее всего, причиной стал его разговор с Муром в Госдепартаменте, который также придерживался политики Буллита и нападал на наркома[593].

Читатели помнят, что, когда Литвинов был в Вашингтоне, он постоянно отправлял телеграммы Сталину, который одобрил все, что нарком предложил Рузвельту. Соответственно, критика Литвинова означала критику Сталина. Тем не менее Сталин велел Кагановичу, секретарю ЦК ВКП (б), отказать Трояновскому в его просьбе. А затем он добавил: «Письмо это не следует показывать Литвинову». Каганович и Молотов с ним согласились. И понятно почему: нарком бы тут же потребовал отставки Трояновского или уволился бы сам, из-за чего разразился бы скандал в Вашингтоне и не только, что навредило бы советско-американским отношениям. Сталин еще не был готов ими пожертвовать. Трояновский остался в США, но проиграл спор. Политбюро утвердило резолюцию, согласно которой он должен был придерживаться прежних указаний, которые дал ему Литвинов[594].

В тот же день, когда Трояновский написал письмо Сталину, он также написал и Литвинову, как будто он не пытался его сместить. «Уважаемый Максим Максимович», — начал он, а затем описал, как произошло охлаждение в отношениях между СССР и США, отметив, что американцы, особенно республиканцы, все еще выступают против признания, а сам Рузвельт тоже больше не испытывает энтузиазма по данному вопросу. В признании большую роль сыграл Дальний Восток, и это по-прежнему важный вопрос, однако большая часть населения США больше думает о торговле, чем о Японии. Все это звучало так, как будто Трояновский пытался добиться права вести переговоры. Хорошие отношения с США, добавил он, невозможны, пока не будут выплачены старые долги. А затем последовали новые предложения для Госдепартамента, которые так смутили Литвинова[595].

В это время Литвинов немного остыл. Он не ответил на телеграмму Трояновского, но вместо этого отправил ему длинную и подробную депешу, в которой изложил советскую политику в отношении царских долгов. Во-первых, он объяснил, что СССР уже 16 лет борется с внешним миром из-за отказа платить царские долги и национализации иностранного имущества без компенсации. Другие страны, в особенности Франция и Англия, использовали все возможные способы давления и угрозы, чтобы заставить советское правительство изменить политику. И конечно же, США отложили признание. СССР успешно сопротивлялся, и в итоге Франция и Англия отказались от своих притязаний. Советское правительство, пояснил Литвинов, всегда отказывалось признавать какие бы то ни было старые долги, однако оно готово к практическому подходу, основанному на взаимовыгодном обмене соответствующих займов. А правительство США также отказывалось давать заем напрямую и через американский банк-посредник, и это являлось нарушением «джентльменского соглашения». Литвинов согласился с тем, что Рузвельту было сложно предоставить заем, но, поскольку это условие отпало, то СССР больше не обязан выплачивать долг Керенского.

Нарком также перечислил несколько советских уступок (с которыми читатели уже знакомы), на которые Вашингтон ничем не ответил. Затем Литвинов прочитал лекцию о разнице между обычными коммерческими кредитами и банковским кредитом. Госдепартамент предлагал (а Трояновский поддерживал) коммерческие кредиты на определенный период времени, возможно, автоматически возобновляемые, но не правительственную ссуду и не ссуду с правительственной гарантией. Коммерческие кредиты советские торговые организации могли получить в Европе и не платить старые долги. Литвинов снова повторил, что советское правительство не хочет создавать прецедент в США, потому что иначе другие страны могут начать тоже требовать компенсацию. Именно поэтому упор делался на долге Керенского. Литвинов подробно объяснил Трояновскому, в чем разница, как будто читал лекцию студенту-первокурснику. И конечно, он не смог удержаться и снова назвал предложение Трояновского «капитуляцией» или же, предположил он, полпред «невнимательно» прочитал инструкции[596]. Так что прошлое не осталось в прошлом.

Трояновскому также написал Крестинский. Он в более мягком товарищеском тоне изложил основные пункты, которые упоминал Литвинов, и особенно подчеркнул советские уступки, на которые не отреагировал Госдепартамент, за исключением тех, что пересекались с его собственным предложением. Крестинский сделал вывод, что переговоры никуда не ведут. А затем он поделился интересным наблюдением: если в Японии к власти придет более «америкафобное» правительство и США захотят продемонстрировать близкие отношения с СССР, они откажутся от «неразумного упорства, и договориться будет легко»[597]. Забавно, ведь Буллит уже добился движения в обратном направлении. Учитывая уступки СССР и их отсутствие со стороны США, у Москвы были веские аргументы, в отличие от Вашингтона.

Буллит приехал к Литвинову 9 июля и, когда об этом зашел разговор, сказал, что Трояновский даже не начинал переговоров с Госдепартаментом. Нарком ответил, что полпред «неверно понял» его инструкции. Литвинов позволил себе критиковать своего сотрудника в разговоре с послом, что свидетельствовало о его раздражении. Нарком упомянул длинную депешу, которую он только что закончил, и даже частично зачитал ее Буллиту. Посол отметил, что по инструкции от Трояновского требовалась непреклонность, что делало его работу невозможной. Он предупредил Литвинова, но нарком ответил, что у СССР не может рисковать отношениями с другими государствами из-за долгов и требований. Соглашение с США должно быть таким, чтобы оно не создавало прецедента для других правительств[598]. Буллит писал, что когда Литвинов беспокоился из-за того или иного изменения, он пытался его высмеять, в особенности если речь шла об американо-японских отношениях. «Я сообщил, что наши отношения с Японией стали лучше, и спросил, не улучшились [ли] отношения между Японией и СССР». Литвинов засмеялся: «Единственное улучшение заключается в том, что мы еще до сих пор не воюем»[599]. Хэлл ответил Буллиту, что ему стоит с меньшим пессимизмом относиться к будущим переговорам. Если Трояновский предлагает взять их на себя, то они «обсудят с ним всю сложившуюся ситуацию и постараются ему внушить важность как можно скорее заключить соглашение»[600]. Для Буллита же хорошие новости были плохими новостями. Уолтер Дюранти, руководитель московского бюро «Нью-Йорк Таймс» в Москве, сказал ему, что «многие американские банкиры и промышленники» дадут кредит СССР, нравится это Госдепартаменту или нет. Буллит плохо на это отреагировал: «Такая новость сделает позицию Литвинова еще более непреклонной». Забавно, что телеграммы Дюранти на эту тему блокировала советская цензура. «Литвинов сказал Дюранти, что подобные телеграммы выглядят так, как будто на них его вдохновило советское правительство»[601].

Буллит меняет стратегию

В Москве Буллит затеял опасную игру, назначив Литвинова главным препятствием на пути к достижению соглашения о долгах и кредите. «Осмелюсь высказать свое мнение, — писал он Хэллу, — что до тех пор, пока Литвинов так относится к США, мы не можем рассчитывать на искренне дружелюбное сотрудничество с ним». Таким образом, Буллит выступал против отправки американского военного корабля в советский порт. Посол утверждал, что у него есть информация из советского источника, «частная информация», что Литвинов не пользуется полной поддержкой окружения Сталина. «Сталин и военное руководство уверены, что сотрудничество с США должно укрепляться, а не разрушаться, и я не считаю, что мы не сможем побороть непоколебимость Литвинова». На самом деле все члены советского правительства хотели улучшить отношения с США, однако не на любых условиях, а Литвинов ни в коем случае не был «непоколебим». Его просто раздражало то, что СССР шел на уступки, а Госдепартамент нет. Буллит напрашивался на неприятности. США не должны заходить слишком далеко «в демонстрации холодности, чтобы не вызвать неприязнь у тех лидеров советской власти, которые хотят тесно с нами сотрудничать. Я предлагаю в целом придерживаться следующей линии: мы очень хотим сотрудничать с СССР, но Литвинов равнодушен к развитию нашего сотрудничества»[602]. Нарком не относился равнодушно к улучшению отношений с США. Буллит снова предоставил Вашингтону неточную информацию.

