Рискованная игра Сталина в поисках союзников против Гитлера, 1930-1936 гг.

Январь 1935 года

Пока Майский и Ванситтарт работали над улучшением англо-советских отношений, советское посольство в Париже продолжало лелеять надежды на почти недостижимое — договор о взаимопомощи с Францией. Нам придется вернуться месяцев на шесть назад, к началу 1935 года. Советские дипломаты пристально наблюдали за Лавалем и другими важными французскими деятелями. Они поддерживали тесные связи с французскими журналистами; некоторые получали от посольства гонорары, и это не должно удивлять читателей, поскольку большинство французских журналистов так или иначе получали от кого-то деньги, будь то правительство, иностранное посольство или даже несколько посольств. Возьмем Женевьеву Табуи, которая в 1930-е годы писала статьи для парижской газеты «Эвр». Она часто имела беседы с советскими дипломатами, они упоминали о ней в своих отчетах для НКИД, и в итоге она начала получать ежемесячное «жалование». Она была близко знакома с Эррио и, действительно, рассказывала ему по телефону каждый вечер о событиях, в основном в Центральной Европе и на Балканах.

Советник полпредства СССР в Париже Е. В. Гиршфельд

С Табуи регулярно общался новый советник полпредства в Париже Евгений Гиршфельд, сменивший Розенберга, которого перевели в Женеву. Гиршфельд, опытный дипломат, легко вошел в роль своего предшественника и продолжил заводить связи с французскими политиками и журналистами. Табуи была своей во французских политических кругах, много знала о происходившей там подковерной борьбе, и ей это было не по душе. Гиршфельд отмечал, что мир французской политики Табуи всегда рисовала самыми черными красками. И наименее всего она верила в перспективу Восточного пакта. «Лавалю нельзя ни в коем случае доверять», — говорила она. Для советского посольства это не было секретом. СССР, Малой Антанте, балканским государствам нужно оказать давление на французскую сторону. Нелишним будет и для Эррио надавить на коллег, особенно на Фландена, с которым он в хороших отношениях. Если помните, Пьер-Этьен Фланден все еще был председателем Совета министров. Глава МИД Румынии Николае Титулеску и его турецкий коллега Тевфик Рюштю Арас вне себя от Лаваля, буквально «лезут на стенку». Более спокоен президент Чехословакии Эдуард Бенеш, он «маневрирует», продвигая Восточный пакт вкупе с неким дунайским соглашением. И кто знает, замечала Табуи, возможно, хитрая игра Бенеша принесет плоды. «Главный актер» все еще был Лаваль, который «был более надежным, если бы он не поддавался так разным влияниям». И Табуи была очень обеспокоена растущим давлением со стороны англичан[861].

Читатели должны помнить, что только что прошел референдум в Сааре, на котором подавляющим большинством голосов население высказалось за воссоединение с Германией. Литвинов пытался сохранять сдержанную позицию по Саарскому вопросу, однако это голосование с ярко выраженным уклоном его взволновало. Оно бросало тень на скромные успехи Римских соглашений Лаваля и Муссолини. Гитлер рассказывал сказки о том, что будто не имеет территориальных претензий к западноевропейским странам, и нарком боялся, что Англия, а также Франция легко попадутся на эту удочку. Но не все были столь слепы и доверчивы. Некоторые представители французской общественности видели «опасность, создаваемую постепенным разрушением версальского здания». Литвинов отмечал, что победа в Сааре может вскружить Гитлеру голову. Так и случилось. С Гитлером становилось все труднее ладить. «Я тоже не остаюсь пассивным, — докладывал Литвинов из Женевы, — и принимаю все меры для противодействия германской агитации». Он также упоминал разговор с одним хорошо осведомленным журналистом, Пертинаксом (Андре Жеро), который сообщил ему, что французский Генштаб будет требовать введения в случае «легализации» немецкого перевооружения обязательной двухлетней воинской повинности. Литвинов выразил надежду на то, что до отъезда из Женевы он проведет с Лавалем серьезный разговор[862].

На следующий день, 18 января, Литвинов встретился за обедом с Лавалем и другими потенциальными союзниками, чтобы обсудить наболевшие вопросы. На встрече присутствовал Потемкин и делал записи. И Литвинов, по всей видимости, сразу направил разговор в правильное русло, отметив, что по общим вопросам европейской безопасности у них нет разногласий.

Разночтения по поводу Восточного пакта, Римских соглашений, Польши, Германии и Великобритании носили чисто тактический характер. Британцы, за исключением журналиста Дж. Л. Гарвина, не придали большого значения книге «Майн кампф»: как считал Литвинов, их больше занимало германское перевооружение и возвращение Германии в Лигу Наций. Пускай тогда, согласился Литвинов, Великобритания в Берлине попробует заручиться германским согласием по поводу Восточного пакта и Римских соглашений; и если Италия хочет гарантировать независимость Австрии, то это можно сделать только посредством Восточного пакта. Пусть Италия и Великобритания используют все свое влияние и добьются согласия.

В отношении Польши Литвинов предлагал Лавалю провести серьезный разговор с Беком. «Идет ли Польша с Францией или же окончательно переходит на сторону Германии?» Бек поначалу был ярым противником Восточного пакта, но теперь, похоже, начал менять свою позицию. Лаваль ответил, что он намерен обозначить свою позицию в столицах всех ключевых держав, но он настаивает, что его «друзья» — СССР, Малая Антанта и правительства балканских стран — должны продемонстрировать, что он пользуется их доверием. Он посетовал на чрезмерное давление. Сам он предпочитал «осторожную и гибкую тактику». Для этого ему нужно было единство всех союзников Франции… а им взамен нужна Франция сильная и решительная. И в этом ключ к коллективной безопасности[863].

Николае Титулеску

Также присутствовавший на обеде 18 января Николае Титулеску спросил у Лаваля, что он намерен делать, если Германия и Польша откажутся подписывать Восточный пакт. Было очевидно, что откажутся, если уже не отказались. Титулеску сам ответил на свой вопрос: Франция должна установить крайний срок ожидания ответов из Варшавы и Берлина. В случае отрицательных ответов правительство Франции должно объявить, что заключит соглашения с теми странами, которые испытывают такое желание. Альянс с Советским Союзом должен быть заключен немедленно, в дополнение к существующим соглашениям и пактам, включая Малую Антанту и недавно сформированную Балканскую Антанту (Грецию, Турцию, Югославию и Румынию). Необходимо было придерживаться жесткой линии; только так можно было двигаться вперед. Вот что записал Потемкин:

«Титулеску напоминает Лавалю, что Румыния не может остаться в стороне от намечаемых соглашений. Румыния недостаточно сильна, чтобы самостоятельно организовать свою защиту. Если бы она убедилась, что Франция предоставляет ее собственной судьбе, не исключено, что Румыния вынуждена была бы на свой собственный страх договариваться с Германией. Титулеску подчеркивает, что сам он не на вечные времена занимает пост румынского министра иностранных дел, на смену ему могут прийти другие».

Политика Румынии может измениться. Франко-советский альянс незаменим; по сравнению с ним Германия окажется «беспомощна»[864]. То было красноречивое предупреждение Лавалю.

Весной 1935 года Титулеску сыграл важную роль в поддержке советской инициативы — договора о взаимопомощи. Хорошо бы читателю познакомиться с этим человеком поближе. Он родился в 1882 году и получил юридическое образование во Франции, несколько лет преподавал в Яссах и Бухаресте, после чего подался в политику и дипломатию. В качестве члена консервативно-демократической партии он в 1912 году был впервые избран в румынский парламент, в 1920-е годы был министром финансов. Затем Титулеску стал дипломатом — вначале в качестве румынского посланника в Лондоне, затем дважды — в 1920-е и 1930-е годы — в качестве министра иностранных дел. Он пользовался всеобщим уважением и в начале 1930-х годов председательствовал в Генеральной Ассамблее Лиги Наций. С сохранившихся фотографий на нас смотрит гладко выбритый мужчина с зализанными по моде тех лет волосами. Смотрелся он, мягко говоря, странно, как любитель шумных вечеринок. Где бы он ни появлялся, он всегда был в обществе своей супруги: он был женат на Екатерине Бурке, которая происходила из семьи зажиточных помещиков. Детей у них не было. Ее имя ни разу не упоминается в переписке в связи с его дипломатической и политической деятельностью. Румынские радикальные правые — грубые экстремисты, обожавшие всяческие непристойности, — открыто обвиняли его в гомосексуализме[865]. И это лишь одно из массы обвинений, которые они выдвигали против него. Все нападки в свой адрес Титулеску переносил с честью.

С Литвиновым Титулеску ладил по большей части хорошо. В апреле 1934 года, когда во Франции в должность вступил Барту, Титулеску выступил с инициативой установления дипломатических отношений с СССР. Он уведомил советскую миссию в Женеве, что хочет встретиться с Литвиновым. Он сообщил Борису Ефимовичу Штейну, который тогда от имени Советского Союза держал оборону в Женеве, что хочет поговорить «обо всем». Когда Штейн попросил уточнить, Титулеску ответил: «о восстановлении отношений и всей системе внешней политики и взаимоотношениях с другими государствами». Штейн уклончиво ответил, что для установления дипломатических отношений переговоры не нужны.

«Я не могу сделать то, чего не делают другие, — отвечал Титулеску. — Восстановление отношений с СССР — большой и глубокой важности вопрос. Я хочу знать, можем ли мы быть друзьями, а для этого нужно заранее устранить спорные вопросы». Титулеску добавил, что правые в Бухаресте его буквально проклинают за установление связей с Москвой. И он нацелен договориться не только о том, чтобы обменяться официальными нотами, но о чем-то более важном. «Я снова спросил “о чем”», — написал в отчете Штейн. В итоге Титулеску ответил, что речь о Бессарабии, о пропаганде, находящихся в Москве румынских средствах (то есть золоте). Штейн продолжал требовать разъяснений на случай, если соответствующие вопросы возникнут у Москвы. Титулеску желал бы признания румынского суверенитета над Бессарабией, а по вопросу пропаганды ему нужны были, по сути, те же гарантии, что СССР дает другим правительствам. О румынском золоте он сказал следующее: «Я знаю, что не получу от Вас ни одного сантима, а для общественного мнения нужно бросить какую-либо кость вроде смешанной комиссии, которая ничего не найдет и ничего не решит». Штейн пообещал передать эту информацию Литвинову. Германия и Италия, добавил Титулеску, «работают против восстановления отношений»[866]. После установления румынским правительством в июне 1934 года дипломатических отношений с Советским Союзом Титулеску и Литвинов часто встречались и пытались урегулировать споры, связанные преимущественно со статусом Бессарабии, которую Румыния захватила при поддержке Франции в 1918 году, в первые месяцы советской власти, когда у большевиков не было возможности защищать эту территорию.

Встреча в Женеве наркома иностранных дел СССР М. М. Литвинова с министром иностранных дел Румынии Н. Титулеску. Слева направо: Н. Титулеску, М. И. Розенберг, М. М. Литвинов. Июнь 1934 года. АВПРФ (Москва)

Кроме того, Титулеску был намерен защищать Румынию от немецкой агрессии. Он видел для этого единственный способ: путем укрепления отношений с Советским Союзом и поддержки франко-советского сближения. Титулеску сказал советскому полпреду в Бухаресте Островскому: «Я сторонник не только соглашения с Советским Союзом, который для меня всегда остается великой Россией, но и сторонник самой горячей дружбы». В своей политике он руководствовался принципом «или Румыния должна быть в очень хороших отношениях с Советским Союзом, или она должна умереть. А так как Румыния умирать не собирается, следовательно, она должна установить самые дружественные отношения со своим восточным соседом».

Он был убежден, что основы мира в Европе — это Малая Антанта, СССР и Франция. Польская политика Титулеску не сильно занимала, при том что Польша и Румыния официально состояли в оборонительном союзе, направленном против СССР. Несмотря на то что с Островским Титулеску виделся впервые, он себя не сдерживал: «Политика Польши является политикой самоубийства, и ее сближение с Германией должно привести Польшу к потере ее политической самостоятельности [курсив наш. — М. К.]». Да, румынский посланник и советский полпред прекрасно ладили друг с другом. «В прошлом году, — писал Островский в своем отчете об их встрече, — он был с первым визитом в Варшаве. Бек его встретил очень вежливо, но очень сдержанно. Что касается маршала Пилсудского, то он на Титулеску произвел впечатление сумасшедшего, в буквальном смысле этого слова “больного на вот это вот” — заявил он, постучав себя по лбу»[867].

Михаил Семенович Островский

Кандидатура Михаила Семеновича Островского для советского посольства в Бухаресте подходила как нельзя лучше: он ранее работал в Париже, где занимал должность верховного представителя советского нефтяного синдиката. Он родился в 1892 году в Фастове, юго-восточнее Киева, в семье школьных учителей. О юношестве Островского известно мало. Он учился в Санкт-Петербургском университете и в годы Первой мировой войны служил в российской армии офицером. В 1919 году он перешел на сторону большевиков и сражался в красной коннице; служил при штабе у Ворошилова, был его правой рукой. Вероятно, они дружили и впоследствии, поскольку Островский писал Ворошилову из Парижа о последних событиях во Франции. Островский, вероятно, начинал как военный, поскольку был назначен заместителем комиссара Военной академии РККА. Хотя снимков Островского существует не очень много, на всех фотографиях заметна его военная выправка. Лицо его было чисто выбрито, с еле заметными усиками. В 1925 году он стал сотрудником нефтяного синдиката СССР, был направлен в Турцию, Германию, а затем в 1930 году во Францию. В период франко-советского сближения он оказался в Париже и в 1933 году был назначен торгпредом. Он свободно говорил по-французски и легко поладил с французскими коллегами.

Он был истым франкофилом и в свои донесения в Москву любил вставлять французские выражения. Служащие во французском правительстве о нем были высокого мнения и рассказали Титулеску, что Островский сыграл важную роль на раннем этапе франко-советского сближения. Помните, он был посредником, который обеспечивал связь с де Латром де Тассиньи, серым кардиналом Вейгана.

«Т[итулеску] часто охал по поводу назначения нами в Бухарест Давтяна, — писал Литвинов, — причем выяснилось, что ему нужен полпред, который нравился бы бухарестским дамам. Может быть, он имел в виду [Елену] Лупеску [любовницу короля Кароля II. — М. К.]». Согласно еще одному британскому источнику, Титулеску предъявлял особые требования к кандидатуре советского посланника: он а) не должен быть евреем; б) не должен походить на большевика; в) должен говорить по-французски; г) должен уметь поддержать разговор с румынскими дамами[868]. В действительности Островский родился в еврейской семье, но он пользовался в глазах французского правительства таким безмерным уважением, что оно было выше любых предрассудков. Что касается непохожести на большевика, то почти везде на антибольшевистских плакатах большевиков изображали опасного вида анархистами-головорезами, одетыми как бродяги, немытыми, с плохими зубами и длинным клинком в одной руке и бомбой с зажженным фитилем в другой, готовыми устроить массовую бойню. Среди советских дипломатов подобных типажей в принципе не было. Островский вступил в должность в Бухаресте в августе 1934 года. Он поладил с Титулеску, часто виделся с министром, когда тот был в Бухаресте, при этом имел прекрасные отношения и с другими румынскими политиками и официальными лицами. Если коротко, он как нельзя лучше справлялся с работой в своей должности. Титулеску доверял Островскому больше, чем своим собственным товарищам по Кабинету министров. Удивительные между ними возникли отношения!

Дискуссии в Женеве

Между Румынией и СССР существовала определенная общность интересов. Им лишь надо было решить проблему Бессарабии и не дать Франции сбиться с выбранного пути. Основная дилемма коллективной безопасности состояла в том, чтобы удержаться вместе или пасть по одному под натиском нацистской Германии. Поэтому Титулеску тесно сотрудничал с Литвиновым и давил на колеблющегося Лаваля, добиваясь заключения пакта о взаимопомощи с Москвой. Румынским радикальным правым и фашистам из «Железной гвардии» не нравилась проводимая Титулеску внешняя политика, из-за чего кресло министра под ним шаталось, однако он держался молодцом, не обращая внимания на враждебные по отношению к нему настроения в Бухаресте.