Литвинов все еще пытался поддерживать хорошие личные отношения с Буллитом. Он пригласил его на обед к себе на дачу в Подмосковье. Разговор зашел о плане закупок (помните, что это была идея посла) и о том, что Госдепартамент его заблокировал. По словам Литвинова, «что касается советского правительства, там пока этим вопросом никто не занимается». Буллит утверждал, что он не в курсе. «Вчера Литвинов старался, как мог, и принял меня очень сердечно, — писал Буллит. — Мне кажется, он надеется, что переговоры о компенсации долга мирно впадут в кому навсегда»[603].

Буллит продолжал нападать на Литвинова. «Необычное дружелюбие, проявленное по отношению к посольству на прошлой неделе, — телеграфировал он Хэллу, — стало результатом опасений того, что из-за непоколебимости Литвинова… США надолго потеряют желание… сотрудничать в какой бы то ни было сфере с правительством СССР». Советские дипломаты были уверены, что Япония не начнет войну на Дальнем Востоке, но военные думали иначе и волновались из-за «упрямства наркома». Таким образом, сейчас был благоприятный момент, чтобы начать переговоры с Трояновским[604].

26 июля Литвинов обедал с Буллитом, а затем они вместе отправились посмотреть «первый матч по поло в СССР». Посол привез оборудование для поло, чтобы научить этой игре кавалеристов Красной армии. На игре также присутствовал Ворошилов, а затем он вернулся с Буллитом в посольство США и остался там до утра. Ворошилов был компанейским человеком. «Мы долго и очень доверительно беседовали, и я выяснил, как и думал, что Литвинов неточно передает Сталину и Ворошилову содержание наших разговоров». Буллит утверждал, что Ворошилов решительно хотел улучшить отношения между США и СССР и что он «использует свое влияние на Сталина, чтобы… смягчить упрямство Литвинова»[605].

Ворошилов также записал их разговор с Буллитом. По его словам, для Буллита главной проблемой в отношениях между США и СССР было недопонимание и попытка Литвинова заполучить «любыми способами» американский правительственный кредит. Также посол и слышать не хотел об участии правительства США в займах, которые СССР мог бы получить у банков и промышленников. Это было правдой. Буллит запел привычную песню про «мнение общественности», которая злится из-за отказа правительств платить военные долги и выступает против займов кому бы то ни было. «Буллит несколько раз (и почти раздраженно), — писал Ворошилов, — подчеркивал упорное нежелание Литвинова сойти с занимаемой им позиции, “без чего нельзя сдвинуть переговоры с мертвой точки”». Затем нарком добавил:

«Закончил Буллит в несколько патетических тонах, заявив, что сейчас фактически решается направление внешней политики Америки: пойдет ли она по пути сближения с Советским Союзом (искренними сторонниками чего являются Рузвельт и он, Буллит) или же она должна будет принять английскую ориентацию. Последнее возможно, если мы будем продолжать упорствовать и этим раздражать американское общественное мнение, что неминуемое скажется и на позиции президента».

Подобный подход был похож на угрозу. Ворошилов вежливо ответил Буллиту, что неправда, будто проблема заключается в упрямстве Литвинова. Поскольку правительство США хотело, чтобы СССР нес ответственность за долг Керенского, логично обсуждать кредит именно с правительством, а не с банками и бизнесом. Ворошилов добавил, почти невинно, что он не понимает, почему недовольство общественности Францией, Великобританией и другими странами, отказавшимися платить военные долги, должно также влиять и на СССР. Советское правительство выплатило все долги до последней копейки. Это было правдой. СССР не признавал царский долг, как часто говорил Литвинов. И наконец, отметил Ворошилов, долг Керенского не имел никакого отношения к советскому правительству, а был взят «правительством, против которого мы боролись».

Ворошилов сделал следующий вывод: «Каждому сейчас очевидно, что мы торговали гораздо лучше до восстановления дипломатических отношений, чем сейчас. Это абсолютно ненормальное положение необходимо в кратчайший срок ликвидировать, и сделать это можно при доброй воле с обеих сторон. У нас она есть в достаточном количестве, ее может и должна проявить и американская сторона»[606]. Получается, Ворошилов прямо так и сказал Буллиту. В любом случае посол должен был прийти к выводу, что не стоит пытаться сделать из Литвинова козла отпущения. Если его защищает Ворошилов, значит, Литвинов выступает в соответствии с политикой Сталина. Отчеты Буллита и Ворошилова были разными, как небо и земля.

Посол так ничего и не понял и продолжал винить наркома в своих проблемах. «С Литвиновым я не могу сдвинуться с места, — писал Буллит Рузвельту. — У нас с ним хорошие личные отношения, но я попытался нанести ответный удар в Кремле с помощью Ворошилова и Карахана». Однако удар не сработал, так как политика Литвинова была политикой Сталина, вот почему за нее заступался Ворошилов. Что касается Карахана, когда-то у него были близкие отношения со Сталиным, но теперь уже нет. Он должен был уехать в Турцию и стать полпредом в Анкаре. «Мы видели множество намеков в последнее время, — продолжил Буллит. — Сталин, Ворошилов и Молотов хотят, чтобы у нас были дружеские отношения, и мне кажется, сейчас главное, что я могу сделать, это довести до ума мой слабый русский и попытаться поговорить с ними». Буллит был прав. Сталин и его коллеги действительно хотели улучшить отношения с США — такова была советская политика с 1918 года, — но не готовы согласиться на любые условия. И уж точно они не были готовы пожертвовать советской политикой в отношении старых долгов. Нельзя улучшить отношения, попытавшись их купить за 100 млн долларов и крупные заказы американских товаров. Необходимо также защищать общие национальные интересы и учитывать Японию и нацистскую Германию. Но Буллит никак не хотел этого понять: «В конце концов мы сможем сломить сопротивление Литвинова»[607]. Проблема была не в наркоме. Сопротивлялся Сталин. Чем жестче торговался Литвинов, тем больше уважал его начальник.

США хотели добиться от СССР всех возможных уступок, и именно это так злило Литвинова. В конце июля экспортно-импортный банк предложил вести дела со всеми странами, кроме СССР.

Трояновский попросил объяснений у Хэлла. В некоторых американских газетах высказывали мысль о том, что действия банка представляли собой дубинку, направленную против советского правительства. Некоторых людей бесполезно учить. Жесткая политика никогда не сработает в Москве. Хэлл сказал, что Госдепартамент не имеет никакого отношения к высказыванию банка[608].

Литвинов крайне редко позволял себе критиковать полпреда в присутствии иностранного дипломата, но он продолжал жаловаться Буллиту на Трояновского, который не понимал данных ему инструкций и присылал в Москву «непонятные телеграммы» с предложениями США. Нарком хотел предупредить Госдепартамент, что высказывания Трояновского необходимо проверять в Москве. На самом деле он даже попросил прислать ему американские предложения в письменном виде, чтобы он мог увидеть оригинальный текст и не зависеть от «интерпретаций Трояновского»[609].

Литвинов считал полпреда бесполезным, но он не видел другого выхода, кроме как позволить ему встретиться с Госдепартаментом. В конце концов, это была его работа. Литвинов предупредил Трояновского, что необходимо соблюдать осторожность[610]. В начале августа состоялись встречи между Трояновским, Хэллом, Муром и Келли. В результате переговоров в Вашингтоне так и не получилось достигнуть договоренности или хотя бы уменьшить разногласия. Политбюро одобрило инструкции для Трояновского и повторило, что изначальное предложение Келли неприемлемо и полпред должен придерживаться своих изначальных инструкций. Встреча в Вашингтоне 10 августа прошла плохо. Трояновский сообщил Хэллу, что Москва считает недавние предложения Госдепартамента «хуже, чем самые первые». Рубинин кратко подвел итоги переговоров и сделал вывод, что в последний раз США предложили условия, в которых никак не улучшили свои прежние позиции[611]. Хэлл плохо воспринял полученную от Трояновского информацию. «Крайне неудовлетворительно, — полагал Госдепартамент. — Наше правительство сильно разочаровано позицией господина Литвинова и тем, что переговоры никуда не ведут»[612]. Госдепартамент был слеп в своем собственном упрямстве и отказывался обсуждать что-либо, кроме коммерческих кредитов и изначального предложения.

Трояновский предупредил Москву, что, скорее всего, переговоры скоро прервут. Рузвельт одобрил позицию Госдепартамента, так что теперь отношения точно ухудшатся. «Мне давно передавали, — телеграфировал Трояновский, — что Рузвельт сильно озлоблен и бранит вовсю Литвинова». Это явно шло от Буллита. Трояновский не мог упустить возможность очернить наркома и обвинить его в том, что переговоры зашли в тупик. Он все еще не понимал, что Литвинов придерживается политики Сталина, как и все Политбюро. «На последнем свидании Мур, больше других отражающий настроение Рузвельта, горел злобой и не мог без негодования и ненависти слушать меня. В такой степени возмущение было для меня неожиданным». Трояновский не думал, что дело дойдет до разрыва отношений. В конце концов, это была политика Рузвельта. Полпред полагал, что лучше все сказать Госдепартаменту, что «мы сделали много уступок, теперь очередь за Госдепартаментом: если он сделает значительно лучшее предложение, то мы со своей стороны попытаемся пойти им навстречу». Помимо всего прочего, он предложил вернуться к займу в размере 200 млн и разделить его пополам: 100 млн взять в качестве долгосрочного кредита (на 20 лет), то есть по сути ссуды, а 100 млн — в качестве краткосрочного коммерческого кредита. Казалось, Трояновский был уверен, что дальнейшие уступки приведут к достижению соглашения[613].

Предложение сделать Госдепартаменту еще большие уступки было изначально плохо воспринято в Москве. Крестинский, исполнявший обязанности Литвинова во время его отсутствия, выступал против этого. Рузвельт не станет делать никаких шагов до выборов в Конгресс, СССР тоже стоит от них воздержаться. Если уступить, то того же потребуют Франция и Великобритания. На следующий день после заключения соглашения с США все страны-кредиторы выставят Москве счета. Крестинский рекомендовал придерживаться изначального предложения: 100 млн в счет долга и 200 млн в качестве долгосрочного кредита. Он утверждал, что Госдепартамент шантажирует советское правительство, используя в качестве рычага любое усиление напряжения на Дальнем Востоке. Конечно, Буллит пользовался как раз таким подходом. Крестинский рекомендовал придерживаться оговоренной линии[614]. Каганович и Молотов поддержали его позицию и написали Сталину, который уехал в Сочи в отпуск. Трояновский, с их точки зрения, был «немного подвержен паническим настроениям»[615].

Сталин не согласился. «Мне кажется, что у Трояновского есть доля правды, и мы могли бы пойти на некоторые уступки Рузвельту. Имейте в виду, что соглашение с Рузвельтом может облегчить как проведение Восточного регионального пакта со всеми вытекающими последствиями, так и борьбу с Японией, что для нас очень важно»[616]. Вождь сказал свое слово. Политбюро одобрило основной пункт, о котором говорил Трояновский, и велело ему вручить Хэллу предложение в письменном виде[617].

Крестинский отправил послу длинную депешу и объяснил в ней советскую политику. Позиция была не новой, но стоит отметить несколько пунктов. Самым главным было следующее: советское правительство волновалось из-за создания опасных прецедентов. Разница между долгом Керенского и царским была всего лишь технической, и французы, например, прекрасно это поймут. Соглашение о выплате долга с США может плохо повлиять на отношения с Францией. «Эти отношения в настоящий момент являются более серьезным стержнем нашей внешней политики, чем отношения с Америкой». Советская позиция в переговорах с Госдепартаментом строится на этом расчете. «Мы не хотим идти на обострение. Наоборот, мы более по политическим, чем по экономическим соображениям хотим договориться с американцами». Отношения должны в большей степени строиться на совместной безопасности, а не на старых долгах и торговле. Как всегда, для СССР торговые отношения были всего лишь промежуточным шагом на пути к улучшению политических отношений.

С другой стороны, Крестинский отметил, что СССР не нравится, когда Госдепартамент на него давит. «Мы^ не хотим, чтобы американцы продолжали позволять себе обвинять нас в недобросовестности — в нарушении соглашения от 15 ноября [джентльменское соглашение. — М. К.]». И наконец Крестинский попросил Трояновского дать ему обратную связь по советским предложениям или идеям Литвинова, которые должны быть представлены Хэллу. «Мою просьбу дать отзыв по поводу схемы М. М. [Литвинова] Вы ни в коем случае не должны понять в том смысле, что, если бы Вам эта схема показалась приемлемой, Вы можете задержать вручение Госдепартаменту нашего меморандума. Нет, Вы должны, независимо от Вашего отношения к схеме М. М., провести в жизнь те указания, которые будут посланы Вам по телеграфу». Крестинский сделал интересный вывод из своей длинной депеши, в которой он хотел предупредить Трояновского о необходимости придерживаться инструкций, а не своих собственных взглядов на политику[618].

Советское предложение стало еще одним компромиссом, о котором Трояновский рассказал Хэллу 24 августа. Однако госсекретарь от него отмахнулся и даже отказался обсуждать. Вот что он сообщил об этой встрече Буллиту: «Он [Трояновский. — М. К.] был проинформирован, что его предложение неприемлемо, а после нашего разговора мы сообщили прессе о том, что “советский посол представил встречное предложение в письменном виде, и с его учетом вряд ли можно надеяться, что будет достигнуто какое-либо соглашение”»[619]. Хэлл не просто отверг предложение СССР так, как будто он имел дело с Гватемалой, но еще и проинформировал об этом прессу. По факту это означало конец переговоров и конец попыткам реализовать «джентльменское соглашение».

Но надо отдать должное Буллиту: он не прекратил плести интриги против Литвинова. В начале сентября он встретился с Радеком, и у них состоялся долгий разговор. Радек, у которого, как помнят читатели, была плохая привычка лезть в дела НКИД, высказал мнение, что Литвинов не полностью информирует Сталина о ходе переговоров и пытается «добиться личного триумфа, выторговав наилучшие условия». Радек обещал проверить документы в секретариате у Сталина и потом связаться с Буллитом[620]. Через неделю заговорщики снова встретились. Радек сообщил, что он ознакомился со всеми документами в кабинете Сталина и считает, что Литвинов «передает факты без заметных искажений». «Вот черт», наверно, подумал Буллит. Но затем Радек вселил в него надежду. Он видел отчет Ворошилова о встрече с Буллитом. Читатели помнят, что у них состоялся разговор в американском посольстве после матча по поло в конце июля. По словам американского посла, Ворошилов подробно описал Сталину позицию американцев и потребовал принять их предложения. Сам Ворошилов иначе описывал их разговор. Затем Радек заговорил о депеше, которую Крестинский отправил Трояновскому, о важности отношений, в особенности с Францией, и о том, что нельзя создавать прецедент, так как Франция и Великобритания могут тоже начать требовать выплатить старые долги. Сталин сказал, что хорошие отношения с США «крайне важны». Это было правдой, но с этим были согласны не все в НКИД. Радек высказал мнение, что советскому правительству нужно «разработать новый принцип расчета», который удовлетворит США, но не Францию и Великобританию. Да, подумал Буллит, главное — это «принцип расчета, хотя советское правительство несомненно продолжит торговаться из-за процентных ставок»[621].