Французский министр иностранных дел П. Лаваль и нарком иностранных дел СССР М. М. Литвинов в Женеве. 1935 год. АВПРФ (Москва)

18 января за ужином в Женеве Лаваль ответил Титулеску, что согласен с ним, но не считает ультиматум Германии и Польше полезной идеей. За согласием Лаваля на тему коллективной безопасности или взаимопомощи всегда следовали оговорки. Он в очередной раз подчеркнул, что необходимо придерживаться более «гибкой и осторожной тактики» и что Франция и ее союзники должны продемонстрировать солидарность и единство политики[869]. На самом деле, когда Лаваль был в Женеве, он дважды — до и после встречи с Литвиновым, Титулеску и остальными — имел дискуссию с Беком. Формально Лаваль сделал все, о чем просил Литвинов. Он адресовал Беку вопрос: вы с нами или с Германией? Бек отвечал со свойственным ему апломбом и гнул все ту же польскую линию о балансировании между двумя великими державами. «Я добавил, — докладывал Лаваль Ларошу в Варшаву, — что Польша, если будет и дальше придерживаться своих нынешних взглядов, по моему мнению, совершит серьезную и, возможно, непоправимую ошибку [курсив наш. — М. К.]. В любом случае она поставит себя под удар и станет жертвой того или иного крупного соседа. Более того, политики баланса, которую мне разъяснил месье Бек, она тоже уже не придерживалась». Что случилось с Лавалем? Он начал изъясняться как Барту и даже как Литвинов… Разговор проходил «в атмосфере весьма дружеской», отмечает Лаваль. «У меня сложилось впечатление, что месье Бек задумался о последствиях, с которыми столкнется его страна в случае отказа ответить на призыв Франции на переговорах, успех которых более важен не для Франции, а для Польши»[870].

Литвинов также попытался переубедить польского министра, но безуспешно. Нарком сообщил, что, по данным от французов, Польша в принципе принимает Восточный пакт при участии в нем Германии. Бек тут же возразил: мол, французы не поняли позиции Польши, он имел в виду, что Польша не против продолжения переговоров[871]. Бек изо всех сил, как только мог, уходил от неудобных вопросов. Почти все его собеседники предупреждали, что Польша ступила на опасную дорожку, гибельную для себя, но Бек продолжал игнорировать эти предостережения.

Может, Лавалю удалось бы больше, если бы он мог поговорить с Беком более жестко? Табуи, которая была в Женеве и искала сюжет для статьи, полагала, что не мог. А доклады советской разведки говорили о том, что Польша ведет антисоветскую политику. Дискуссии в Женеве ни к чему не привели. Разве что Лаваль и Литвинов показали пример успешного взаимодействия — в противном случае никакие договоренности были бы невозможны[872].

Все разговоры Лаваля о терпении и солидарности ничего не стоили в глазах тех, кто ему не доверял. Неделю спустя Потемкин по возвращении в Париж сообщил об озабоченности французских «друзей», опасавшихся, что Лаваль предаст «нашу позицию» и нанесет непоправимый вред франко-советскому сближению[873].

Французский визит в Лондон. Февраль 1935 года

Фланден и Лаваль — как вы помните, председатель Совета министров Франции и глава МИД — все еще думали, как обойти германское противодействие Восточному пакту, и потому приехали в Лондон на переговоры с британскими коллегами. Дискуссии начались странно. Британская сторона предложила обсудить итоговое коммюнике, а уже потом вопросы по существу[874]. Было хитро придумано: сразу обозначить повестку встречи и поставить французов перед фактом. Суть британского предложения, похоже, состояла в том, чтобы провести аброгацию[875] Версальских соглашений об ограничении вооружения Германии в обмен на переговоры с Берлином в малопонятном формате о разоружении и европейской безопасности. Французам слово «аброгация» не понравилось, и они на встречах с британцами заявляли об этом прямо. Лаваль и Фланден восприняли идею британцев как попытку все отдать, не получив ничего взамен. Французская сторона потребовала от Великобритании гарантий того, что она придет на помощь Франции в случае неспровоцированного воздушного нападения на нее, а совершить такое воздушное нападение могла только нацистская Германия. При желании к этому соглашению впоследствии могли присоединиться другие страны. Британская делегация не захотела брать на себя такие обязательства под предлогом того, что сначала дело должен рассмотреть Кабинет министров. СССР в ходе обсуждения почти не упоминался. Лаваль защищал Восточный пакт, Римские соглашения по Австрии, грамотно изложил замечания, которые слышал в Женеве от Литвинова, Титулеску и других. Порой, заговаривая о неделимости мира в Европе, он был неотличим от Литвинова.

Если же обратиться к французским записям переговоров на этой конференции, сделанным постфактум советником французского посольства в Лондоне Роланом де Маржери, то получится, что обсуждение не имело положительного результата. Из записей де Маржери складывается четкое впечатление, что британцы попытались водить французов за нос и протолкнуть идею аброгации положений Версальского договора о перевооружении Германии без какой-либо конкретной ответной выгоды. Когда британцы поняли, что Лаваль и Фланден их разоблачили, разыгрался настоящий фарс: премьер-министр и его подчиненные, с красными от напряжения лицами, отнекивались в ответ на просьбы дать гарантии французам на случай воздушного налета. Нет, провести французов было не так просто.

Вот отрывок из записей Маржери, который, благодаря остроумию автора, заставит читателя смеяться:

«Перед нами разыгрывалась настоящая комедийная сцена. Англичане испытали одновременно смятение и облегчение от официального разоблачения, которого они ждали и которого боялись, и теперь их смущение смотрелось в высшей степени забавно. Премьер-министр без конца настаивал на необходимости посоветоваться с кабинетом, указывал на невозможность провести встречу в субботу утром, поглядывал на часы, прикидывая, когда он сможет прибыть в свою резиденцию Чекерс, и сетовал, что на Даунинг-стрит он ночевать не может, поскольку у всех слуг выходной. Сэр Джон Саймон молчал. Г-н Болдуин [прежний и будущий премьер-министр. — М. К.] вспомнил, что он глуховат, а также плохо понимает французский язык. [Британские. — М. К.] делегаты, желавшие, чтобы стороны все-таки пришли к соглашению, перешептывались и всячески пытались сдвинуть дело с мертвой точки. Когда месье Макдональд в четвертый или пятый раз упомянул о невозможности собрать кабинет утром выходного дня, месье Лаваль прервал его и самым непринужденным и великодушным тоном сообщил: мол, он прекрасно понимает, что есть большое препятствие, но ведь он со своей стороны никого не торопит, он готов подождать до вторника, если кабинет сможет провести прения по данному вопросу в понедельник, или дольше, если прения состоятся в среду — словом, он готов подстроиться под обычаи, традиции и пожелания британских друзей.

Английская делегация тут же обрела изможденный вид, на несколько мгновений за столом наступила гробовая тишина. Спины англичан покрыл холодный пот при мысли, что до середины недели по отелю “Савой” будет бродить глава МИД Франции в окружении полусотни журналистов и беседовать с самыми разными людьми».

Вот в таком едком юмористическом тоне Маржери рассказывает о происходившем. Все выдохнули с облегчением, когда премьер-министр попросил сделать небольшой перерыв и затем, вернувшись, объявил, что заседание кабинета, скорее всего, состоится в субботу утром. Есть предположение, что в отсутствие слуг на Даунинг-стрит, 10 ему самому пришлось стелить себе постель. Были трудности и с итоговым коммюнике: черновой вариант, который должны были подготовить служащие, вызвал споры у премьер-министров и министров иностранных дел обеих стран. «В итоге им более-менее удалось согласовать этот чудовищный текст (un texte barbare), который во французской версии резал слух еще сильнее, чем английский оригинал». Текст был, если можно так сказать, отлакирован и отдан в печать[876].

Любопытно (и по многим причинам не очень забавно), что о вещах, беспокоивших Литвинова, Титулеску и других дипломатов, в ходе этих лондонских консультаций упомянули всего один раз [877]. Если не считать нескольких замечаний Лаваля в первый день конференции, то все выглядело так, будто безопасность в Восточной Европе — дело второстепенное. Будь у Литвинова доступ к протоколам встречи, он был бы неприятно удивлен. Вероломный, хитрый Альбион был пойман с поличным, так сказать, прямо над банкой с вареньем, но это не помешало стартовать политике умиротворения нацистской Германии. Впервые были предложены большие уступки за чужой счет, а взамен никто ничего не просил. Теперь уже два скунса — польский и британский — невыносимым запахом пытались оттолкнуть европейские страны от соглашений о взаимопомощи и коллективной безопасности. Где был Ванситтарт? Он вместе с Майским как раз начал обсуждать организацию поездки в Москву британского министра. Французы, похоже, об этих шагах не знали, так же до последней недели февраля не был в курсе и британский кабинет.

Оценка Литвиновым лондонских переговоров

Ознакомившись с лондонским коммюнике и вернувшись в Москву, Литвинов 4 февраля отправил телеграмму Потемкину, в которой сообщил, что «можно прийти скорее к пессимистическим выводам», и главным был вывод о том, что англичане и французы теряют интерес к Восточному пакту. Он дал указание Потемкину запросить встречу с Лавалем и получить разъяснения[878]. Тем же днем Потемкин написал в НКИД, что дошедшие новости о лондонских переговорах пришлись ему не по душе. Он перечислил минусы, первый — растущая незаинтересованность в Восточном пакте, таким образом, он подтвердил впечатления Литвинова. Вторым минусом была вероятность заключения соглашений без участия СССР и Малой Антанты. Потемкину категорически не понравилось коммюнике: прослеживалась тенденция размыть любой пакт и заместить неким общеевропейским соглашением, призванным решить самые разные вопросы, включая вопрос разоружения. И если учесть, что нацистская Германия встала на путь экспансии, это вопросы неразрешимые[879].

Когда Литвинов докладывал Сталину о Лондонской конференции, у него в распоряжении было лишь опубликованное коммюнике, которое, как он заметил, было как обычно полно туманных мест и формулировок. Лаваль был болен, и Потемкин не смог получить необходимые разъяснения, хотя кое-что сообщил Альфан. «Легализацию» перевооружения Германии и Восточный пакт никак не увязывали друг с другом. Никаких решений относительно будущих переговоров в Лондоне не принималось. На самом деле, если судить по публикациям во французской и британской печати, Лаваль до конца стоял на своем, твердо защищая Восточный пакт и обязательства перед СССР и Малой Антантой. Литвинов заметил, что британцы наверняка всеми силами пытались сбить его с этого курса. И французские протоколы это подтверждают. Литвинов, вероятно, был приятно удивлен, хотя, конечно, не стал от этого больше верить Лавалю и остальным французским дипломатам.

В подготовленной для Сталина справке Литвинов заметил, что единственным положительным итогом Лондонской конференции был военно-воздушный пакт, призванный установить контроль над производством военных самолетов. Нарком изложил все «за» и «против». Он видел в этом соглашении потенциальную пользу с точки зрения укрепления безопасности в Европе, но видел и вероятные негативные последствия: за счет усиления англо-французского сотрудничества создавалось впечатление, будто на фоне военновоздушного пакта Франция может потерять интерес к Восточному пакту. Противники Восточного пакта и даже Лаваль получили пространство для маневра. Получила преимущество и Германия, поскольку возникала вероятность заключения англо-германского соглашения в обход СССР и Малой Антанты. Но все это исходя из расчета, что Германия примет военно-воздушный пакт и целый ряд прочих предложений, что было маловероятно. При этом вероятность выхода из Восточного пакта была более чем реальна. Разразится борьба за отказ от взаимопомощи. Литвинов отметил, что СССР и Малая Антанта требуют от Лаваля и Фландена не отказываться от пакта, а на ближайшем партийном съезде будет объявлено, насколько выросла мощь РККА, и это должно возыметь положительный эффект. Худшим сценарием, по мнению Литвинова, являлось бы франко-германское соглашение под давлением британцев, ради которого пришлось бы принести в жертву договор о взаимопомощи. В качестве запасного варианта придется констатировать, что «без гарантии против открытой гитлеровской опасности мы на ограничение наших вооружений не пойдем». Литвинов полагал, что у советского правительства достаточно сильный козырь, который может «опрокинуть все расчеты Англии».

С точки зрения тактики Литвинов рекомендовал бойкотировать все конференции без участия СССР или Малой Антанты. Необходимо также оказывать давление на Францию, чтобы она не прибегала к услугам Великобритании как посредника на переговорах с Германией. Советское правительство должно настаивать на немедленном возобновлении переговоров по Восточному пакту и потребовать от Германии и Польши окончательного ответа: вы с нами или не с нами? В случае отрицательного ответа мы должны задать вопрос Франции, можем ли мы заключить Восточный пакт без Германии и Польши?[880] 11 февраля, в день, когда Литвинов отправил отчет Сталину, Политбюро утвердило рекомендации наркома в том виде, в котором они были представлены. Сталин все еще выступал за договор о взаимопомощи и все еще поддерживал Литвинова как главного проводника этой политики, несмотря на то что ежегодно появлялись слухи о его отстранении[881].

Тем временем в Париже Потемкин подтвердил большую часть того, что сообщил о лондонских консультациях Маржери. Потемкин получил информацию от Леже и хорошо осведомленный журналист Пертинакс, который работал на правую парижскую газету «Эко де Пари». Оба подтвердили, что, действительно, Лаваль встал на защиту Восточного пакта и позиций СССР. Пертинакс, который встретился с Потемкиным в советском посольстве, признался, что Лаваль ему не нравится. К нему относились как к выскочке с «достаточно сомнительным личным и политическим прошлым». Он сумел сколотить состояние, но путем не слишком праведным. Можно подумать, праведниками были британские империалисты, грабившие Африку и Азию. «Словом, в Лондоне не считают Лаваля джентльменом». Пертинакс рассказал, что он чувствовал это недостаточно почтительное отношение к нему со стороны британцев, поэтому замыкался и был напряжен на протяжении всех переговоров. И, без сомнения, когда Лаваль обрушился на своих собеседников с упреками, это была реакция на британское высокомерие и плутоватость[882].

Жорж Мандель

Задействовав все ресурсы и всех сотрудников посольства, Потемкин начал кампанию против британского плана, а также принялся лоббировать определенных политиков и журналистов. «Из представителей политических кругов я беседовал с Эррио (два раза), один — с Манделем», — докладывал Потемкин в Москву. Эррио в то время был еще министром без портфеля, а Жорж Мандель — министром связи. Эррио был для советской стороны посредник со стажем, а вот Мандель среди дипломатических контактов СССР прежде не числился. Пора читателям познакомиться и с ним. Мандель родился в 1885 году в семье еврейского портного. Его отец покинул Эльзас в 1871 году после аннексии этой территории Германией по итогам франко-прусской войны, дабы сохранить французское гражданство. Мандель почти нигде официально не учился, был самоучкой. В 21 год он стал журналистом, настоящей акулой пера, под покровительством Жоржа Клемансо, затем стал управляющим делами кабинета Клемансо, когда тот в ноябре 1917 года стал председателем Совета министров. Он заслужил репутацию продажного автора, который выполняет за Клемансо всю черную работу, в результате чего нажил себе немало врагов.

В 1919 году Мандель был впервые избран в Палату депутатов; он был политик правых взглядов. Всегда чисто выбрит, с волосами, зализанными на пробор, Мандель не слишком походил на жесткого и смелого французского политика и тем более на продажного журналиста на службе Клемансо. Он был ярый националист и терпеть не мог немцев, поэтому, когда в 1933 году Гитлер пришел к власти, он, как и другие французские консерваторы, поддержал идею франко-советского союза перед лицом более серьезной угрозы — гитлеровской Германии. Согласно сообщению французского журналиста Кериллиса Пайяру французскому поверенному в делах в Москве, осенью 1934 года многие правые французские политики решили больше не поддерживать сближение с СССР после беспорядков на площади Согласия и мобилизации французских левых. Однако это не относилось к Манделю, который впервые встретился с Потемкиным осенью 1934 года. Теперь Потемкин имел возможность пообщаться без протокола уже с двумя министрами кабинета (не считая Лаваля и Фландена, контакты с которыми были более официальными).