На самом деле принцип расчета не был проблемой. Советская сторона хотела получить долгосрочный кредит, чтобы покупать за наличные, а американская сторона не хотела его предлагать. Вот в чем была проблема. Советское правительство было готово выплатить 100 млн долларов за долгосрочный заем на 20 лет. Это было втройне выгодное предложение для США: 100 млн в кармане в счет долга Керенского, 100 млн кредит, а по сути, ссуда, которая будет выплачена с процентами в течение 20 лет, и 100 млн краткосрочных коммерческих кредитов. А главное бизнес — серьезные сделки СССР с американскими компаниями. Что тут не годилось даже для славящегося своей скупостью торговца-янки? Да ничего. Проблема была в том, что Госдепартамент смотрел на все иначе, а Рузвельт был слишком занят другими делами, чтобы настаивать на своем решении. Была и более серьезная сложность: Буллит неточно передавал Вашингтону позицию СССР, из-за чего троица из Госдепартамента — Хэлл, Мур и Келли — полагали, что если они достаточно долго будут стоять на своем, то советская сторона сдастся. Это был худший совет, который когда-либо давали Вашингтону.

Однако обсуждение не затухло до конца. Мур, исполнявший обязанности госсекретаря, провел 4 сентября пресс-конференцию и ответил на вопросы о ходе переговоров. Он упомянул критику американского правительства, которое было ответственно за задержку в достижении соглашения и за то, что Госдепартамент называл «попыткой торговли». Однако Мур сказал, что все было иначе. «Это настолько далеко от правды, насколько возможно, — сказал он. — Когда станут известны факты, то будет понятно, что мы были настроены не только миролюбиво, но и максимально либерально и щедро»[622]. Конечно, восприятие — понятие относительное, но если одна сторона, в данном случае СССР, идет на важные уступки, а другая — США — ни на одну существенную, то можно заподозрить, что Мур не совсем верно воспринимает переговоры. Поскольку сомнения были как у собравшихся журналистов, так и у более широкой аудитории, было решено организовать еще одну встречу с Трояновским и назначить ее на 5 сентября на 20:30, что было довольно поздно для подобного мероприятия. Хэлл отсутствовал. Обсуждение начал Мур, исполнявший обязанности госсекретаря. Он рассказал про текущее состояние переговоров и быстро перешел к вопросу о том, почему они зашли в тупик, а именно, потому что СССР стал требовать долгосрочный кредит. Если советское правительство настаивает на ссуде, считая ее ответным шагом на согласие выплатить долг Керенского, то нет никакого смысла продолжать обсуждение. Мур рассказал про американское предложение коммерческих кредитов длительностью от полутора до пяти лет, в зависимости от типа заказываемого товара. Тут он отметил, что Рузвельт «может согласиться на особые условия в исключительных случаях, например, на оборудование для крупных промышленных проектов» и на срок шесть-семь лет. Трояновский вернулся к позиции СССР, согласно которой нельзя было создавать прецедент и к требованиям предоставить долгосрочный заем. Он откровенно сказал, что уже использовал по максимуму свою изобретательность, представив последнее советское предложение, но он открыт для любых встречных предложений «в соответствии с этой линией», которые могут появиться у Госдепартамента. Трояновский не надеялся, что советское правительство откажется от пункта о займе[623].

На следующий день Мур публично заявил, что последняя встреча с Трояновским не дала результата: «Мы достигли предела и не можем больше идти на уступки… иначе мы непомерно пожертвуем интересами общественности»[624]. Это, конечно, была грубая лесть, очевидно необходимая, чтобы смягчить скепсис. Единственная уступка, которую сделали США, это предложение продлить коммерческие кредиты на шесть-семь лет в исключительных случаях… и больше никаких обещаний. Это было не слишком похоже на уступку. Мур писал Буллиту: «Лично я считаю, что вряд ли советские официальные лица придут к какому-либо разумному соглашению. Литвинов отметил свою победу, когда добился признания, а все остальное для него не так важно»[625]. Нет, это было неправдой.

Трояновский все еще хотел добиться успеха и отправил в Москву свежее предложение: урезать до 50 млн 20-летний кредит или заем, взять коммерческий кредит в размере 50 млн на срок до 5 лет и 100 млн на срок от 5 до 10 лет[626]. Можно представить, как отреагировал бы на это предложение Литвинов, но он все еще был в Женеве, а обязанности наркома исполнял Крестинский. Он был более терпелив, но не более мягок. На самом деле порой он бывал даже жестче Литвинова:

«Вы считаете, что надо принять решение о минимуме, ниже которого мы ни в коем случае не спустимся, но ведь телеграммой от 21 августа Вам по поручению инстанции [И. В. Сталина] сообщено, что наши уступки, изложенные в меморандуме от того же числа, являются крайними [слово подчеркнуто. — М. К.]. Непонятно, почему Вы предлагаете изменить решение инстанции и пойти на новые уступки, хотя прошло всего 4 недели, и американцы ни на шаг не пошли нам навстречу. Почему мы должны нервничать и торопиться с уступками?»

Крестинский писал, что значительно улучшилась позиция СССР на Дальнем Востоке, и сейчас мы обсуждаем торговые условия, которые «значительно лучше, чем то, что предлагают США»[627].

21 сентября, через три дня после того, как Крестинский отправил телеграмму в Вашингтон, по инициативе Трояновского состоялась еще одна встреча с Хэллом (который уже вернулся), Муром и Келли. Трояновский, видимо, проигнорировал телеграмму Крестинского (телеграфное сообщение между Вашингтоном и Москвой работало очень хорошо и занимало менее суток) и отправил или велел кому-то отправить в Госдепартамент меморандум, подписанный третьей стороной, в котором говорилось о погашении старых долгов. Весьма загадочная история, так как Трояновский отрицал, что в данном документе излагались его взгляды, но утверждал, что он знает содержание и автора. На встрече Трояновский утверждал, что Москва настаивает на займе или долгосрочном кредите (это было правдой), а затем добавил, что он может быть меньше 100 млн долларов (что было неправдой). Полпред решил затеять свою игру? Он точно получил телеграмму от Крестинского, но сказал Хэллу, что у него нет новых инструкций из Москвы. Хэлл дал понять, что заем невозможен, но проявил некоторую гибкость в отношении долгосрочных коммерческих кредитов. Это было похоже на уступку со стороны США. Затем последовало обсуждение процентных ставок, но тут предложение американцев не сильно изменилось[628].

Трояновский сообщил в телеграмме, что его пригласил на встречу Мур, но не сказал, что он просил его об этом. Он подробно рассказал об их разговоре, что соотносится с версией США, а затем (хотя в это невозможно поверить) посоветовал сделать Хэллу то самое предложение, которое было совершенно точно исключено, по словам Крестинского[629]. Литвинов все еще находился в Женеве, поэтому не знал про последний акт неповиновения полпреда. Крестинский в Москве сообщил Буллиту несколько дней назад, что он отзывает Трояновского в СССР для консультации. Во время долгих переговоров Крестинский дал ясно понять, что предложение от 24 августа — это последний вариант, который предлагает СССР для решения вопроса долгов и кредита. «Это невозможно», — ответил Буллит так же жестко, как отвечал всегда, когда речь заходила о долгосрочном кредите. Крестинского раздражали обычные обвинения Буллита, но он держал себя в руках. Буллит старался делать то же самое. Он отправил вопрос в Госдепартамент, нужно ли ему уехать из Москвы (он планировал вернуться в Вашингтон через Китай и Японию) до возвращения Трояновского, чтобы «показать, что поведение советского правительства настолько отвратительно, что я чувствую: сотрудничество между нашими странами практически невозможно»[630]. Это были слова заносчивого человека, который никак не мог или не хотел понять точку зрения другой стороны. Не нужно ждать Трояновского, пришел ответ из Вашингтона. «Вы и мы старались, как могли, чтобы сделать наиболее либеральное предложение». То есть наша совесть чиста. «Насколько нам известно, — добавил Хэлл, — Трояновский считает, что предложение Госдепартамента должно быть принято, и он едет в Москву по своей инициативе, чтобы убедить свое правительство его принять»[631]. Интересное суждение. Ведь Крестинский вызвал Трояновского для консультации. Очевидно, что он это сделал потому, что посол не хотел придерживаться инструкций. Литвинов должен был вернуться в начале октября. Случится ли скандал из-за поведения полпреда?

Переговоры Сквирского

В сентябре Сквирский находился в отпуске в Москве и записал два интересных разговора. Один — с американским военным атташе, майором Филипом Феймонвиллом. Этот человек сыграл интересную роль в отношениях между СССР и США, особенно после нападения нацистов в 1941 году. Феймонвилл хорошо ладил с советской стороной, что вызывало подозрения у его коллег, у которых отношения с советскими дипломатами не складывались и которые не любили и не уважали русских и СССР[632]. Сквирский давно знал майора и поэтому отправился с ним пообедать. Они говорили о делах, и Сквирский пытался объяснить старому знакомому, что думает советская сторона про отношения с США. Они обсудили тупик, в который зашли переговоры о долгах и кредитах, и то, как это портит отношения. Сквирский еще раз объяснил, что СССР не хочет создавать ненужный прецедент, чтобы не тревожить Париж или Лондон. Политика правительства США находится «под влиянием Госдепартамента», который придерживается своего изначального предложения, но отошел от позиции, которую он обсуждал с Литвиновым в Вашингтоне. Госдепартамент обвинил наркома в том, что он не держит слово. Сквирский полагал, что Рузвельт может принять предложение СССР, не опасаясь оппозиции, так как американские предприниматели хотят заключать контракты с СССР и нуждаются в них. Феймонвилл согласился и сказал, что, возможно, ситуация изменится после выборов в Конгресс, которые должны были состояться в ноябре. Также Феймонвилл добавил, что влияние Буллита на Рузвельта со временем выросло. Он полагал, что посол в большей степени готов выслушать аргументы Сквирского, чем кого-то другого. Сквирский со своей стороны добавил, что у Феймонвилла хорошие связи в Белом доме, и он поможет переубедить Буллита и противостоять антисоветским настроениям в США[633]. Но у Феймонвилла были его собственные враги, которые работали против него.

На следующий день Сквирский согласился встретиться с Буллитом. Они наконец заговорили о долге и кредите, и посол повторил, как обычно, что американская общественность не согласится на заем или долгосрочный кредит для СССР. Он произнес долгий монолог, о котором читатели уже знают. Сквирский признал, что переговоры зашли в тупик. «Мне стало совершенно ясно (я это подозревал и раньше, зная Буллита), что он не понимает нашего положения, что его также не вполне понимают и что накапливающееся раздражение делает возможность такого взаимного понимания еще труднее».

«Я решил поэтому, — писал Сквирский, — подробно разобрать аргументацию Буллита, чтобы доказать ему нашу правоту». Неправда, что СССР сейчас «менее заинтересован в создании действительно дружественных отношения с США». Сквирский объяснил, что США не ответили взаимностью на уступки со стороны СССР. Что же касается точки зрения Буллита, полагавшего, что советское правительство заинтересовано только в политических отношениях, но не в экономических, так как опасается угрозы со стороны Японии и Германии, и именно поэтому оно пошло на признание, то это неправда. Сквирский долго жил в США. Американские предприниматели оказывали и продолжают оказывать давление, так как хотят торговать с СССР. Он подкрепил свою точку зрения несколькими примерами. Буллит возразил, сказав, что основными факторами были взаимные расчеты и условия кредита. Сквирский ответил, что предпринимателям интересно продвигать свой товар в России, и им нет дела ни до каких взаиморасчетов. Затем он перешел к вопросу долгосрочного кредита и изложил все те аргументы, которые уже слышал Буллит. Он был уверен, что Рузвельт может перетянуть общественность на свою сторону, облегчив торговлю с СССР. В конце концов, это США заинтересованы в том, чтобы предложить долгосрочные кредиты на покупку американских товаров, что принесет пользу бизнесу и рабочим, которые будут обеспечены работой за счет советских заказов. Это был выгодный исход для США. Тогда в чем была проблема? «Вот для чего нужен капитализм». Что касается долга Керенского, то большая часть денег (по мнению Литвинова) была потрачена на поддержку различных белогвардейских отрядов, которые пытались уничтожить советскую власть.

Почему СССР должен нести ответственность за эти долги? В чем логика?[634]

Под конец долгих переговоров Буллит, кажется, немного смягчился. Сквирский попытался его убедить привести эти аргументы Рузвельту, чтобы уговорить его принять последнее предложение СССР. Но он не был уверен, что это сработает. Буллит был политически тесно связан с Рузвельтом. Он не стал бы делать ничего такого, что могло бы навредить политической позиции президента. Если Рузвельт откажется от советского предложения, значит, на настоящий момент он политически не в том положении, чтобы его принять. Нужно понимать, сделал вывод Сквирский, что «медовому месяцу» в советско-американских отношениях пришел конец. «Враги начинают поднимать головы, а Госдепартамент уже начинает вспоминать о “пропаганде”<…> Чем скорее состоится соглашение о долгах, тем лучше»[635].

Попытка Сквирского успокоить Буллита не дала никаких результатов. Ему не терпелось уехать из Москвы и отправиться в долгое путешествие домой через Китай и Японию. Он буквально бился о стены своего посольства, как хотел отправиться в путь. В разговоре со своими советскими собеседниками он придерживался следующей линии: осталось совсем мало времени, чтобы наладить отношения США и СССР. И если не получится заключить соглашение о долгах и кредите, то советско-американские отношения ждет мрачное будущее. По сути, это была угроза: или вы принимаете условия Госдепартамента, или нет. Буллит повторил, что СССР как будто больше не заинтересован в улучшении отношений. Подобные утверждения никогда не использовались в разговоре с Францией и Великобританией, которые должны были США больше денег, чем СССР, и открыто отказывались их платить. У читателей может возникнуть вопрос почему.

Колкости Буллита

5 октября Буллит повторил все то же самое Литвинову, который вернулся в Москву после отпуска во Франции и долгого пребывания в Женеве. «Литвинов вместо того, чтобы ответить как обычно враждебно, сидел молча и выглядел расстроенным». В телеграмме Хэллу Буллит хвастался своими угрозами. «Я старался, как мог, показать ему, какое мрачное будущее ожидает советско-американские отношения, если не будет достигнуто соглашение, и я надеюсь, что смог подготовить почву для приезда Трояновского»[636]. Если читать эти телеграммы между строк, то появляется ощущение, что Трояновский был в сговоре с американцами.

Новое предложение США

Наконец в Вашингтоне начались небольшие подвижки. В начале октября Госдепартамент озвучил Буллиту новые условия. Теперь США наконец были готовы на небольшие уступки, но не в отношении ключевого вопроса, связанного с кредитами.