Потемкинские встречи

В списке контактов советского посольства были не только политики. Потемкин много встречался с турецкими, греческими, чехословацкими посланниками, а также с неназванным доверенным лицом Титулеску. Было условлено единым фронтом поддерживать Восточный и Дунайский пакты — последний был направлен на сохранение независимости Австрии. «С печатью, — докладывал Потемкин, — я сносился через Табуи, [Лео] Габорио [ «Эр Нувель»], [Анри] Роллэна [ «Тан»] и Пертинакса». Табуи и Роллэн, начиная с 1920-х годов, получали гонорары в советском посольстве. Данные журналисты представляли французских центристов и правоцентристов. В пропагандистскую работу и в установление контактов с политиками и журналистами были также вовлечены подчиненные Потемкина, среди которых был и видавший виды Гиршфельд. СССР вел большую кампанию по лоббированию своих интересов. «Что касается прямой инспирации прессы, то, в связи с лондонскими соглашениями, — писал Потемкин, — нами проведены — три статьи в “Эр Нувель”, три — в “Эвр”, две — в “Эко де Пари” и целый ряд заметок и телеграмм в “Информасьон”», последняя также субсидировалась советским посольством. Этим кампания не ограничивалась.

Эррио продолжал играть роль первичного посредника для СССР и продвигал его интересы в Совете министров Франции. Вот лишь несколько строк из донесения Потемкина: «Я уже сообщал Вам, что Эррио, в присутствии Манделя и Суад-бея, обещал мне отстаивать в Совете министров необходимость продолжения переговоров по Восточному пакту и скорейшего его заключения, независимо от продвижения проекта общей конвенции. Сегодня он сообщил через Табуи, что имел продолжительный разговор на эту тему с президентом республики Лебреном. Мандель, близкий к Лавалю человек и ярый ненавистник Германии, также выражал нам свое сочувствие. Пертинакс, усердно проводящий нашу линию в своих статьях, убеждал меня познакомиться с Ноэлем, который сейчас является правой рукой Фландена по вопросам иностранной политики. По его словам, Ноэль является убежденным сторонником Восточного пакта. Мне обещано устроить это знакомство в ближайшие дни».

По мере активизации лоббистской кампании Потемкин встретился с Леже, и тот заверил его, что инициатива Восточного пакта не будет подчинена лондонским договоренностям. Условием этих договоренностей является принятие Восточного пакта Германией, как выразился Леже, — sine qua non[883]. Если Германия не согласится, Восточный пакт будет заключен без нее, и никакой аброгации Версальского договора и «легализации» германского перевооружения не будет. Леже настаивал, что договор о взаимопомощи будет частью Восточного пакта, но у Потемкина возникли сомнения[884].

Три дня спустя он все же смог встретиться с Лавалем. Они обсудили все ключевые вопросы. Лаваль, по сути, признал, что необходимы компромиссы. Британцы выступали за выхолощенный, лишенный обязательств вариант Восточного пакта. Лаваль настаивал на закреплении обязательств о взаимопомощи и сообщил британцам, что в противном случае он не сможет продолжать переговоры, но для Фландена это означало отставку. Потемкин желал немедленного возобновления переговоров и конкретного ответа от Германии. Лаваль отвечал, что торопить немцев невыгодно. Более целесообразно будет подтолкнуть их к многостороннему военно-воздушному пакту. Потемкин напомнил Лавалю данное им обещание: если Германия откажется заключать Восточный пакт, двигаться дальше при ее участии или без такового. Лаваль ответил, что такова его личная точка зрения, а правительство еще не заняло определенной позиции по этому вопросу. Потемкин настаивал, чтобы Франция не позволяла Великобритании выступать в качестве посредника на переговорах с Германией. Лаваль ответил, что исключить британцев из процесса не удастся, но Франция намерена вести переговоры самостоятельно. При этом Лаваль был настроен активно консультироваться с Советским Союзом. У Потемкина сложилось общее впечатление, что ни по одному из ключевых вопросов у Лаваля нет твердой позиции. Леже, в отличие от Лаваля, дал более четкие ответы. Дабы не дать Лавалю изменить позицию, необходимо «максимальное единство» с Малой и Балканской Антантами[885].

Состоявшийся несколько дней спустя любопытный разговор с Поль-Бонкуром наверняка посеял в душе Потемкина еще больше сомнений. Сразу заговорили о Восточном пакте:

«Он заявил, что считает себя главным инициатором этого дела. Тем более он огорчен, видя, что оно не только затянулось, но и подвергается несомненному риску потерпеть крушение. С этой стороны лондонские соглашения Бонкур рассматривает как сдачу первоначальных позиций франц[узского] пра[вительства] в данном вопросе в угоду Англии и в расчете на соглашение с Германией. Бонкур считает необходимым со всей энергией бороться против такой капитуляции. В его глазах она является прямым нарушением морально-политических обязательств, принятых на себя Францией в отношении СССР. Бонкур может засвидетельствовать, что само франц[узское] пра[вительство] добивалось вступления СССР в Лигу Наций, указывая советскому послу и через него Москве, что это весьма облегчило бы осуществление Восточного пакта и внушило бы общественному мнению Франции значительно большее доверие и симпатии Советскому Союзу. За вступление СССР в Лигу Наций франц[узское] пра[вительство] обещало в кратчайший срок провести заключение франко-советского пакта взаимной помощи».

Поль-Бонкур подчеркивал, что Франция не выполнила свою часть сделки. Более того, в результате лондонских договоренностей Восточный пакт оказался стеснен прочими сторонними соглашениями и непредвиденными условиями. Ситуация была «совершенно ненормальной». Он больше не был членом правительства, поэтому мог лишь использовать свое влияние в Сенате, среди своих друзей и в прессе. Потемкин предложил оставаться на связи[886].

Тем временем в Москве

Если в Париже лоббирование советских интересов и консультации проходили с переменным успехом, дипломаты в Москве активно действовали. Лаваль не допускал Альфана к переговорам с СССР, ведя дела с Потемкиным в Париже и с Литвиновым в Женеве. Тем не менее французский посол заваливал Париж телеграммами, в которых сообщал сведения из своих хорошо информированных источников в НКИД. Он отмечал, что советские чиновники подозрительно настроены по отношению к британскому правительству и опасаются, что Лондон уговорит французское правительство предоставить Германии свободу действий на востоке и она вместе с Польшей выступит против СССР[887]. И советские подозрения насчет британцев были небеспочвенны. В разговоре с Рубининым в НКИД Альфан озвучил мнение Анри Лемери, одного из парижских правых: свобода действий на востоке в обмен на мир на западе (ибо такая политика) «дала бы Франции лишь то преимущество, которое Циклоп предоставил Одиссею — “быть съеденным в последнюю очередь”». По словам Альфана, данное мнение, прозвучавшее из правого лагеря, стоило десятка аналогичных, озвученных из лагеря слева[888].

Стомоняков заявил Альфану, что Германия почти наверняка откажется присоединиться к Восточному пакту, и это к лучшему, поскольку тогда другие правительства смогут продолжать переговоры без оглядки на Берлин. Стомоняков был нетерпим по отношению к Польше, которая входила в его сферу ответственности как замнаркома. Он считал, что проводимая Польшей политика объяснима нездоровым чувством собственного величия[889]. Стомоняков ломился в открытую дверь. Ранее Альфан заявил Рубинину, что ни у кого во Франции нет иллюзий насчет Польши[890]. Поляки прекрасно знают, что порядком замарали свою репутацию в глазах Парижа. «Идея альянса, — говорил Ларош польскому вице-министру иностранных дел Шембеку, — серьезно пошатнулась». Шембек спросил, подпишет ли Франция пакт с Советским Союзом и Чехословакией даже без Польши и Германии? «Это возможно», — отвечал Ларош. Лаваль, по словам Шембека, сказал Беку в Женеве, «что, даже если вы не в наших рядах, я все равно намерен продолжать это предприятие»[891]. Собирался ли Лаваль сдержать обещание? Скоро увидим.

В Лондоне Майский также отметил появившееся у французов раздражение по отношению к Польше. «Плевать я хотел на Польшу», — сообщил Фланден редактору «Дейли телеграф». Схожим образом в частных беседах высказывался и Лаваль. Что касается британского правительства, то «оно, очевидно, желает играть роль посредника между Германией и Женевой (конкретно — Францией), но французам это, похоже, не слишком нравится»[892]. Было похоже, будто британский кабинет примеряет на себя роль сводни для герра Гитлера.

Нервы были у всех на пределе. В Москве Литвинов вел свою игру с польским послом Лукасевичем. Посол начал с удобного для Литвинова хода, посетовав на «неудовлетворительность польско-советских отношений». Если не брать в расчет пакт о ненападении, то ни в вопросах культурного обмена, ни в других сферах отношения никак не развивались. «Я ответил, — записал Литвинов в своем дневнике, — что меньше всего ожидал упреков со стороны Польши по нашему адресу. Не надо смешивать вопросов, лежащих в разных плоскостях и сравнивать крупные с малыми». Для советского правительства этот пакт о ненападении был лишь первой ступенью на пути к улучшению польско-советских отношений, особенно в сфере политического сотрудничества. «К сожалению, все наши предложения в этом направлении не встретили отклика с польской стороны». Литвинов в качестве примера упомянул Прибалтийские гарантии и Восточный пакт. Польские оправдания звучали неубедительно. Советское правительство не просило от Польши какой-либо жертвы; оно выдвигало предложения в условиях, когда две стороны имеют общие интересы и подвергаются общему риску. (Литвинов имел в виду нацистскую Германию, но не назвал ее прямо.) «Нам казалось, что Восточный пакт гарантирует Польшу от опасности больше, чем нас», поэтому отрицательное отношение Польши не поддавалось разумному объяснению. В силу этого дипломаты естественным образом начали искать в польской политике скрытые мотивы. Несмотря ни на что, продолжал Литвинов, НКИД необходимо продолжать развивать культурные связи с Польшей. Между странами не ладился даже театральный обмен; то же самое касалось таких сфер, как книги, газеты, журналы и кино.

Лукасевич отвечал, что масштабные внешнеполитические цели СССР не должны препятствовать развитию дружеских отношений с Польшей. «Мы не должны видеть опасность для Польши там, где сама Польша ее не видит; в частности, она считает себя совершенно обезопашенной со стороны Германии как польско-германским соглашением, так и союзом с Францией». Так в чем же дело? Советский Союз заключил пакты о ненападении со всеми своими западными соседями, и он не граничит с Германией. «Непонятно поэтому его беспокойство», — отметил Лукасевич.

Этот разговор, как и беседа Литвинова с Беком годом ранее, — еще один пример советской проницательности и польской слепоты. «Я сказал Л[укасевичу], — записал Литвинов, — что он явно наивничает, когда просит нас не беспокоиться относительно Германии. Неужели он серьезно думает, что литовская или латвийская армии могут служить барьером против нападения на нас Германии? Неужели он не понимает, что эти армии могут быть опрокинуты в три дня даже нынешним рейхсвером? Но допустим, что немцы остановятся у наших границ, захватив лишь Прибалтику. Разве Польша с этим готова мириться? Ведь ни польско-германское соглашение, ни союз с Францией гарантией против нападения Германии на Прибалтику не являются».

Лукасевич, по словам Литвинова, пробормотал что-то про осведомленность немцев про особое отношение Прибалтийских государств к Польше. «Я это подхватил, — добавил нарком, — отметив, что в германо-польском протоколе ни слова о Прибалтике не говорится. Стало быть, Германии может быть известно об отношении Польши к этой проблеме из другого соглашения, ни нам, никому другому не известного». В этом случае, продолжал Литвинов, ни один разумный человек не поверит, что Польше будет безразличен захват Германией стран Балтии. Литвинов не мог понять польской политики. Инициатива заключить Восточный пакт исходила от Франции. На что Лукасевич не преминул вставить, что «Франция это отрицает и приписывает инициативу нам».

Литвинов ответил, что это ни для кого не секрет, что первым тему поднял Поль-Бонкур, правда, она касалась лишь заключения советско-французского соглашения. «На что мы ответили, — продолжал он, — предложением о коллективном пакте с участием Прибалтики, Польши и Чехословакии». Этот пакт имел предельно ясную цель: гарантировать мир в Восточной Европе и дать одинаковые гарантии всем странам-участницам. Вот такое продолжение получил этот разговор. Что мог сказать Лукасевич? Если Литвинов верно описал обстановку, царившую во время встречи, то польского посла на той встрече здорово прижали, что он не говорил, а «бормотал». Польша, сделав малый шаг вперед, немедленно делала большой шаг назад, вынужденно констатировал Литвинов. После нескольких комментариев Литвинов сообщил Лукасевичу, что продолжать дискуссию сегодня уже не имеет смысла[893].

На дворе было 13 февраля. Уже несколько дней прошло после встречи с Лукасевичем, но Литвинов еще не получил последних телеграмм Потемкина по поводу встреч с Лавалем и Поль-Бонкуром. В тот день Литвинов направил еще одну справку Сталину. Тема была все та же: Восточный пакт и ход переговоров. Ключевой вопрос в том, объяснял Литвинов в послании Сталину, пожелает ли Лаваль заключить какое-либо соглашение с Германией. Лаваль непременно бы на это сказал, что до того, как будет получен ответ германской стороны на англо-французское коммюнике и будет вынесено решение Советом министров Франции он не сможет дать ответ. Таким образом, он предлагал дождаться ответа Германии, который ожидался в ближайшие дни и в котором наверняка была бы отвергнута, прямо или косвенно, инициатива заключения Восточного пакта. Литвинов предлагал в этот момент через Потемкина Лавалю прямо поставить вопрос о соглашении с Германией и потребовать ответить немедленно: да или нет[894].

Ждать ответа Германии Литвинову долго не пришлось. Он пришел на следующий день, 14 февраля. Ответ был составлен хитро: в нем не было упоминания Восточного пакта, но восхвалялась идея разоружения и было заявлено о готовности Германии вступить в переговоры о военно-воздушном пакте при условии предварительных двусторонних переговоров с Великобританией. Нейрат уведомил французского посла, что решение всех прочих текущих вопросов, включая возможное возвращение Германии в Лигу Наций, будет зависеть от будущих обсуждений. Германия предпочла бы начать дискуссии с Великобританией[895]. В этом был смысл, так как Великобритания в цепи коллективной безопасности была слабым звеном.

Подобного ответа Литвинов и ждал: немцы пытались отделить военно-воздушный пакт от повестки других переговоров и использовать британцев как посредника. «Мы должны считать недопустимыми, — писал он Потемкину, — какие бы то ни было переговоры с Германией на основании ее ответа, имеющего определенную цель — вырвать воздушную конвенцию из всей схемы и разрешить ее самостоятельно». Теперь, когда был получен ответ из Берлина, Литвинов мог вернуться к Лавалю. Вопрос еще не обсуждался в Политбюро, и поэтому, заметил Литвинов, он не вправе давать Потемкину директивы. Однако он «лично» думал — такой формулировки Литвинов придерживался, когда у него не было официальной директивы, — что Политбюро одобрит незамедлительное воззвание к Лавалю. Поэтому, не желая медлить, он отправил Потемкину черновой текст для Лаваля, который, он был уверен, вскоре будет одобрен Политбюро. В тексте говорилось, что Германия отвергнет Восточный пакт, и дальнейшие переговоры с ней будут лишь пустой тратой времени. «Неприемлемым для нас, — отмечал также Литвинов, — является и то, что вопрос, затрагивающий непосредственные интересы СССР и начатый обсуждением между ним и Францией, все больше и больше осложняется переговорами, которые ведутся между другими правительствами без нашего участия и начинают переплетаться с все большим количеством политических проблем». После этого Литвинов вкратце изложил содержание переговоров с Францией. Для Литвинова было важно, что именно по инициативе Франции началось обсуждение вопросов взаимопомощи — Поль-Бонкур лично подтведил это Потемкину. Важно было продолжать дискуссии о взаимопомощи с государствами, которые этого желают. Что касается ответов Лаваля на вопросы Потемкина, они, как отметил Литвинов, не были утешительными. Лавалю явно не нравилась идея заключить соглашения без участия Германии и Польши, что решительно не давало двигаться дальше. «Не подлежит сомнению, что Франция, благодаря воздушной конвенции, еще больше дорожащая сотрудничеством Англии, не решится ни на какие шаги, против которых Англия настойчиво возражала бы». Осталось посмотреть, заметил в заключении Литвинов, насколько настойчиво Англия будет продвигать выгодную ей повестку, включая военновоздушный пакт и другие вопросы[896].