Госдепартамент был готов согласиться на 100 млн в качестве долга СССР с процентами или на 125 млн без процентов, которые должны быть выплачены в течение 20–25 лет. Экспортно-импортный банк даст коммерческие кредиты на сумму 200 млн с дополнительными процентами, которые пойдут в счет выплаты долга. Общий срок выплат составит пять лет (уже лучше), но может быть увеличен «в исключительных случаях»[637]. «Крайне либеральное предложение», — заявил Госдепартамент. Хорошо, но почему тогда Буллиту нужно было прибегать к угрозам, чтобы заставить советское правительство его принять? И почему американцы так сильно рассчитывали на Трояновского?

Тем не менее Госдепартамент продолжил свою политику угроз и шантажа. Мур отправил Буллиту следующую телеграмму: «Крайне желательно, чтобы у Литвинова создалось впечатление, что, если он нарушит данные здесь обещания и откажется урегулировать вопрос о выплате долга на тех разумных условиях, что мы предложили, отношения между двумя государствами неизбежно будут менее близкими и дружескими, чем предполагалось, и у нашего правительства может пропасть желание осуществлять многое из задуманного»[638]. В последнем предложении содержалась угроза остановить строительство нового здания посольства и открытие новых консульств. И опять говорилось, что Литвинов отказывается «на разумных условиях» выполнять свои обязанности в Вашингтоне. То есть Госдепартамент считал, что лучше может оценить советские интересы, чем советское правительство.

Буллит еще раз встретился с Рубининым, однако разговор не был таким же душевным, как раньше. Посол снова стал повторять то же самое, что он уже говорил Литвинову. «СССР имеет очень немногочисленных друзей в Америке, — сказал он, — и нет никого лучше, чем Рузвельт и я». Советское правительство не должно отказываться от такой возможности. У него их немного. Рубинин подробно ответил на различные высказывания Буллита. Читатели уже знакомы с большей частью советских взглядов. Рубинин также дал недвусмысленно понять следующее: советское правительство всегда стремилось к хорошим отношениям с теми странами, которые хотели наладить хорошие отношения с СССР, но оно не будет за ними бегать. «С американской стороны мы встречаем и в более крупных, и в мелких вопросах постоянное нежелание считаться с нашим общественным мнением, с нашим внутренним законодательством и с нашей практикой». В качестве примера Рубинин привел американское консульство в Москве. Почему советские граждане должны ездить в Ригу или Берлин, чтобы получить американскую визу? Это было небольшое разногласие, по сравнению с вопросом о долге и кредите, однако оно было не единственным. И наконец Буллит затронул старую, запасную тему Коминтерна. Когда должна состояться встреча в Москве? Рубинин не помнил, но сказал, что газеты опубликовали даты. Буллит ответил, что он получил длинную телеграмму из Вашингтона, в которой говорилось о коммунистической активности в США и ему велели поднять этот вопрос в разговоре с НКИД. «Я решил этого не делать», — ответил Буллит, с мрачным видом посмотрев на Рубинина[639].

Этого было достаточно. На следующий день Литвинов написал Молотову и попросил разрешить ему жестко поговорить с Буллитом. Ему надоели скрытые и открытые угрозы. Нарком напомнил Молотову, что он уполномочен признать долг Керенского, только если ему предложат в ответ заем, а не коммерческий кредит. «Не подлежит никакому сомнению, — писал Литвинов, — что Америка отступает от соглашения, и отсюда все затруднения». Помните, что американцы решили сделать из Литвинова козла отпущения и обвинить его в нарушении договоренностей с Вашингтоном. Нарком высказал свое мнение: «Мы в займе не нуждаемся и готовы торговать с Америкой на тех же условиях, что и с другими странами. Но мы можем и от этой торговли отказаться, если Америка считает нужным оставаться на почве закона Джонсона». Нам нужны хорошие отношения с США, добавил Литвинов, но не за счет ухудшения отношений с европейскими странами. «С нами нельзя разговаривать языком угроз и запугивания, ибо результаты получаются обратные ожидаемым»[640].

Буллит встретился с Молотовым через два дня после встречи с Рубининым. Советско-американские отношения — это маленькое нежное растение, сказал посол, которое требует особого ухода «и на которое не следует мочиться». Молотов ответил, что с советской стороны всегда будет «безусловная вежливость», но также отметил, что необходимо, чтобы так вели себя и США тоже. Тут Буллит сбился со своей обычной речи и быстро согласился с Молотовым, который льстил ему, как мог, чтобы успокоить посла[641]. Надолго ли хватит соблюдения этих правил?

На следующий день состоялся пробный пуск. 10 октября Буллит нанес Литвинову прощальный визит. Встреча началась довольно хорошо. Они обсудили убийство Барту в Марселе и ситуацию на Дальнем Востоке. А потом перешли к сложному вопросу. Литвинов снова озвучил основную советскую позицию по займу и снова напомнил о намерении реализовать «джентльменское соглашение». Советское правительство не требует соблюдать договоренности, если президент не может, однако в то же время, добавил Литвинов, «мы не можем допустить, чтобы нас обвиняли в нарушении соглашения». По словам Сквирского «в некоторых вашингтонских кругах и чуть ли не в самом Госдепартаменте слышны иногда такие обвинения». А затем Литвинов решил подлить бензина в огонь и предупредил, что если это продолжится, то НКИД опубликует текст вашингтонского соглашения. Нам не нужен заем, сказал нарком, и мы готовы пообещать больше не поднимать этот вопрос, если вы не будете поднимать вопрос старых долгов. Это было понятно. Затем Литвинов повторил другие пункты позиции СССР в отношении переговоров с США, в частности, он упомянул нежелание создавать прецедент, о котором уже знают читатели. По словам наркома, вопрос старых долгов был заморожен во Франции и Великобритании, и советское правительство не хочет снова его затрагивать, так как он неминуемо станет яблоком раздора в этих странах. Наконец, Литвинов повторил, что СССР плохо реагирует на угрозы. Теперь, наверно, в кабинете наркома стало по-настоящему жарко.

В ответ Буллит стал, как обычно, жаловаться. По его словам, советское правительство «не хочет ничего делать для Америки». СССР относится к США так же, как к остальным странам, с которыми отношения не такие хорошие, и не хочет идти на уступки. Рузвельт был заинтересован в сближении с СССР, но если советское правительство будет держаться за свои позиции, то президент не сможет ничего сделать. В США мало кому интересны эти отношения, а кроме того, все еще остается вопрос Коминтерна. У Литвинова было не то настроение, чтобы давать Буллиту спуску, и он обвинил его в том, что он путает два дела. Что касается Коминтерна, советское правительство «знает, что [этот вопрос] является для всех стран резервным фондом, из которого и черпают или не черпают аргументы, смотря по тому, хотят ли они улучшить или ухудшить отношения с нами… Во всяком случае, мы не можем понять того, что осью наших отношений с Америкой должен быть только вопрос о 100 млн долл[аров], в которых заинтересованы каких-нибудь 3–4 частных компании и что в зависимость от этого маленького вопроса можно поставить проблемы мира и вообще мирового порядка. Франция имеет к нам гораздо большие денежные претензии, затрагивающие к тому же миллионные массы населения, и тем не менее она смогла забыть о них, когда признала нужным, в интересах мира»[642]. Литвинов продолжил, что «в интересах мира» Франция смогла отложить вопрос о царских долгах и укрепить сближение с СССР. Для Америки это было еще проще, так как ее правительство было более стабильным и имело больше власти. «Буллит ушел несколько смущенный», — написал в дневнике Литвинов.

Читателям, наверно, интересно, записал ли разговор Буллит, — конечно, да. Он, как обычно, многое опустил, и в его изложении «сабли были наголо», а многие высказывания перевернуты по смыслу. Литвинов «разразился рядом заявлений, которые, очевидно, были нужны, чтобы произвести на меня впечатление и показать, что советское правительство ни за что не собирается уступать [курсив наш. — М. К.] правительству США». Затем Буллит упомянул слова Литвинова о том, что Госдепартамент обвиняет СССР в нарушении вашингтонского соглашения. «Он сказал… что президент нарушил договоренность». Обсуждение было «крайне враждебным», и Литвинов «побагровел». Да, возможно, стороны общались «враждебно», но нарком не обвинял лично президента в нарушении договоренностей. Если уж он кого-то и обвинял, так это Госдепартамент.

Буллит продолжил: «Я ответил, что, очевидно, ему не нужны дружеские отношения с США. Затем я добавил, что, если после отрицательного отношения к вопросу погашения долгов последует еще активность Коминтерна, направленная против США, наши отношения будут сложными, если не сказать невозможными». Буллит передал комментарий Литвинова о Коминтерне, но переделал его так: «Ни одна нация не начинает говорить о деятельности Коминтерна, если только не хочет с нами максимально плохих отношений… это просто предлог для разрыва дипломатических отношений». Литвинов записал иначе. Затем Буллит снова начал угрожать: «Он [Литвинов] должен ожидать самую жесткую реакцию в случае, если состоится съезд Коминтерна, и будет доказано его вмешательство во внутренние дела США». Что делал Буллит? Выслуживался перед Госдепартаментом или пытался испортить американские отношения с Москвой? А может быть, и то и другое?

Затем Буллит описал переговоры по вопросам долгов и кредитов. В отчете посла упоминается имя Трояновского, но не Литвинова. Буллит снова свел советскую позицию по нежелательным прецедентам к следующему: «Если вопрос о выплате долгов и убытков [обратите внимание: не долгов и кредитов. — М. К.] будет решен каким-то образом, у него [СССР. — Ред.] возникнут большие сложности в отношениях с Англией и Францией». Литвинов никогда не описывал неудачные прецеденты таким образом. Буллит искажал все его слова. Он пытался спровоцировать Госдепартамент и испортить советско-американские отношения. Далее Буллит сделал еще несколько ударов в грудь и патетических вздохов. «Он [Литвинов] наконец сказал, что сделает итоговое предложение через Трояновского, и отказался дальше обсуждать это дело». Конечно, нарком не высказывался подобным образом и точно не говорил ничего, даже отдаленно похожего на приписываемые ему строки. И снова Буллит попытался сделать из Литвинова козла отпущения: «Я глубоко сожалею, что он, кажется, твердо намерен уничтожить все возможности развития близких и дружеских отношений между нашими странами». Затем последовала полурасисткая отсылка к еврейскому происхождению наркома: «Сегодня у меня было ощущение, что я разговариваю с традиционным базарным торговцем на Ближнем Востоке»[643].

Из отчета Литвинова никак не следовало, что он решил торговаться с Буллитом. Был лишь призыв к США проявить благоразумие и попытаться посмотреть на дело с советской стороны, который должен был передать посол своему правительству. Если Литвинов на это рассчитывал, то зря. Его слова не передали в Вашингтон. Если бы нарком прочел отчет Буллита, он бы перестал с ним разговаривать. Литвинов повторил то же самое, что посол уже много раз слышал от Сквирского, Рубинина, Крестинского, Ворошилова и даже Молотова. Буллит пытался сделать из наркома козла отпущения и выставить его противником отношений с США, так как хотел его дискредитировать или даже добиться снятия его с должности. Он полагал, что Трояновский сможет заключить сделку, если убрать с пути Литвинова. Посол или Госдепартамент рассчитывали на это очень зря.

Уход Буллита, выход Трояновского

На следующий день после встречи с Литвиновым Буллит уехал из Москвы во Владивосток по Транссибирской магистрали. Отъезд посла спустя 11 месяцев поразительно контрастировал с его приездом в прошлом декабре. Об этом не сохранилось записей, что само по себе уже говорит о многом. Вскоре в Москву приехал Трояновский. Он надеялся заручиться поддержкой своей позиции по вопросу о том, как надо решить советско-американский спор. 20 октября он обедал с Уайли. «Я спросил его, — писал Уайли, — каких он добился результатов в обсуждении со своим правительством вопроса выплаты долгов и компенсации». Трояновский ответил, что он «ненадолго» встречался с Литвиновым и Молотовым. Уайли должен был бы понять, что зря они сделали ставку на советского посла. Сталин, Каганович, Ворошилов и другие еще не вернулись с юга в Москву. По словам Уайли, Трояновский был «уверен, что его правительство должно согласиться со способом урегулирования, который главным образом был предложен последний раз Госдепартаментом». Посол, «казалось, был убежден, что он сможет донести свою точку зрения до советского правительства». Декабрь должен был стать ключевым месяцем в переговорах. «Из одного-двух насмешливых замечаний, — писал Уайли, — стало очевидно, что у него не очень хорошие отношения с Литвиновым».

После обеда Уайли встретился с наркомом, и у них состоялась «оживленная дружеская дискуссия, в ходе которой было достигнуто много компромиссов». Такой разговор должен был быть с Буллитом. Возможно, Литвинов хотел донести свою точку зрения кому-то, кто сможет верно передать ее Вашингтону. По сути, он дал то же самое объяснение, что и ранее, которое никак не мог понять Буллит. Литвинов был умен и, вероятно, хотел донести до Уайли, что инстанция (И. В. Сталин) поддерживает политику НКИД, а не Трояновского. Уайли сделал совсем иные выводы, нежели Буллит. «Мне совершенно не показалось, что вопрос разрешения наших разногласий с советским правительством безнадежен». По его мнению, Москва хотела заключить сделку в «относительно скором будущем, а сейчас Литвинов отказывается подчиниться в ходе переговоров, так это его метод решения финансовых проблем»[644]. Телеграмму Уайли передали Рузвельту, который, видимо, понял, что Буллит сообщал ему далеко не все.

Трояновский изложил свои предложения напрямую Сталину, но Литвинов его опередил и представил Политбюро проект резолюции, а также велел послу передать Рузвельту, что советское правительство не отступится от своей позиции по долгам и кредитам. Это было окончательное решение: больше не будет уступок США[645]. Когда Трояновский в следующий раз встретился с Уайли на официальном обеде через три недели, то ему в качестве главного блюда досталось унижение. «Трояновский сказал мне, что вопрос о выплате долгов и компенсации… столкнулся с серьезными трудностями», — писал Уайли. Это мягко говоря. «Сообщают, — добавил он, что отношения Трояновского и Литвинова после возвращения посла в Москву переживают трудные времена». В другой раз Уайли сказал, что они «сталкивались, как олени во время гона». То есть секрет вышел наружу. Трояновский в Москве пытался убедить в своей правоте других партийных лидеров, но лишь попусту терял время[646].