В тот же день, 17 февраля, для документа, отправленного им по собственной инициативе Потемкину, Литвинов запросил одобрение Сталина. Он развеял опасения (которые высказывал Титулеску), связанные с выходом из декабрьского протокола Лаваля. Он отметил, что «проявление раздражения с нашей стороны подчеркивает нашу решимость покончить с неопределенностью. Пусть данные проявления, — добавил он, — наряду со слухами о том, будто СССР ведет дела с рейхсвером, занимают умы французов». При этом была вероятность, что категорическое неприятие советского демарша может поставить под вопрос декабрьский протокол. «Я не думаю, что уже в настоящий момент Франция ответит категорическим отказом. Скорее всего, ответ будет более или менее гибкий, эластичный, не прекращающий окончательно всей акции с Вост[очным] пактом. Наше заявление, однако, напомнит Лавалю о необходимости считаться с нами в его дальнейших переговорах с Англией и Германией»[897]. Очень странная рекомендация: направить жесткую ноту Лавалю, рискуя получить отказ от Франции… Хотя, вероятнее всего, Франция бы дала уклончивый ответ. Если коротко, предлагался шаг без особой надежды на успех, но с некоторым риском для отношений с Францией. Без сомнения, это говорит о том, что Литвинов отчаялся найти эффективный способ воздействовать на инертного Лаваля.

Во время встречи с Альфаном в тот же день Литвинов занял более мягкую позицию. Согласно отчету Альфана, Литвинов обозначил намерение одобрить «в общих чертах» англо-французское коммюнике при условии, что Франция придерживается принципа неделимости европейской безопасности. Литвинов сообщил Альфану, что передал на рассмотрение проект документа и в ближайшие дни ждет ответа. Если Германия отвергнет англо-французские предложения, почему бы правительствам остальных заинтересованных стран не продолжить формирование собственной системы безопасности, без Германии, «для защиты от единственного на сегодня фактора, способного ее нарушить»?[898] Поменял ли Литвинов мнение насчет проекта документа, который он отправил Потемкину? Судя по отчету Альфана, отправленному в Париж, нарком (а в конечном счете Сталин) к этому склонялся.

Взгляды Ванситтарта

Тем временем в Лондоне Ванситтарт успокаивал явно раздраженную происходящим советскую сторону. Он хотел улучшения англо-советских отношений, а вероятный скандал или даже разрыв отношений из-за англо-французского коммюнике играл бы на руку немцам. «Ума не приложу, как успокоить Литвинова с его нездоровой одержимостью немецкой угрозой», — как-то заметил Ванситтарт Корбену. Не Ванситтарту было такое заявлять: уж кто в Лондоне, как не он, был «одержим» германской угрозой?.. Ванситтарт отмечал, что озабоченность СССР понять трудно, ведь у Советского Союза нет общих границ с Германией, и нынешнее наращивание немецких вооружений непосредственной угрозы для СССР не представляет. Литвинов, конечно же, ответил Ванситтарту во многом в том же духе, что и польскому послу. Корбен отметил, что Ванситтарт, хотя и в меньшей степени, чем его коллеги из британского МИД, не хотел жертвовать улучшением отношений с Германией ради пакта о взаимопомощи с СССР. Они полагали, что улучшение отношений с Берлином возможно, и именно это и волновало Литвинова. Ванситтарт дал понять Корбену, что попытается связаться с Майским и убедить его в «искренности британского правительства»[899]. Проще было сказать, чем сделать.

Как сообщал Майский в НКИД, Ванситтарт пригласил его в МИД 13 февраля. Литвинов ответил незамедлительно: в борьбе за пакт о взаимопомощи появилась возможность открыть второй фронт. «Выясните неясности Лондонского соглашения, — передал Литвинов свои указания. — Скажите, что широко распространено мнение, что англичане всячески старались убедить французов отказаться от Восточного пакта, что англичане озаботились лишь безопасностью на западе [Европы] и не интересуются Востоком, Юго-Востоком, где они готовы предоставить Гитлеру свободу действий. Несмотря на упоминание Восточного пакта в [февральском] коммюнике, даже немцы не верят, что англичане хотя бы в малейшей степени интересуются этим пактом». Литвинов считал, что ему известны намерения англичан[900].

Ванситтарт применил в разговоре с Майским весь свой дар убеждения. По его словам, ситуация с Германией была такова: «переговоры будут длинными, трудными и, вероятно, малоуспешными. По мнению Ванситтарта, немцы сравнительно благоприятно относятся к воздушной конвенции, пожалуй, могут примириться с Римскими пактами, но они против Восточного пакта, против возвращения в Лигу Наций и против какого-либо ограничения своих вооружений». Перед тем как согласиться на какие-либо переговоры, немцы непременно зададут тысячу и один вопрос, требуя развернутых ответов. Затем Ванситтарт поднял важные для советского правительства вопросы. Все темы, поднятые в англо-французском коммюнике, воспринимались как относящиеся к одному комплексу вопросов. «Что насчет Восточного пакта?» — допытывался Майский. Ванситтарт ответил, что, вероятно, с некоторыми изменениями, но британское правительство по-прежнему привержено этому плану. Он попросил Майского передать советскому правительству, что ему не следует беспокоиться насчет англо-французского соглашения и будущих переговоров с Германией. Эти переговоры не скажутся ни на ходе франко-советского сближения, ни на англо-советских отношениях, которые стремительно улучшаются.

«Надо смотреть на вещи реалистически», — сказал Ванситтарт. «Основной факт, по мнению Ванситтарта, остается неизменным: в Европе появилась вооруженная и быстро вооружающаяся Германия, истинные намерения которой никому точно не известны. Такое положение (как и перед 1914 годом) неизбежно толкает окружающие Германию страны к сближению». Ванситтарт отверг мысль, что Великобритания, развязав руки Гитлеру на востоке, сможет получить из этого какую-либо выгоду[901].

К сожалению, Ванситтарт был заместителем министра иностранных дел — обычный госслужащий, не глава МИД, не премьер-министр. Контролировать вышестоящих он не мог: мог оказывать влияние, но не контролировать, оставаясь их покорным слугой. Среди консерваторов некоторые — даже многие — рассматривали гитлеровскую Германию как бастион, который должен защитить Европу от СССР и засилья коммунизма. Они с радостью развязали бы Гитлеру руки на востоке, какой бы глупой ни была эта идея, отмечал Ванситтарт. Сам он уже давно бил во все колокола, предупреждая о германской угрозе: до какой-то степени в кабинете к нему прислушивались, однако идея натравить Гитлера на восток будоражила даже его ближайших коллег в МИД. В Москве вызывал сомнения сам факт, что британское правительство видит смысл в переговорах с нацистской Германией. Литвинов, видя, что Гитлер одержим завоевательными планами, давно оставил подобные мысли. Он считал единственно возможным выходом вооружиться до зубов и заключить военные союзы с европейскими государствами, которые ощущают угрозу со стороны Германии, и, конечно, с Соединенными Штатами. Как представитель своего ведомства Литвинов отлично справлялся; но он был вынужден отстаивать политику своего правительства, то есть Политбюро и лично Сталина. В дипломатических кругах в Москве было прекрасно известно, что позиция Литвинова целиком зависит от отношений со Сталиным, и в начале 1935 года эти отношения были хорошими[902]. Задним числом очень просто рассуждать о том, чего люди не поняли и не сумели предвидеть. Но в этом невозможно упрекнуть Литвинова, Крестинского, Эррио, Поль-Бонкура и, конечно, Ванситтарта и Черчилля. Они прекрасно все понимали. Однако тогда, зимой 1935 года, из всех правительств лишь у советского было ясное понимание германской угрозы и мер, которые следует принимать.

Поразительное терпение

Советский Союз в отношениях с британцами и французами был поразительно терпелив. Однако, с точки зрения СССР, у него не могло быть иных союзников в противостоянии с нацистской Германией, кроме тех, с которыми он так усердно пытался выработать общую позицию. Советскому правительству оставалось лишь проявить терпение и настойчивость. Пример советской терпеливости — ситуация с англо-французским коммюнике от 3 января. С 17 по 20 февраля Литвинов прошел путь от памятной записки Лавалю в весьма агрессивном тоне до сдержанно-примирительного ответа на запрос от французского и британского послов три дня спустя[903]. 19 февраля Литвинов, наряду с Крестинским и Стомоняковым, провел более двух часов у Сталина[904]. Нам неизвестно, что обсуждали на встрече, но главной темой разговора вполне могли быть Восточный пакт, англо-французское коммюнике, позиция немцев и варианты ответа на запросы французского и британского правительств. Выбор был на самом деле только один — ответ в примирительном тоне, который был дан 20 февраля. В нем приветствовалась англо-французская инициатива и затем излагалась советская программа, с которой читатели, исходя из предшествующих комментариев Литвинова и указаний для Потемкина, уже познакомились. По сути, в советской декларации предлагалось для противостояния военной агрессии заключить пакты взаимопомощи при поддержке СССР, Франции, Великобритании и Италии, а также Малой и Балканской Антант. Советская декларация уже на следующий день была опубликована в «Известиях»[905].

Некоторые политики в Париже и Лондоне наверняка вздохнули с облегчением. На следующий день Альфан встретился с Литвиновым, чтобы выразить благодарность за советскую декларацию. Французское и британское правительства, сказал он, были хорошо осведомлены о немецкой стратегии, направленной на выделение различных элементов англо-французского коммюнике, и пытались расстроить планы Германии. Ответ Литвинова Альфану был выдержан в вежливом, примирительном тоне и не имел ничего общего с предыдущим, исполненным желчи письмом Потемкину[906]. Лаваль и Саймон также выразили благодарность и выступили с заверениями, которые Потемкин и Майский передали в Москву[907].

Обмен вздохами облегчения и любезностями, однако, не уменьшил обеспокоенности Литвинова по поводу расплывчатости позиций Лаваля и Саймона. Намерены ли они и дальше держать прежний курс на заключение Восточного пакта, взаимопомощь, неделимость безопасности в Западной и Восточной Европе? В конце февраля обсуждались возможности визита Лаваля и Саймона в Москву и Саймона — в Берлин. Читатель помнит, что визит Саймона был отложен на фоне «дипломатической» болезни Гитлера после публикации 4 марта британской Белой книги по вопросам обороны с призывом увеличить военные расходы. 9 марта нацистское правительство объявило о наличии у него в распоряжении люфтваффе. Неделю спустя, 16 марта, в нарушение Версальского договора Гитлер объявил о возобновлении воинского призыва и о существовании 500-тысячной германской армии. Так был похоронен Версальский договор.

Читатель помнит, что Литвинов был не в восторге от вероятного визита Саймона в Москву, хотя НКИД не давал даже малейшего повода думать, что данный визит для Москвы нежелателен. Из Женевы Литвинов получил информацию, что Саймон по-прежнему пытается отговорить Францию от идеи заключения пакта о взаимопомощи и что Фланден колеблется и ждет, какой путь выберет Британия[908]. На французов давил не один Саймон. Леже также пытался затянуть дело. Как показали контакты британского МИД с французской стороной, Леже и другие сотрудники французского внешнеполитического ведомства «были не в восторге от идеи двустороннего франко-советского пакта и враждебно настроены по отношению к любому слишком тесному сближению Франции и СССР»[909]. В разговоре с британским послом сэром Джорджем Клерком Леже отметил, что «последовательно сражался против данной тенденции [по отношению к двустороннему франко-советскому пакту о взаимопомощи. — М. К.], иногда даже со своими министрами (Бонкуром и Барту), ибо это не способствовало бы восстановлению доверия, а именно доверие является основой прочного мира». Был ли он неправ? «Он [Леже] сказал мне, — докладывал Клерк, — что всеми силами пытается избежать заключения, в рамках единообразного регионального соглашения, отдельного франко-русского соглашения»[910]. Многие лицемерили по поводу коллективной безопасности и взаимопомощи, но только не Литвинов и Сталин.

Потемкин встречался с Лавалем почти каждый день, а также по вечерам, на светских мероприятиях, где они также обсуждали дела. Следуя указаниям Литвинова, Потемкин пытался удержать Лаваля в заданном русле, а кроме того, советовал, как ему помешать Саймону осуществлять одностороннюю британскую политику уступок Гитлеру[911]. Как бывший школьный учитель, он пытался усадить нерадивого ученика за уроки… Напрасный труд! Было сказано, что британский министр иностранных дел оказывает давление на французов с целью заставить их уступить Берлину[912]. Майский слышал, что Лаваль, как он выразился, что-то там темнит[913]. Для Москвы в этом не было ничего удивительного.

Литвинов все еще волновался о безопасности стран Балтии. Он подготовил справку для Сталина, в которой вновь поднял эту тему. «В переговорах с Барту… мы добивались распространения гарантий пакта и на Балтийские страны, указывая, что оккупация Германией этих стран была бы началом наступления на СССР, что мы не можем ждать, пока германские армии перейдут наши границы и что поэтому Франция должна оказать нам помощь немедленно по переходе германских военных сил своей восточной границы». Франция не согласилась на такое положение в договоре, но Литвинов настаивал; Барту дважды поднимал вопрос в Совете министров и дважды получал отказ. «Я заявил Барту, — добавил Литвинов, — что меня это решение не удовлетворяет и что от требования касательно Балтийских стран я не отказываюсь, и Барту соглашался в нужный момент еще раз обсудить этот вопрос».

Было ясно, что Литвинов воспринимал Прибалтийский регион как слабое место в советской обороне перед лицом вероятной нацистской агрессии. Британские идеи «компромиссного» многостороннего пакта о ненападении и необязывающие «консультации» не снимали озабоченности СССР. Литвинов отмечал:

«Должен, однако, оговориться, что я отнюдь не уверен, что даже компромиссное предложение окажется приемлемым для Германии. Но как при компромиссе, так и при первоначальной форме пактов, о которой договорились с Барту, незащищенными остаются ПриБалтийские страны, ибо если даже мы и захотели бы прийти на помощь этим странам, то при дальнейшем развитии военных операций и наступлении Германии на наши границы, мы уже лишились бы и французской помощи, поскольку мы сами первые начали бы войну с Германией для защиты Прибалтики. В этой области нам предстоит очевидно большой спор с Францией и Англией»[914].

Литвинов в этом вопросе был непреклонен. Он привлек к нему внимание Потемкина примерно в тех формулировках, что содержались в докладе Сталину. В случае германской угрозы «мы должны равнодушно смотреть на оккупацию Прибалтики и ждать перехода германской армией нашей границы, для того чтобы вступила в действие гарантия Франции»[915].

Литвинов хотел составить проекты текстов Восточного пакта на тот маловероятный случай, если на него согласится Германия, а на случай ее несогласия — пакта о взаимопомощи с Францией[916]. Ведь Гитлер открыто оставил Францию и Великобританию с носом. Когда на переговоры прибыл французский посол, Литвинов держался с нарочитым спокойствием. Советское правительство — подписант Версальского договора, пожал он плечами в ответ на вопрос Альфана: что ж, посмотрим, как поступит Франция. Посол не попался на удочку и ушел от прямого ответа. Литвинов съязвил: британская тактика, которую поддерживает Франция, послужила стимулом для германской агрессивности. Согласно отчету Альфана об этой встрече, Литвинов предложил британцам отменить предстоящий визит Саймона в Берлин[917]. И это тоже прозвучало не без издевки.