А может, нет? Через три дня, 13 ноября, Трояновский сказал Уайли, что он встречался со Сталиным. «Он сказал мне, что надеется еще раз с ним поговорить», — писал Уайли. По словам Трояновского, он сказал руководителю московского бюро «Нью-Йорк Таймс» Дюранти, что советское правительство все еще настаивает на 100 млн долларов в виде долгосрочного кредита. Затем Уайли сообщил следующее: «В дальнейшем ко мне в квартиру приехал высокопоставленный советский чиновник, который пользуется доверием Кремля». Он «категорически отрицал существующие слухи о том, что положение Литвинова ненадежно (он утверждает, что партийные лидеры намеренно игнорировали Литвинова на приеме в Кремле 7-го числа[647])». Уайли полагал, что чиновник к нему приехал, получив «специальные инструкции из Кремля»[648]. Готовился заговор, чтобы отстранить от должности Литвинова? Или это были обычные интриги, которые всегда случаются между целеустремленными людьми у власти? Альфан тоже был в курсе этих слухов, но не обратил на них особого внимания. А как же утверждение Трояновского, что он встречался со Сталиным? Если посмотреть записи Кремля, у вождя не было встреч между 9 и 14 ноября. На следующий день после того разговора, который якобы состоялся у Сталина с Трояновским, вождь виделся с Литвиновым. Они разговаривали три часа. Также присутствовали Молотов, Каганович, Ворошилов и Андрей Жданов, тоже близкий Сталину человек. Трояновский пришел на встречу поздно, пробыл один час и ушел раньше, чем Литвинов[649]. В тот же самый день Хаим Семенович Вейнберг, заместитель заведующего III Западным отделом НКИД, составил отчет, в котором говорится, что Политбюро «решило, что больше не будет уступать американцам»[650]. Так что, видимо, Трояновский преувеличил свою важность. Он еще не встречался со Сталиным, во всяком случае официально, в тот день, когда говорил с Уайли. А когда все-таки увиделся на следующий день, то на встрече присутствовал Литвинов и вся «тройка». Судя по записям Кремля, Трояновский больше не приезжал к вождю. На следующий день Литвинов уехал в Женеву, где должен был, помимо всего прочего, встретиться с Лавалем. Решение было принято, и у наркома были более важные дела, в особенности связанные с французами. Собаки лают, а караван идет.

Поскольку Литвинов пекся о советских отношениях с Лавалем после смерти Барту, Уайли считал его профранцузски настроенным. Но это было неправдой. Литвинов всегда выступал только в интересах СССР. Иностранные дипломаты любят тщательно следить за коллегами, чтобы понять, что они замышляют. Уайли был точно такой же. Это касалось политики Литвинова во Франции или на Дальнем Востоке. Но нарком не двигался с места, не прояснив вопрос со Сталиным. Он придерживался не своей личной, а государственной политики. Уайли слишком буквально воспринял слухи, которые ходили по Москве. Он снова встретился с Трояновским на обеде во французском посольстве. Посол хвастался своим пребыванием в Токио. «Я никогда не ошибался в своих оценках происходящего». Просто примадонна, которая потерпела крах. В Москве он играл с огнем, по-прежнему плохо отзываясь о Литвинове. Как сказал Уайли, «это уже ни для кого не секрет, что Трояновский и Литвинов уже давно работают над противоположными целями…

Он считается открытым противником Литвинова в вопросах американской и дальневосточной политики». Посол отложил свой отъезд в Вашингтон, так как Кремль хотел «извлечь пользу из его взглядов». Американцам Трояновский казался внушительной фигурой, человеком дела, возможно, потому что он сам себя таким считал. У Литвинова и Молотова не было на него времени. Сталин посвятил ему один час в присутствии наркома. Трояновский просто раздувал щеки, а Уайли на это купился[651]. Кроме того, Трояновский рассказывал всем в Москве, что он оптимистично смотрит на возможность заключения договора с Госдепартаментом после возвращения в Вашингтон. Трояновский не мог держать рот на замке[652].

Он снова взялся за свое, когда встретился с Уайли перед отъездом в Вашингтон через Дальний Восток. «Вопрос выплаты долгов и компенсации… становится все более сложным». Трояновский придумывал свою версию событий. У него не было ни малейшего шанса противостоять Литвинову и Сталину. Он также знал об интригах других государств, таких как Англия, Германия, и в особенности Франция, которые говорили о низких процентных ставках по коммерческим кредитам, чтобы сорвать переговоры с Вашингтоном. Кажется, Трояновский без всякого основания приписал себе право говорить от лица Сталина, особенно говорить «дружески» с США. Ситуация была сложная, и нужно было найти выход, чтобы двигаться вперед. Посол был уникальным человеком. Других таких в НКИД не было с 1920-х годов[653]. Вот как описал его Уайли:

«Мне кажется, он очень собой доволен и всячески себя хвалит за то, что смог добиться важных уступок от американского правительства. Возможно, он полагает, что может добиться новых уступок, и поэтому ревностно относится к своим оппонентам дома и за границей, которые путают ему карты и мешают заключить сделку. А он считает ее не только полезной для своей страны, но и предметом своей гордости. Понаблюдав длительное время за Трояновским, я пришел к выводу, что он очень независимый товарищ, который хорошо разбирается в партийной иерархии, и с ним следует считаться»[654].

Возвращение Трояновского в Вашингтон

Все пошло не так. Уайли переоценил этого человека. Позже он узнал, что Литвинов расстроил планы Трояновского, и тот уехал из Москвы «крайне разочарованный»[655]. В конце января 1935 года он вернулся в Вашингтон обескураженным. Трояновский дважды посетил Госдепартамент, но не смог сказать ничего нового в ответ на последние предложения США. Тогда Хэлл решил положить конец переговорам и объявил об этом в пресс-релизе 1 февраля[656]. Это устраивало Литвинова. Он попросил Сталина разрешить ему ответить и одобрить следующие инструкции для Трояновского: «Мы не заинтересованы в возобновлении переговоров и предлагаем ему таких переговоров не стимулировать, а также не навязывать нам тех предложений, которые он защищал в Москве и которые были уже Политбюро отвергнуты»[657]. Это был как осиновый кол в сердце. Как увидят читатели, советское правительство двигалось к решению отказаться от любых дальнейших переговоров по царским долгам со всеми странами. В Вашингтоне Буллит все еще ругал наркома за его «дерзкую политику»[658]. «Мне кажется, — писал он Уайли, — что политика Литвинова такая же опасная, как любая другая, которую он проводит. Хорошее отношение к СССР, выстроенное в США за последние три-четыре года, теперь уничтожено… Единственное, что может вернуть прежние хорошие чувства, это выплата долгов и компенсаций и договор о справедливой торговле»[659]. Буллит написал «единственное», как будто не умел работать ни с чем, кроме нулевых сумм[660]. Литвинов не понимал, почему США так одержимы навязыванием своих условий советскому правительству как основы для улучшения отношений. Как могут 100 млн долларов, недоумевал он, быть важнее, чем общие интересы США и СССР в сфере безопасности? Торговые вопросы должны быть вторичными. Однако Госдепартамент пока не понимал, какую огромную угрозу представляли собой Япония и нацистская Германия. Какая бы ни была опасность, ее можно было решить с помощью переговоров. «Теперь Германия стала вместо Японии новым пугалом», — высказал свое мнение Уайли. То есть он полагал, что эту угрозу выдумал СССР и она не существует на самом деле. Уайли особо не было дела до переговоров о долгах и кредитах — обратите внимание, как американцы постоянно твердят о «долгах и компенсации». Кредит в их формулировке отсутствует. Это могло быть «упорство в безнадежном деле». Уайли сказал Буллиту, что его совесть чиста. Последнее предложение Госдепартамента было «крайне щедрым». В Москве были приняты ответные меры, так как советское правительство с ним не согласилось. Генеральное консульство в Москве было упразднено и присоединено к посольству, два военных атташе отозваны, а штат посольства сокращен. Советская политика не будет меняться, как отметил Уайли. Значит, это было сделано назло… чтобы послать сигнал, что «мы» недовольны[661]. Литвинов бы только пожал плечами, решив, что, значит, он попробует добиться улучшения отношений в следующий раз. Но этого не произойдет еще долгих шесть лет.