Отсутствие доверия

События развивались быстро. Разлетелась новость, что Саймон в конце концов все же поедет в Берлин. «М. М. [Литвинов] страшно раздражен, — писал Майский. — Считает ее [британскую ноту о визите Саймона в Берлин. — М. К.] полной капитуляцией перед Германией». То же Литвинов говорил и Альфану[918]. Между будущими и нынешними союзниками так доверия не выстроить. Выражаясь словами самого Литвинова, Великобритания была похожа на снисходительного отца, который отчитывает провинившегося сына. «Что же касается Франции, то, взятая на буксир обещанием воздушной конвенции, она от Англии не оторвется и не уступит ей в снисходительности Германии. Можно опасаться, что последний решительный шаг Гитлера окончательно запутает Лаваля и побудит его к еще большим уступкам». Литвинов отзывался об англичанах с презрением: «Мы знаем из разных, весьма достоверных источников, что Англия примирилась с возможностью советско-французского гарантийного пакта. Она, однако, от этого откажется, вероятно, как только осведомится об отрицательном отношении к этому Гитлера»[919]. И все же Литвинов был вынужден лавировать: Майский и Ванситтарт завершали приготовления к визиту Идена в Москву.

Кстати, насчет французов Литвинов оказался прав: по крайней мере о том же свидетельствует переписка Лаваля с Корбеном, французским послом в Лондоне. Услышав о германском заявлении 16 марта, он буквально вспыхнул, но потом успокоился и отступил. Он собщил в своей телеграмме, отправленной в Лондон и Рим (но не в Москву), что в британской ноте содержится «глубочайшее разочарование» в Париже, но высказывается «всяческое удовлетворение» Гитлеру. Лаваль отметил, что необходимо «единство действий» между Францией, Великобританией и Италией: «Любые обвинения бессмысленны». В своей телеграмме Лаваль вообще не упоминает СССР[920]. Возможно, это по Фрейду: действительно, а значил ли СССР для него вообще что-нибудь?

Потемкину оставалось лишь обращаться с Лавалем осторожно, не давить, а лишь ненавязчиво подталкивать. Идею Лаваля приехать в Москву, впервые вынесенную на обсуждение в конце февраля, Потемкин не воспринял серьезно: подождем, посмотрим, что Лаваль на самом деле задумал. Так и было: сегодня Потемкин сомневался в намерениях Лаваля, а на следующий день ему приходила мысль о том, что все-таки его удастся уговорить. Кроме того, у Лаваля были и свои проблемы. «Лаваль неоднократно жаловался мне на отношение к нему компартии и социалистов, причем давал понять, что был бы признателен нам, если бы мы оказали содействие прекращению этой кампании и даже моральной поддержке как государственного деятеля, работающего в пользу франко-советского сближения». Звучало в точности как просьба Ванситтарта Майскому помочь с лейбористами. Читатели помнят, что Лаваль собирался переизбираться в Сенат в октябре 1935 года. Если он проиграет, то — по крайней мере на какое-то время — ему придется прервать политическую деятельность. Если бы он мог рассчитывать на поддержку фронта социалистов и коммунистов, это гарантировало бы ему переизбрание и сохранение министерского поста. «Наши друзья из Единого фронта [коалиции французских Социалистической и Коммунистической партий. — М. К.] утверждают, что им ничего не стоило бы оказать Лавалю упомянутую поддержку, если бы мы признали это полезным для франко-советского сближения». Потемкин сообщал, что как раз по этому вопросу с ним приходил беседовать известный французский коммунист Жак Садуль. «Я воздержался пока от ответа, чтобы поставить вопрос перед Вами, — писал Потемкин Крестинскому. — Мое мнение таково, что проект Садуля можно было бы осуществить лишь при том условии, чтобы Лаваль или обязался честным словом осуществить Восточный пакт, или, что еще лучше, реализовал бы его раньше сенатских выборов». Читателю, вероятно, непросто представить, как этот пройдоха Лаваль всерьез кому-то что-то обещает. «Разумеется, разговоры с ним по этому поводу должны были бы вести его прежние друзья — нынешние члены Единого фронта. Нам самим нужно было бы держаться в стороне от такого соглашения. Сообщаю Вам об этом плане и прошу меня уведомить, как Вы к нему относитесь»[921].

Читателю будет интересно, как на запрос Потемкина ответили Крестинский или Литвинов. К сожалению, ответ НКИД, если таковой существовал, найти не представляется возможным. То, что Потемкин не доверял Лавалю, это мягко сказано. Лаваль затянул переговоры о Восточном пакте, подумывал о компромиссах и соглашении с Германией, пытался отговорить Саймона от поездки в Москву. Он был мастер ходить извилистыми тропами, предпочитал слабые решения сильным и хотел договориться с гитлеровской Германией.

В Москве тем временем Сталин получил доклад НКИД, основанный, как было указано, «на документальном материале французского МИД». Это означало, что документ перехвачен разведкой. История была что надо. «Иден прибыл в Париж с миссией получить от Франции полномочия на то, чтобы договориться с Гитлером о возвращении Германии в Лигу Наций, а также о базе будущей конвенции по ограничению вооружений». В отчете не была указана дата проведения данной встречи, но она состоялась точно до визита Саймона в Берлин. Лаваль на просьбу Идена ответил отказом. Диалог продолжился. Иден сообщил, что Восточный пакт — плохое прикрытие для военного союза, и это подтолкнет Германию на отчаянные шаги. Суть линии Идена состояла в том, чтобы тянуть, тянуть, тянуть время и не совершать действий, которые могут спровоцировать Гитлера. Тянуть с заключением пакта о взаимопомощи с СССР, пока Германия не вернется в Лигу. От британских предложений веяло слабостью. Лаваль ответил: «Франция могла бы подождать еще несколько месяцев, но Малая Антанта и СССР требуют немедленного подписания пакта о взаимной помощи».

Требовал не только Литвинов, но и Титулеску, и Бенеш. По словам Лаваля, он уже пытался переубедить СССР, предложив вариант с конвенциями о консультациях и ненападении. Советская сторона отказалась. Лаваль сообщил Идену, что Франция может оставить идею пакта о взаимопомощи с СССР и Малой Антантой, только если будет заключен официальный англо-французский военный союз. А в Москве Иден хотел убедить советские власти повременить с заключением пакта о взаимопомощи. Правда ли это или у слишком ретивого разведчика разыгралось воображение? На этом доклад не был закончен. В Великобритании были актуальны «предстоящие выборы; стремление руководящих английских политиков идти до возможных пределов уступок для избежания войны и новая тенденция предаться политической игре на противоречиях между СССР и Германией». Высказана и такая мысль: Великобритания хочет, чтобы ее оставили в покое, пока нацистская Германия и СССР разбираются между собой. Затем следует предостережение не придавать этой мысли слишком большое значение. «Германско-советская враждебность вовсе не является неизменным фактором международной политики, на котором можно было бы базировать политику на длительный срок. Похоже даже на то, что в этой враждебности есть известный расчет и что Германия пытается вовлечь Францию в торг, при котором СССР был бы предоставлен Германии». Данная стратегия может выйти боком, если Германия и СССР придут к невыгодному для Франции соглашению. Сталин оставил помету к данному докладу: «Важно. Правдоподобно»[922]. Так или иначе, именно этот сценарий, с небольшими коррективами, и реализуется в 1939 году.

26 марта Лаваль позвонил Потемкину сообщить, что Совет министров одобрил ту самую поездку в Москву, которая прежде не складывалась. Это значило, по мнению Потемкина, что поездки он избежать не может, но поставил цель ограничить свое участие в переговорах общими фразами. И как можно доверять такому собеседнику!.. Франко-советское сближение Лаваль использовал как козырь: до последнего берег и боялся потерять. Конечно, у его желания посетить Москву был еще один мотив — личный, ведь необходимо было заручиться голосами левых в избирательном округе Обервилье. Потемкин писал Крестинскому: «Как известно, Единый фронт занимает в этом округе весьма значительную позицию. Лаваль собирается в паломничество в страну Советов, чтобы вернуться к этим избирателям из Советской Мекки». Он продолжал:

«Лаваль очень верит в наше всемогущество в отношении левого фронта, и ему порой кажется, что нами уже дана директива — поддерживать его кандидатуру, как человека, полезного для сближения СССР с Францией… “Вчера я был на собрании в Обервилье, — говорил он Садулю, — мне кажется, что там уже имеется пароль — не шельмовать Лаваля. Коммунисты и социалисты уже вели себя на собрании очень прилично по отношению ко мне”. Садуль говорит, что не стал уверять Лаваля в противном. Должен отметить, что с нашей стороны мы пока ни одним словом ни обнадежили Лаваля, ни разочаровали в надежде на ожидаемую им поддержку»[923].

Другими словами, Потемкин пытался сказать, что козыри могут быть на руках у двоих. Литвинов явно не заинтересовался. Советское правительство собиралось заключить торговое соглашение с Германией. Иногда в отношениях СССР и Запада переговоры по экономическим вопросам давали старт политическим переговорам. Часто, обижаясь на Францию, Литвинов подумывал о том, чтобы разыграть германский козырь. Но не в этот раз. Он прислал телеграмму Потемкину с указаниями о заключении в Берлине торгового соглашения. Это, отмечал он, будет деловая сделка. Немцы обещали кредиты на лучших условиях, чем другие страны. Понятно, что «никакого политического значения сделке приписывать не следует»[924].

Надзиратель и плут

По мере того, как московский визит Идена подходил к концу, в Париже Лаваль вновь встретился с Потемкиным. Вероятно, Потемкин ощущал себя этаким гражданином Надзирателем, которому, чтобы заставить этого месье Зигзага пошевеливаться, приходилось его травить, шпынять и, в конце концов, умолять. И в итоге в конце марта Лаваль поддался — или сделал вид, что поддался. Он чувствовал давление со стороны левых и, конечно, должен был учитывать мнение избирателей Обервилье. Выборы мэра, если помните, должны были состояться в начале мая. Вероятно, Лаваль полагал, что визит Идена в Москву даст ему хоть немного передохнуть от влияния Лондона. В числе прочих стимулов были зявления Гитлера о формировании люфтваффе и возобновлении воинского призыва. Потемкин встречался с Лавалем едва ли не чаще, чем с Леже и Баржетоном. «Он [Лаваль] заявил, — сообщал Потемкин, — что не имеет еще достаточной информации о берлинских переговорах. Тем не менее, он не считает потерянной надежду привлечь Германию к участию в Восточном пакте». Вероятно, данное сообщение очень разозлило Потемкина. «Мне не стоило большого труда привести Лаваля к признанию того, что оптимизм его не обоснован и что мы подошли вплотную к вопросу о заключении франко-чешско-советского пакта взаимопомощи» Лаваль явно не это хотел слышать. Он начал отпираться, заявил, что многие в Национальной ассамблее ему противодействуют и он чувствует себя будто в осаде среди депутатов и сенаторов, предостерегающих от соглашения с СССР. Потемкин пытался загнать Лаваля в угол, но тот ловко увернулся. Снова гражданин Надзиратель не мог справиться с месье Зигзагом. Лаваль заявил, что не желал бы втягивания в войну. Вы обещали нам другое, возразил Потемкин и поинтересовался, следует ли ему доложить начальству о том, какая у Лаваля уклончивая позиция? «Лаваль завертелся, еще больше начал упрашивать меня обождать, стал развивать новые планы с участием Италии, которые якобы легче будут приняты общественным мнением Франции, больше всего боящейся военного союза с СССР». Потемкин начал терять терпение. «Я сказал, что вопрос о военном союзе не встанет, что пакт взаимопомощи был обещан нам французами за вступление в Лигу Наций, что Барту открыто заявлял союзникам о намерении правительства в случае отказа Германии заключить пакт и без нее».

Лаваль, согласно отчету Потемкина, был явно расстроен. Он пообещал запросить у Леже документы и подготовку конкретных предложений, которые обсудит с Потемкиным в ближайшие дни. Потемкин изложил в своей телеграмме, что едва он вернулся в посольство, как ему позвонил Лаваль и пригласил встретиться утром следующего дня, чтобы начать работу над предложениями в письменном виде[925]. При оглядке на события может показаться, что Потемкин немного выиграл у Лаваля, но так ли это? В тот день, возможно, удача была на стороне Потемкина, но на набережной Орсе было немало противников франко-советского соглашения. Открыто противостоял этой идее Баржетон, директор Политического департамента МИД. Мол, пакт сыграет на руку немцам и закроет возможность для изменений в германской политике. Каких таких изменений? Баржетон явно верил в сказки. Он доказывал, что любое соглашение с СССР должно носить временный характер, иначе возникнет риск заключения двустороннего пакта, «открыто направленного против Германии», который станет «постоянной основой нашей политики»[926]. Это во многом объясняет ужимки Лаваля на встрече с Потемкиным.

Тем же днем, 29 марта в Москве Пайяр, вернувшись к работе, имел беседу с Марселем Розенбергом перед отбытием последнего в Женеву. Пайяр сообщил, что говорил с Лавалем — тот буквально поглощен предвыборной кампанией в Обервилье. Читатели помнят, что Лаваль обсуждал эту тему с Потемкиным, и Альфан также поднимал ее в НКИД[927]. Отказ Потемкина вмешиваться, а также «игра козырями», которую вел Садуль, заметно действовали Лавалю на нервы.

На следующее утро, 30 марта, Потемкин вновь встретился с Лавалем во французском МИД, на этот раз в присутствии Леже. Месье Зигзаг повторил, что надежда на заключение пакта о ненападении с Германией не потеряна, но переговоры могут затянуться. Потемкин отметил: «Чтобы не терять время и не допустить деморализации среди друзей Франции и рассеять сомнение в лояльности [Франции] в отношении СССР, Лаваль решил действовать». Он планировал усилить безопасность в Центральной и Восточной Европе. И на том спасибо, должно быть, подумал Потемкин. Но в чем подвох? Лаваль предлагал заключить двусторонние соглашения о взаимопомощи с Францией и Чехословакией, а в будущем, возможно, и с Италией. Также он утверждал, что франко-советское соглашение должно быть заключено в ближайшем будущем независимо от каких-либо соглашений с Германией. Это был шаг вперед, и он соответствовал требованию СССР о переговорах. Затем Лаваль вручил Потемкину черновой вариант соглашения, где в двух абзацах, в формулировках Лиги Наций, говорилось о взаимопомощи[928]. Так вот в чем подвох… Комментируя французское предложение, Потемкин указал, что проблема кроется в привязке договора о взаимопомощи к Лиге Наций. Процедуры Лиги проходят медленно, сложно, требуют единогласных решений. Были и другие вопросы: что, если в Совете Лиги не будет единогласной поддержки? Также в черновике не было положения о предоставлении немедленной помощи. Потемкин обсудил ситуацию с находившимся в Париже Титулеску. Титулеску высказал мнение, что предложение Лаваля, при всех его недостатках, будет благосклонно принято общественностью. Турецкий, греческий и югославский министры также сочли, что это шаг вперед. Потемкин также отметил, что ему нелегко было охладить тот восторженный пыл, с которым воспринял проект документа турецкий министр[929].

В тот же день с Лавалем встретился сэр Джордж Клерк, британский посол в Париже, с целью прояснить происходящее и передать просьбу от Саймона умерить пыл. Титулеску в Париже, заметил Клерк, и британцы прекрасно осведомлены о его идеях по поводу пакта о взаимопомощи. Для Лаваля Титулеску был не единственным надоедливым собеседником, вторым был Эррио. Лаваль даже пожаловался Клерку на Эррио и его «неистово антигерманский» настрой[930]. Когда в итоге во второй половине дня Клерк встретился с Лавалем, он отметил: «Я как будто застал у дверцы буфета нашкодившего школьника, который еще не успел добраться до банки с вареньем»[931].

Неудивительно, поскольку днем ранее Лаваль передал Потемкину французский проект двустороннего пакта о взаимопомощи. Это был момент, когда вроде бы ждать больше нельзя, но остается еще столько способов потянуть время.

Новые предложения Москвы

2 апреля в ответ на проект Лаваля Литвинов отправил свежие предложения Сталину. В письме он пояснял, чем чревата увязка пакта о взаимопомощи с Лигой Наций. Слишком много проблем и слишком непрактично. Литвинов же предлагал немедленную взаимопомощь «в случае явной агрессии». Подобное положение должно было быть включено и в военно-воздушный пакт, и Иден заверил Литвинова, что Локарнские соглашения не могут помешать Франции предоставить помощь СССР в случае нападения на него. Следовательно, в предлагаемый пакт о взаимопомощи следует, в рамках встречного предложения, добавить один пункт. НКИД не первый обратился с такой просьбой, заметил Литвинов: о добавлении такового пункта уже просил Титулеску, и ему было отказано.

Затем Литвинов уже в сотый раз вернулся к проблеме Балтии, ибо предложения Лаваля лишали Прибалтийские страны защиты от Германии. Литвинов был убежден, что Франция никогда не согласится на то, чтобы двусторонний пакт охватывал еще и Прибалтику. Поэтому он, прежде чем принимать предложения Лаваля, рекомендовал рассмотреть вопрос о региональном пакте с участием СССР, Франции, Чехословакии и стран Балтии. Даже франко-советско-чехословацкий пакт был бы предпочтительнее двустороннего соглашения. Эти идеи Литвинов оформил в виде официального предложения из трех пунктов для представления Сталину[932]. В период со 2 по 9 апреля Сталин четыре дня посвятил официальным встречам в Кремле и в это время принял Литвинова. Очевидно, обсуждали пакт о взаимопомощи и литвиновскую справку.

Литвинов ответил Потемкину 2 апреля телеграммой, содержащей одобренные Сталиным директивы. Восточный пакт возможен без Германии и без Польши, но в него должны войти Франция, Чехословакия и Прибалтийские страны. Если Германия откажется присоединиться к Восточному пакту, западному военно-воздушному пакту не бывать. «На этой позиции, — писал Литвинов, — мы стояли и продолжаем стоять». Предложениями Лаваля Литвинов доволен не был. «Скажите Лавалю откровенно, что его колебания широко известны и отрицательно влияют как на позицию Англии, Германии и Польши, так и Малой и Балканской Антант, а также производят неблагоприятное впечатление на нашу общественность»[933]. Литвинов также давал понять Потемкину, что Польшу он все еще не исключает из рассмотрения. «Если есть малейший шанс участия Польши в пакте взаимной помощи, то мы не должны упускать его». Советское правительство, добавил Литвинов, намерено исключить из определения взаимопомощи проход Красной армии через польскую территорию — эта масштабная уступка была призвана успокоить польскую сторону[934].

К несчастью (хотя и вполне предсказуемому), тот факт, что Москва держала для Польши дверь открытой, никак не заинтересовал Бека. В Москву и обратно Иден ехал через Польшу, встречался с Беком и спрашивал того, будет ли Польша участвовать в многостороннем пакте взаимопомощи. Бек дважды ответил утвердительно. Давтян, узнав при встрече от Идена о сказанном Беком, был настроен скептически. Давтян заметил, что если Бек сказал «да», это вовсе не обязательно означает «да». Он мог ответить утвердительно, чтобы не расстраивать Францию, зная прекрасно, что Гитлер ответит категорическим «нет». Сам Бек неоднократно говорил, что Польша не будет присоединяться к соглашениям, которые могут быть обращены против Германии[935]. Литвинов услышал несколько иную версию этого бековского согласия: Польша ни при каких обстоятельствах не будет участвовать в Восточном пакте без Германии. Теперь на смену региональным пактам предлагалось некое общеевропейское соглашение. В сущности, бесполезная инициатива, пыль в глаза. Литвинов написал в Прагу Александровскому, чтобы предупредить Бенеша. Он также переслал советскому полпреду утверждения некоего неназванного польского дипломата о том, что Польша не будет возражать против захвата Германией Австрии и даже Мемеля. Советские разведслужбы также получили подобную информацию. Польша не соглашалась на формулу неделимого мира. В Варшаве считали, что если Германия аннексирует Австрию, то либо война будет локальной, либо военного сопротивления не будет вовсе, либо за оружие возьмутся только итальянцы. Источник подтвердил, что Польша противодействует Восточному пакту, особенно из-за обид на Чехословакию времен Польско-советской войны 1920 года, когда чехословаки сорвали плебисцит в Тешинской Силезии[936]. Согласно тому, что слышал Бенеш от Идена, также посетившего Прагу, Бек категорически отвергал принцип взаимопомощи. Это не должно никого удивлять, ведь такой была польская позиция по Восточному пакту изначально. Бенеш сообщил Идену, что любые изменения в плане Восточного пакта будут расцениваться как капитуляция[937].

Невероятно, но Политбюро, а в итоге и сам Сталин все еще надеялись заманить Польшу и Германию в пакт, обспечивающий коллективную безопасность. Как объяснял Литвинов Потемкину, «с самого начала мы считали Восточный региональный пакт полноценным лишь в случае участия в нем Германии, и в особенности Польши. Чтобы добиться этой цели, мы предприняли некоторое наступление, заявляя, что в случае отказа Германии и Польши примкнуть к пакту он будет заключен без них. Это делалось с целью воздействия на Германию и Польшу, чтобы склонить их к участию в пакте (с той же целью мы, как Вы помните, добивались от Лаваля твердых заявлений этого рода)». Советская сторона блефовала, и это не подействовало. Германия и Польша отказались присоединиться к пакту. Теперь, по словам Литвинова, ситуация изменилась. Германия распускала слухи о том, что «будто бы их отказ отвечает нашим желаниям, ибо мы будто бы стремимся к пактам без Германии и против нее». Дабы противодействовать этим слухам, советское правительство решило настаивать на включении в пакт Германии и Польши. Затем Литвинов добавил к формулировке ключевой момент: «К этому надо добавить, что некоторые товарищи у нас все еще не совсем утратили надежду на изменение позиции как Польши, так даже и Германии». Именно поэтому советское правительство поддержало то, что Лаваль до прибытия в Москву должен совершить остановку в Варшаве. Вероятно, Лаваль мог бы использовать весь свой дар убеждения и уговорить Бека. Данное решение, добавил Литвинов, было принято 3 апреля, до того как стало известно о провале аналогичной попытки Идена. Из сказанного Литвиновым Потемкину подспудно можно сделать вывод, что Сталину удалось несколько умерить пыл и агрессивность Литвинова по отношению к нацистской Германии. Этот вывод подкрепляется наблюдением Мендраса, сделанным годом ранее. Время от времени Сталину приходилось сдерживать Литвинова.

Послушаем, что Литвинов сообщит Потемкину дальше: советская позиция, писал он, стала несколько сложнее: Москва не станет отказываться от пакта, даже, в худшем случае, без участия Польши и Германии. Предпочтительным все еще оставался многосторонний подход, тем более что французская общественность предпочитала именно этот вариант, пусть даже с одной только Чехословакией. Литвинов вернулся к вопросу Балтии. Он все еще пытался заручиться согласием Франции на расширение гарантий Прибалтийским государствам. Попытка Барту получить одобрение Совета министров была неудачной, но правительство сменилось, а с ним, возможно, и позиция по этому вопросу. Литвинов доказывал, что гарантии Прибалтике отвечают французским интересам, так как в случае нападения Германии на Францию СССР сможет предложить «более эффективную» поддержку: иными словами, Красная армия сможет пройти через Прибалтийские государства и атаковать Германию. Литвинов также настаивал на том, чтобы помощь в случае агрессии была оказана немедленно. Учитывая все эти обстоятельства, Советский Союз мог себе позволить немного подождать. «В общем здесь нет склонности слишком форсировать переговоры с Францией, — замечал Литвинов, — отсюда откладывание переговоров до моей встречи с Лавалем в Женеве». Литвинов оценивал положение дел так:

«Довооружение Германии во всех областях превзошло все ожидания. Не подлежит ни малейшему сомнению, что уже теперь или в ближайшее время Германия будет иметь по сухопутной армии численное превосходство над Францией. Догонит и перегонит она Францию очень скоро и по военной авиации. Франция, таким образом, теряет положение самого могущественного военного государства в Европе. Потенциал войны, как в отношении людского материала, так и военной промышленности во много раз выше у Германии, чем у Франции. Обнаружена полная солидарность Польши с Германией, следовательно, рассчитывать на эффективность союза с Польшей Франция не может. Малая Антанта большой силы не представляет вообще, а к тому же не может быть у Франции уверенности в том, что ей удастся удержать в своей орбите Румынию и Югославию, для которых укрепившаяся Германия может стать притягательной силой».

С анализом слабых мест французов, представленным Литвиновым, трудно спорить. Литвинов говорил о французской дилемме: «Либо пойти на союз с Германией и в качестве слабейшего партнера играть второстепенную роль, и признать таким образом гегемонию Германии в Европе, утратив всех своих друзей и союзников, либо же искать опоры в укреплении связей с Малой Антантой и соглашении с нами. Не сомневаюсь, что во Франции найдется немало сторонников первой части дилеммы, но здравый смысл, вероятно, подскажет Франции иной выход. Я поэтому считаю, что заинтересованность теперь возросла больше для Франции, чем для нас»[938].

Если не забыли, шел апрель 1935 года. В Москве немецкий посол Фридрих Вернер фон дер Шуленбург приехал в НКИД пожаловаться Литвинову. Немцы в Москве часто ездили с жалобами, так что ничего удивительного. В этот раз причиной стала статья Тухачевского о германском перевооружении. Шуленбург назвал неприемлемым, что высокопоставленный советский чиновник публично в деталях рассказывает о немецких вооружениях. Тухачевский, очевидно, тщательно перепроверил все данные. Посол получил ответ, что если немецкое правительство смущают цифры, то можно опубликовать информацию в прессе. НКИД предлагал такие дела обсуждать более открыто. «Мы знаем, что Гитлер держится другого метода и предпочитает за нашей спиной говорить с англичанами об опасности, которую якобы представляет для Германии и для всей Европы наша Красная Армия, о наших агрессивных замыслах и т. п.», — не сдержался Литвинов. «Это дело вкуса, — продолжал он. — Мы предпочитаем не скрывать того, что мы думаем о политике Германии»[939].

В Париже царили волнение, озлобленность и отсутствие уверенности в завтрашнем дне. 6 апреля состоялось заседание Совета министров. По словам Эррио, Лаваль заявил, что будет иметь дело с Советами только ради того, чтобы поддержать Малую Антанту или предотвратить заключение германо-российского соглашения. Для французов это была нижняя планка в поддержании идеи укрепления франко-советских отношений. Любопытно, что при этом Лаваль выступал за франко-германское соглашение. «Но в целом — и он это признает, — отметил Эррио, — он опасается выступления большевистской армии против французских войск»[940]. Антикоммунизм был смертельной страстью Лаваля.

Зыбучие пески французской политики

Советское посольство исправно информировало НКИД о переменчивом, как зыбучие пески, французском общественном мнении. Советский Союз держал связь с французской прессой через Владимира Соколина. «За последние дни, — докладывал тот, — близкая правительству печать все ярче отражала нежелание Лаваля ангажироваться в дела Восточного пакта, до полного исчерпания других возможностей. Из упомянутой печати и устных высказываний близких Лавалю людей явствуют следующие настроения Лаваля: он, разумеется, предпочитает широкий пакт, с участием Германии». Лаваль рассчитывал на «инициативу англичан» и собирался созвать большую конференцию с участием немцев, итогом которой может стать заключение генерального пакта о консультациях, ненападении и неоказании поддержки агрессору. Такое развитие событий Литвинов собирался предотвратить. Соколин поделился запоздалым наблюдением, что Лаваль пришел в настоящее бешенство. «Раздражение Лаваля при упоминании о Восточном пакте, о позиции СССР, о необходимости принять решение чрезвычайно велико». И это не должно удивлять читателей, поскольку Потемкин и Литвинов при каждом удобном случае твердили Лавалю о недопустимости дальнейшего промедления. Политика «малых шагов» и задержек, которой придерживался Лаваль, какое-то время устраивала, но теперь Литвинов хотел положить ей конец.

В отчетах, направляемых в Москву, информация соседствует с дезинформацией, и порой там содержались весьма странные вещи. Вот что сообщил Соколин: «Из масонского источника под “большим секретом” сообщают, что представители генштаба в “Великом Востоке” говорят о превентивной войне в июне 1935 года как о принятом решении. Затруднения и возражения против Восточного пакта муссируются для маскировки. Франция втайне от нас и от своих союзников внезапно откроет военные действия в уверенности, что союзники охотно помогут ей, после начала войны».

Отражало ли данное сообщение взгляды каких-либо французских руководителей? Верховного командования — точно нет. Позже масон — информатор Соколина — сообщил, будто Генштаб не верит в эффективность поддержки в рамках франко-советского пакта, но, затягивая переговоры с советской стороной, намерен попробовать договориться с немцами. Словом, извечный французский кошмар и дилемма. Масон утверждал, что, если рассчитывать на помощь СССР, нужно действовать сейчас.

Соколин не был легковерным человеком и возразил своему масонскому информатору (по всей вероятности, офицеру французской армии), что все это звучит как несусветная фантазия. Тот настаивал, что информация проверенная, что ради дружбы с Соколиным он раскрыл ему важную государственную тайну, к которой не стоит относиться легкомысленно.

Соколин попросил разъяснений, но масон лишь сказал, что «Генштаб не может отвечать за целостность Франции, если война будет отсрочена хотя бы на год».

Пьер Лаваль

Эту запись в рабочем дневнике Соколин завершил любопытным портретом Лаваля: «Типичный французский крестьянин. Весел, склонен к откровенности, которой сам боится; в разгаре разговора может вдруг замкнуться. Крайне издевательски относится к внешним атрибутам власти, но обижается, если не воздают положенного минимума почтения ему самому. Не любит военных всех стран.

Убежден, что Красная Армия как наступательная сила “не существует”. Он повторяет это окружающим. “Меня интересует только их авиация, — говорит он, — и то, говорят, что у них бьют материальную часть больше, чем в других армиях”.

Он очень не любит англичан и терпеть не может американцев. Он любит “уютных” людей, простых, “задушевных” до известной степени. Крайне чувствителен к вниманию, оказываемому его дочери, с которой он не расстается. (Есть сплетни о ее связи с [Жаком] Дорио и с родным отцом.)

Считает, что он лучше любого французского министра может нас понять, ибо он из подлинных крестьян, был бедняком, прошел социалистическую школу. Бывает демагогически циничен, но также умиляется при воспоминании о борьбе французских рабочих за республику. Очень скуп и жаден. Умеет быть очаровательными, в особенности с рабочими»[941].

Мало кто удостоил Лаваля столь детального портрета, как Соколин. Лаваль родился в 1883 году в Шательдоне, строго к западу от Лиона и к югу от Виши. Его отец, среди прочего, владел кафе и гостиницей. Юный Лаваль сам зарабатывал себе на учебу: иногда официантом в кафе у своего отца, иногда преподавал в лицеях в окрестностях Лиона. За бакалаврской степенью он отправился в Париж, затем в Лион — за лицензиатом по зоологии, после чего вернулся в столицу изучать право. В 1909 году он женился, у пары вскоре родилась дочь Жозе. Он стал адвокатом и защищал членов профсоюза, у которых возникали проблемы с законом. С фотографии, датированной 1913 годом, на нас смотрит привлекательный, наивного вида молодой человек с роскошными, зачесанными набок волосами, гладко выбритый, если не считать не слишком пышных усов. В 1914 году он победил на выборах и прошел в Палату депутатов от партии социалистов. Социалистом в полной мере, по его собственному признанию, он не был, и в 1922 году он не стал продлевать членскую карточку. В следующем году он стал мэром Обервилье. Он зарабатывал на жизнь юридической практикой, но параллельно занялся бизнесом и обрел репутацию довольно сомнительного дельца с еще более сомнительными связями в деловых и финансовых кругах. В итоге он приобрел газету в Пюи-де-Дом, которая также стала для него источником дохода.

Лаваль, несомненно, был нечист на руку, но не более, чем остальные люди его поколения, сколотившие состояния во времена «Республики приятелей». Как читатель, наверно, помнит, в это время кристально честные люди имели связи с людьми просто честными, те — с людьми нечистоплотными, а те, в свою очередь, с отъявленными мошенниками. В данном пантеоне сомнительных граждан Лаваль еще сильнее уходил в тень. Можно сказать, что и в политике, и в бизнесе он был человеком без каких-либо принципов, за исключением разве что двух: жажды наживы и ненависти к французским коммунистам, которые были для него в Обервилье настоящей занозой. Его политический компас показывал в направлении Берлина, а все контакты с советской стороной были продиктованы исключительно левоцентристами в диапазоне от Эррио до коммунистов, а также Малой Антантой. Он, как уже видели читатели, часто говорил одно, а делал другое. Короче, для Советского Союза он бы фигурой ненадежной, хотя Литвинов и Потемкин и пытались с ним работать.

Демарш Титулеску

В тот же день, когда Соколин составил свой словесный портрет Лаваля, Титулеску прибыл с визитом в советское посольство в Париже. Он встретился с Потемкиным, вручил ему письмо и передал для Литвинова письмо на французском языке. Потемкин счел, что дело срочное, и распорядился отправить письмо в Москву дипкурьером. НКИД выполнил перевод письма на русский и отправил Сталину. «Я считаю, что необходимость подписания соглашения о взаимной помощи между Францией и СССР более настоятельна, чем когда-либо, — писал Титулеску. — Неподписание этого соглашения в короткий срок обозначало бы новый триумф для политики г[осподина] Гитлера. Этот последний ввел обязательную военную службу, и тремя великими державами не принято никакой серьезной меры против этой репудиации[942] Версальского договора. Германская дерзость получила тем самым поощрение, все последствия которого еще не могут быть предусмотрены в настоящий момент». Титулеску продолжил, что Гитлер открыто выступил против Восточного пакта, и если ему удастся сорвать франко-советское соглашение, то дерзость немцев не будет знать границ. Это будет означать не только угрозу миру, но и резкий рост нацистского влияния в Центральной и Восточной Европе. В странах Малой и Балканской Антант на смену миру и стабильности придет «крайне опасная политическая неустойчивость». Советское правительство, конечно, имеет полное право отстраниться, но если оно и дальше будет вести свою линию, не проявляя гибкость, оно подорвет общие интересы.

Титулеску предостерегал, что ситуация во французских правящих кругах такова, что любой неверный шаг будет играть на руку противникам франко-советского соглашения, стремящимся к его срыву. На кону были большие интересы, и в этих интересах было принять текущую ситуацию такой, какая она есть, а не такой, какой могла бы быть. Французское правительство сделало предложение — советское должно дать оперативный ответ и предложить свои коррективы. Лучше не давать Лавалю повода передумать. Необходим срочный ответ с предложением корректив в преддверии подготовки переговоров Лаваля и Литвинова 15 апреля в Женеве. Любое промедление — риск.

Титулеску, в свою очередь, предложил от себя две правки к французскому проекту: он предлагал прописать в тексте отказ от принципа единогласия в Лиге Наций и автоматическое вступление в силу обязательств договора в случае вопиющей агрессии. Подписание франко-советского соглашения должно состояться раньше подписания всякого рода коллективных соглашений о безопасности. Обсуждение проектов более масштабных договоренностей до заключения франко-советского соглашения сейчас будет выглядеть как затягивание или как саботаж. В конце письма Титулеску предложил встретиться с Литвиновым в Женеве в середине апреля[943]. Титулеску, по сути, ломился в открытую дверь, однако та оперативность, с которой в советском посольстве и затем в НКИД дали ход записке Титулеску, говорит о крайне серьезном к ней отношении.

За день до того, как Титулеску оставил свое послание в советском посольстве, Потемкин виделся с Лавалем и передал указания Литвинова из телеграммы от 2 апреля. Потемкин передал сообщение «с особой твердостью». Лаваль в ответ привычно изложил возражения и выразил озабоченность. Правда, он допускал, что в текст оригинального французского предложения могут быть внесены коррективы, и предложил, чтобы Потемкин поработал над правками вместе с Леже. Потемкин ответил, что, поскольку Восточный пакт пока официально не похоронен, его не уполномочили обсуждать какие-либо инициативы вне его. Лаваля, который собирался в Стрезу на встречу с британским и итальянским коллегами, Потемкин предупредил, что малейшая неосмотрительность может привести к обрушению «фронта государств», призванного охранять мир в Европе. Лаваль кивком дал понять, что согласен[944].

Рекомендации Литвинова

События развивались быстро. 7 апреля Литвинов отправил еще одну справку для Сталина. «Противники Восточного пакта усилили свою активность за последние дни, сделав исходным пунктом своего нового наступления на пакт окончательный отказ Германии и Польши от взаимной помощи. Мне кажется, что пакт уже по крайней мере на 75 % сорван». У Литвинова после контактов с итальянским послом Бернардо Аттолико создалось впечатление, что Муссолини объединился с Польшей против Восточного пакта. После визита в Берлин Саймон начал продвигать идею более универсального соглашения по безопасности с единственной целью — «торпедировать» всякое дальнейшее обсуждение Восточного пакта. Муссолини полагал, что, продвигая идеи Саймона, он сможет отделить Польшу от Германии. На самом деле новые предложения имели немного шансов на успех, но, поскольку на их обсуждение должен был уйти не один месяц, это заставляло отложить в сторону Восточный пакт и таким образом служило достижению первоначальной цели. Литвинов отметил, что Муссолини в Стрезе фактически попытается поставить крест на Восточном пакте, и никому при этом будет невдомек, что он сделал.

Так что же делать? «Если мы придаем по-прежнему значение соглашению с Францией о взаимной помощи, — писал Литвинов, — то мы должны действовать немедленно, предприняв соответствующий нажим на французское правительство». Давление такого рода могло быть оказано в виде официального уведомления, сродни тому, что предложил Литвинов в середине февраля, когда было решено смягчить курс. По сути, Литвинов предложил прямо спросить у французского правительства, придерживается ли оно еще подхода Поль-Бонкура и Барту, то есть подхода, предусматривающего соглашение о взаимопомощи с СССР, Чехословакией и странами Балтии. В крайнем случае, без участия Прибалтийских стран в пактах о ненападении. Он также предложил оповестить британского и итальянского послов о неприятии Советским Союзом отказа от конкретных предложений по коллективной безопасности ради бессмысленного обсуждения пространных и неэффективных комбинаций. «Так как нам терять больше нечего, — добавил Литвинов, — то нужно отдельно обсудить также, не следует ли уже теперь в разговорах с Лавалем изъявить готовность вернуть ему и нам свободу действий в отмену Женевского протокола [от декабря 1934 года. — М. К.]». Эта позиция должна получить освещение в прессе[945]. НКИД подготовил проект заявления для Лаваля в духе предложений Литвинова Сталину. Литвиновские рекомендации Сталину из этого текста были удалены, и Потемкин вручил его Лавалю 9 апреля[946]. Нетрудно понять почему. По сути, Литвинов писал Сталину, что СССР никому не может доверять — ни Саймону, ни Муссолини, ни, конечно же, Лавалю, и в наименьшей степени доверия заслуживают Польша и Германия. Ситуация была безвыходная, но, если признать ее безвыходной, то придется отказаться от коллективной безопасности и взаимопомощи, чего Сталин пока делать не желал.

В среднем в 1930-е годы встречи Литвинова со Сталиным проходили раз в две недели. В данный период нарком виделся со Сталиным по 3–4 раза в неделю. С 7–9 апреля — каждый день. 9 апреля Политбюро издало новые директивы, вновь заняв позицию более мягкую, чем предлагал Литвинов. Были одобрены поправки к проекту французского МИД, который был представлен Потемкину 30 марта. Ключевые коррективы касались положения о немедленном оказании помощи в случае неоспоримой агрессии до того, как начнет действовать Лига Наций, а также принятия предложений Титулеску относительно внесения правок в текст французского проекта, с формальными аргументами об интерпретации Устава Лиги[947].

Финал

10 апреля Литвинов отбыл в Женеву, предварительно отправив свежие директивы Политбюро Потемкину[948]. Все было готово к встрече с Лавалем, которая должна была состояться пять дней спустя. Теперь была очередь Литвинова встретиться лицом к лицу к месье Зигзагом. Потемкин тем временем продолжал действовать в Париже. 9 апреля Лаваль согласился на совместное коммюнике, в котором говорилось, что Франция и СССР договорились заключить двусторонний пакт не позднее 1 мая. На следующий день Потемкин отправил телеграмму Литвинову о том, что встреча с Лавалем прошла не очень хорошо. Хотя Лаваль и подтвердил свою приверженность курсу Бонкура — Барту, он всячески затягивал дело с «джентльменским соглашением», которое позволило бы продвинуться вперед в обсуждении предложений по Восточному пакту, выдвинутых Литвиновым Франции 2 апреля. Лаваль ответил, что не хочет рисковать, раздражая коллег из Великобритании и Италии до встречи с ними в Стрезе. Этот ответ Потемкина не устроил[949].

На официальном завтраке на набережной Орсе, где присутствовал Титулеску и министры Малой и Балканской Антант, Лаваль выступил с речью, в которой поклялся в верности союзникам и пообещал защищать их интересы. Присутствовал и Мандель. Был ли он прислан министрами-единомышленниками, чтобы присматривать за Лавалем? Очень может быть. Лаваль ударился в разглагольствования об «элегантности французской политики». «Чтобы внести ясность в положение, — докладывал не без издевки Потемкин, — я ответил ему [Лавалю] по всем пунктам». Как обычно, стояла задача поймать Лаваля на слове. Потемкин во всеуслышание заявил, что «кое-кто во Франции посмел утверждать, что СССР пытается навязывать переговоры силой», заявляя, будто Франция менее заинтересована в пакте о взаимопомощи, чем СССР, бросая тень на советскую власть, высказывая мнение, будто Франция, вступив в сотрудничество с Москвой, принесла себя в жертву. «Сами французы предложили нам пакт, — сказал он, — и они уговорили нас войти в Лигу Наций, дабы скорее его заключить». Все это было правдой. Затем Потемкин нанес удар: он упомянул Женевский протокол — соглашение, заключенное с целью не обманывать друг друга, и заметил, что французы неоднократно нарушали обязательства. В этом что, состояла «элегантность» политики Лаваля? Элегантно воткнуть нож в спину? У присутствовавших на встрече министров, вероятно, разом перехватило дыхание. Мандель точно встревожился. И решающий свой удар Потемкин нанес, заметив, что Лаваль отверг свое «джентльменское соглашение», предложенное днем ранее. По словам Потемкина, присутствовавшие на встрече его коллеги с ним согласились. «Дело завершилось торжественным заявлением Лаваля», что франко-советский пакт будет заключен к 1 мая и ничего «постыдного» в Стрезе не случится. Лаваль прямо заявил, что «либо он уйдет из правительства, либо доведет дело пакта до конца». В этот момент в разговор вмешался Титулеску, он подчеркнул важность франко-советского пакта. Это был очень грамотный дипломатический шаг, он разрядил обстановку. «Сцена закончилась тостами и излияниями, — замечает Потемкин, — весьма напоминавшими деревенский свадебный сговор». Потемкина трудно обвинить в отсутствии желчного юмора. «Лаваль был весь в поту, жена его упрашивала меня верить “этому человеку”, который окончательно де связывает свою судьбу с нами»[950]. Согласно источникам Соколина, Лаваль собирался «нейтрализовать» Титулеску, яростно поддерживавшего Восточный пакт. «Не надо в Мск [Москву] сообщать о пресловутых колебаниях Лаваля, — очевидно, эта фраза принадлежала Лавалю и была адресована Табуи. — Нужно изображать дело так, что если еще немножко поднажать и немножко уступить, то дело вот-вот выгорит».

Неосторожные замечания Лаваля очень быстро стали достоянием общественности. В Париже, где пресса была падка на скандалы, журналисты отнюдь не были стеснены приличиями. Соколин писал: «Нахальная манера Лаваля представлять дело с Восточным пактом как уступку нам, как одолжение, распространяется через близких ему журналистов на более широкие круги общественности и “друзья” уговаривают нас не настаивать на невозможном, а примириться с тем, что Франция “дает”». Соколин также слышал следующее о завтраке Лаваля на набережной Орсе: «В связи с “обещанием” Лаваля, данным им на завтраке 9.04, в присутствии полпреда и представителей Малой и Балканской Антант, “подписать” [пакт. — Ред.] до 1 мая, журналисты, гавасовцы[951] и дружественные СССР деятели ставят два вопроса: является ли апрельское обещание Лаваля более серьезным, чем его январское заявление в Женеве и что он собственно обязуется подписать до 1 мая, ибо возможна такая тактика: он предложит совершенно неудовлетворительный текст, мы его отвергнем, и он скажет, что не он виноват, а мы виноваты, если к 1 мая ничего не вышло»[952].

Лаваль был хитер и, вполне возможно, устроил это нарочно. Стратегия была рискованная, поскольку в Совете министров, а также среди союзников Франции в Центральной Европе и среди Дунайских стран Восточный пакт все еще пользовался поддержкой. Затем в переговорах наступило своего рода затишье: Лаваль уехал в Стрезу, а Литвинов — в Женеву. Пока Литвинов ждал Лаваля в Женеве, он сообщил о многочисленных слухах по поводу предложений о франко-советском соглашении от 2 апреля. «Меня предостерегают, — телеграфировал он в Москву, — против новых интриг, пущенных в ход Польшей для срыва соглашения. Она нажала все кнопки в Париже, чтобы воздействовать на франц[узское] пра[вительство], но Лаваль все-таки заявляет, что он теперь связан джентльменским соглашением». И это было неудивительно. Очевидно, что и британцы в Стрезе работали над подрывом франко-советских переговоров. «Таково же мнение только что посетившего меня Бенеша», — добавил Литвинов[953]. Таким образом, визит Идена в Москву уже по ряду признаков смотрелся как шоу.

Британцы и поляки не единственные пытались сорвать франко-советский пакт. Служащие во французском МИД готовили отказ на отредактированный Литвиновым вариант пакта, который он представил французам в Женеве утром 15 апреля, в преддверии встречи с Лавалем, намеченной днем позже. «Завтра он будет занесен в черный список», — отметил замглавы французской миссии в Женеве Рене Массильи[954].

Утром 16 апреля до окончания указанного срока (1 мая) оставалось всего 14 дней. В тот день, а также на следующий Литвинов и Лаваль пытались прийти к соглашению. Лаваль отверг советское требование о немедленном, автоматическом предоставлении помощи. Все должно быть завязано на Устав и процедуры Лиги Наций. 18 апреля Литвинов сообщил в Москву, что он и Лаваль согласовали текст. Литвинов был не слишком доволен:

«Он [Лаваль] был туг на уступки ссылаясь на то, что предложение, сделанное им раньше Потемкину, является пределом, дальше которого Совет министров ему идти не разрешил. Всем своим поведением и разговором он подчеркивал свое полное равнодушие к пакту, которое стало у него еще заметнее после Стрезы, укрепившей солидарность Франции как с Англией, так и с Италией. Он говорил друзьям, что считает себя в отношении нашего пакта подгоняемой собакой».

Лаваль пошел на небольшие уступки по поводу оказания взаимопомощи без обязательного согласия Лиги Наций, а также по ряду поправок к формулировкам. Он отверг идею немедленного оказания помощи до решения Лиги, а также определение агрессора. Французы опасались, что Германия воспримет пакт как вызов Локарнским соглашениям и денонсирует их. Лаваль также был против гарантий странам Балтии. Договор о взаимопомощи должен начать действовать только в случае непосредственного нападения Германии на Францию или СССР. Литвинов считал пакт в нынешней редакции «проблематичным» из-за обязательств французов в рамках Локарно и участия Лиги Наций, а с советской стороны из-за отсутствия у СССР общей границы с Германией. При этом пакт имел большое политическое значение, поскольку помог бы сдержать агрессию Германии, Польши и Японии. По словам Литвинова, он также помогал предотвратить — вопреки позиции французов — установление тесных связей между Францией и Германией. «Надо учитывать также, — отметил Литвинов, — отрицательный эффект отказа от пакта после всех этих многомесячных переговоров». Это соответствовало точке зрения Титулеску. Сделав несколько процедурных замечаний, Литвинов сообщил: подписывать или не подписывать пакт, теперь будет решать Политбюро[955]. Политбюро ответило на запрос инструкций от Литвинова и приказало возвращаться в Москву. «Текст договора с протоколом можем утвердить после личной беседы с Вами, так как нет возможности согласовать по телеграфу такой важный документ»[956].

На следующий день, 19 апреля, в Париже было совещание Совета министров. По данным Эррио, военный министр Луи Морен был не слишком высокого мнения о боеспособности Красной армии и боялся распространения идей большевизма среди французских войск… А вот министр-консерватор без портфеля Луи Марен, в отличие от Морена, пакт одобрил и даже попросил о военных соглашениях[957]. В итоге в проекте пакта не упоминалось о переговорах на уровне генштабов. Несмотря на прохладное отношение военного министра Морена, в ведомстве царили разные мнения. В одном отчете, приложенном к записке от 8 апреля, за подписью Морена положительно оценивается перспектива помощи от РККА в различных формах в случае войны. Поднимался также вопрос прохода Красной армии через территории различных восточноевропейских стран, рассматривались различные сценарии. Если коротко, то документ отражает объективный и позитивный взгляд на возможность советской поддержки в случае войны[958]. И всего две недели спустя, в другом отчете от 24 апреля, РККА и идея «союза с русскими» оцениваются скорее негативно. Например, отмечается, что франко-советский пакт свяжет Францию обязательствами «перед правительством, которое предало нас в разгар войны, разорило наших мелких инвесторов, и доктрина которого состоит в разрушении наших институтов, прежде всего института военного»[959]. И с чего это Военному министерству беспокоиться о мелких инвесторах?..

Предательство на набережной Орсе

Пока Литвинов в Женеве ожидал инструкций из Москвы, Потемкин 19 апреля возвратился в Париж. «Я виделся с Эррио, которому сообщил, что мы не удовлетворены результатами переговоров о нашем пакте и лишь потому просим разрешения советского правительства подписать выработанный в Женеве проект, что не хотим срыва соглашения и создания неблагоприятного международного резонанса». В своем ответе Эррио пообещал как можно скорее добиться одобрения проекта пакта. Потемкин договорился с Лавалем о встрече с Леже по поводу окончательной редакции пакта, который в Женеве согласовали Лаваль и Литвинов. А далее возникла загвоздка. Потемкин тут же уведомил свое руководство, что текст проекта претерпел значительные изменения: их в Париже внесли Леже и юрист МИД Жюль Бадеван. В новых формулировках реализация взаимопомощи даже в случае внезапного нападения была завязана на одобрении Лиги Наций. Потемкин считал, что вносить правки в текст, уже одобренный Лавалем и Литвиновым в Женеве, недопустимо. И это очевидный факт. На это Потемкин указал Леже, который пытался торговаться за исключение из проекта документа слова «немедленно». Другими словами, Леже не оставил попыток ослабить тему взаимопомощи в формулировках пакта. Потемкин позвонил в Женеву Литвинову, который настаивал на том, чтобы использовались уже согласованные формулировки. Затем Лаваль сообщил, что Совет министров одобрил текст с учетом правок Леже и Бадевана и уполномочил его на подписание. Потемкин ответил, что это произойдет не раньше, чем будут улажены разногласия вокруг правок, внесенных французами в одностороннем порядке. Лаваль запротестовал, что проект уже утвержден, и сейчас уже нельзя изменить его текст.

Так или иначе разногласия были связаны с формулировками. Потемкин снова позвонил Литвинову, который уполномочил его передать Лавалю, что нарком «удивлен» французскими методами ведения переговоров и что в уже согласованный текст нельзя вносить никаких изменений. В Москве проект уже породил массу недовольства; без сомнения, он изрядно усугублял ситуацию. «При таких условиях Литвинов вызжает обратно в Москву и предлагает Лавалю, если он желает выполнить свои обязательства… в кратчайший срок приехать туда же для подписания договора». Потемкин передал это сообщение Лавалю — тот, с его слов, был встревожен и попросил его еще раз приехать в МИД[960]. Читатели, конечно же, понимают причину тревоги Лаваля. Происходящее начинало походить на несмешной фарс. Покойный Довгалевский говорил: даже при наличии стенографистов нельзя ждать, что французы будут уважать тексты соглашений. Здесь был именно такой случай. Но на этом фарс не закончился: впереди рассказ Потемкина о том, как он съездил на набережную Орсе.

Лаваль принял Потемкина в присутствии Леже. «Он [Лаваль] был явно растерян, — писал Потемкин — пытался убедить меня, что ничего неприемлемого для нас в измененной редакции протокола нет, беспомощно оглядывался на Леже, который также был в подавленном состоянии». Лаваль осведомился, приедет ли Литвинов из Женевы в Париж, очевидно, надеясь, что с ним он сможет договориться. На самом деле Литвинов уже выехал в Москву, и Парижу приходилось менять планы. Возникла неловкость, поскольку в связи с отъездом Литвинова пришлось отменить запланированный официальный обед. Конечно, все мысли Лаваля были о том, что он скажет прессе, которая ждала новостей о заключении пакта. Условились сообщить, что в ближайшие несколько дней ожидается пауза, после чего пакт будет парафирован в Париже и подписан в Москве.

Как записал Потемкин, от Лаваля он отправился к Эррио и тот, выслушав его рассказ, воскликнул: «Катастрофа!» Читатели понимают, почему Леже и Бадеван отредактировали уже согласованный текст и затем пытались поставить Потемкина перед фактом. «Он [Эррио] заявил, что Совет министров не был информирован Лавалем о деталях переговоров. Пакт был доложен в основных чертах и одобрен единодушно». Пока Потемкин и Эррио разговаривали, Эррио поступил звонок от Леже с просьбой прибыть в МИД. Эррио попрощался с Потемкиным, «обещал уладить дело до вечера и бранил Лаваля, допустившего “бестактность” и наносящего величайший вред Франции своей “вульгарной политикой”». Часом позже, как рассказывает Потемкин, Эррио вернулся и встретился с ним в посольстве. Эррио был только что от Лаваля, который велел ему «исправить то, что произошло», пока пресса не раздула огромный скандал. Эррио привез с собой новую версию текста, им составленную, и пообещал пойти с ней в правительство. Он прочитал текст Потемкину, тот переписал его для того, чтобы отправить телеграммой в Москву. Текст не сильно улучшился, но от Потемкина комментария не последовало (он высказался позже, в длинной депеше Крестинскому). Эррио попросил Потемкина немедленно телефонировать Литвинову заверения в искренности французского правительства и его желании провести переговоры как можно скорее. Он даже желал говорить с наркомом лично. В итоге Эррио успокоился и, как только Потемкин заказал звонок в Москву, откланялся. Потемкин вкратце переговорил с Крестинским — тот заверил, что, когда Литвинов вернулся в Москву, папка была направлена на рассмотрение в правительство, то есть в Политбюро. Потемкин также отметил, что французская печать, включая правую, выражает озабоченность в связи с тем, что Литвинов не приедет в Париж. В правительственных кругах говорили, что ничего необычного не происходит. Посольство всеми силами старалось избегать конкретики и сообщало лишь, что советское правительство сейчас рассматривает женевский вариант текста и, получив отчет Литвинова, будет принимать решение[961].

Через свои связи в НКИД Альфан узнал о скандале в Париже. Лаваль утверждал, что имело место лишь разночтение в формулировках договора, однако Альфан заподозрил, что все гораздо серьезнее. От него не скрылось возмущение советской стороны, и он предупредил Париж о том, что Сталин может прервать переговоры[962]. Потемкин подтвердил наблюдение Альфана более подробной депешей. Когда Лаваль впервые встретился с Потемкиным 19 апреля, он поначалу не поверил, что Литвинов уехал из Женевы и отправился в Москву. Когда же Потемкин заверил его в этом, Лаваль начал тщетно пытаться убедить собеседника, что возникшие разногласия связаны исключительно с формулировками в документе. По мере того, как Лаваль осознавал потенциальные последствия отъезда Литвинова, ему становилось все больше не по себе. Потемкин отвечал, что возмущение вызывают не формулировки, а поведение Леже и Бадевана. Лаваль пытался стоять на своем, но Потемкин лишь пожал плечами и ответил, что Литвинов доложит обо всем правительству, и тогда будут готовы новые инструкции.

Сдержанное поведение французской прессы, о котором Потемкин изначально сообщал в телеграмме, продлилось недолго. Ряд газет объяснил отказ Литвинова приезжать в Париж капризом, придирчивостью и завышенными требованиями. Такая оценка была явно кем-то продиктована и не могла быть оставлена без ответа. Высказались Пертинакс, Табуи и даже лидер социалистов Леон Блюм. По-настоящему же Потемкина беспокоили нападки на Лаваля в ежедневной коммунистической газете «Юманите», где его окрестили «первым пособником Гитлера» и «Лаваль — война» («Laval-la guerre»). Конечно, подобные обвинения выглядели бы абсолютно оправданными после 1940–1941 годов, но в 1935 году пока еще нет. Лаваль болезненно отреагировал на эти нападки и собирался в ходе своей предвыборной кампании в Обервилье ответить разгромным антикоминтерновским плакатом. В прошлом, и это Потемкин прекрасно знал, подобные противостояния выливались в целые антикоммунистические кампании в печати; одна из них в 1927 году привела в конечном счете к отзыву советского полпреда. «Накануне возобновления наших переговоров о пакте, — заметил Потемкин, — едва ли можно признать уместной всю эту страстную полемику, связанную с вопросом о франко-советском пакте, в особенности когда она становится достоянием улицы и при том возбуждает догадки об активной причастности к ней советского полпредства». Обстановка грозила выйти из-под контроля в Обервилье, затем в Париже, а потом и во всей Франции[963].

Читателям, возможно, интересно, вел ли французский МИД стенограммы бесед Потемкина с Лавалем. Судя по всему, нет. Даже если такие записи и существовали, то вряд ли они столь же вопиюще, как записи советского полпреда, обнажили двуличность французского МИД. Эррио также не вел запись своих бесед с Потемкиным. Очевидно, он взвалил на себя задачу спасти пакт о взаимопомощи, пусть даже в исковерканном варианте. Немудрено, что Лаваля Эррио раздражал.

Телеграммы Потемкина произвели в Москве очень дурное впечатление. Поведение Лаваля и его «клерков» Леже и Бадевана напоминало, по крайней мере по рассказам Потемкина, американскую комедию пощечин, однако в Москве Сталину и его ближайшим соратникам было не до смеха. 20 апреля Политбюро вновь провело собрание и выпустило новую директиву для Потемкина: «Советуем не слишком ангажироваться на счет соглашения с французами и не забегать вперед, чтобы потом не получился у вас конфуз, если проект договора не будет одобрен в Москве.

Второй раз предупреждаем Вас не забегать вперед и не создавать тем самым иллюзии о том, что будто бы мы больше нуждаемся в пакте, чем французы. Мы не так слабы, как предполагают некоторые». На следующий день ТАСС опубликовал краткое коммюнике, предложенное Сталиным и одобренное Политбюро: «Переговоры между т[оварищем] Литвиновым и Лавалем временно приостановлены. Тов[арищ] Литвинов вызван в Москву для доклада Совету народных комиссаров»[964]. Неудивительно, что Лаваль отчасти пошел на попятный, поскольку в случае провала переговоров он был бы вынужден подать в отставку. А еще он никогда не забывал о выборах в Обервилье.

22 апреля Литвинов вернулся в Москву и этот день, а также следующий провел в кабинете у Сталина, где также присутствовал Крестинский. Разговор продолжался около трех часов. В двух предыдущих случаях Сталин успокаивал Литвинова насчет французов, теперь же Литвинову приходилось унимать гнев вождя. 23 апреля нарком отправил Сталину и узкому кругу Политбюро справку о том, как следует поправить формулировки в проекте соглашения, подпорченного Леже и Бадеваном. Эти правки были согласованы на встрече днем ранее[965]. Литвинов также представил справку, в которой обосновал необходимость принятия проекта документа. Да простят мне читатели, я позволю себе несколько углубиться в детали, поскольку наблюдения Литвинова представляют большой интерес. «Вызов в Москву я считаю правильным, и он соответствовал моим собственным желаниям, — начал Литвинов. — Объясняется это, может быть, скорее моими субъективными ощущениями: мне сильно не хотелось ехать в Париж, а кроме того, я был взбешен попытками со стороны французов изменить тексты, казавшиеся согласованными».

Французы проявили вероломство. Читатель помнит, что сотрудники французского МИД, особенно Леже и Баржетон, всегда были против двустороннего соглашения о взаимопомощи. Они саботировали шаги Поль-Бонкура в данном направлении, и, поскольку нынешний кабинет был на пороге провала, им это вполне могло сойти с рук. Сегодня они работали на Лаваля и под его непосредственным руководством. Править уже согласованный текст значило проявить неуважение к советским дипломатам, отнестись к ним как к непрофессионалам, которых можно в последний момент «надуть» — это излюбленное слово Сталина. В опасные времена союзникам необходимо доверие друг к другу. Могли ли советские дипломаты доверять французам? Ответ очевиден. Однако в 1935 году у советской стороны не было выбора.

Логика Литвинова

Давайте в таком случае рассмотрим аргументы Литвинова в пользу соглашения с французами. Прежде всего, он утверждал, что советской стороне не нужно добиваться от них дальнейших уступок. «Есть, однако опасность, что многочисленные противники советско-французского пакта попытаются использовать заминку и нажать на все пружины для срыва пакта. К числу внешних противников пакта в порядке наиболее активного противодействия надо отнести Польшу, Германию, Англию и Италию», не слишком довольны и турки — так называемые друзья СССР. Кроме того, были противники пакта и в самой Франции. В Женеве у Литвинова создалось впечатление, что французам пакт не очень-то нужен: «Лицо Лаваля обращено до сих пор к Берлину, и он в душе рад был бы, если бы пакт сорвался без того, чтобы в этом можно было упрекнуть его лично». По словам Лаваля, за искажением текста договора стоял лично Фланден (хотя, возможно, Лаваль таким образом пытался переложить ответственность на вышестоящего, так как Фланден в то время был председателем Совета министров). Так или иначе, Фланден, по мнению Литвинова, мог согласиться лишь на те условия, которые не вызвали бы возражений у британцев.

Конечно же, горячо поддерживал пакт Эррио, однако его влияние на кабинет было ограничено, и в том, что касается текста, он защищал позицию Лаваля, так же как, очевидно, и Мандель. О мнениях других министров ничего не известно. От бывших членов правительства, «защитников» СССР, особой поддержки не последовало. «По мнению наших парижских товарищей, — продолжал Литвинов, — пакт не очень популярен ни среди интеллигенции, ни среди мелкой буржуазии, ни даже среди рабочих (некоммунистически настроенных)». Кроме коммунистов, да и то не всех, идея франко-советского пакта никого не прельщала. Литвинов писал, что советский журналист Илья Эренбург «…рассказывал, что он недавно объезжал северные департаменты Франции, наиболее пострадавшие от мировой войны, и там высказывались рабочими опасения, как бы пакт не ускорил войну с Германией. Говорилось даже, “пусть, де, Германия дерется с Советами, это в худшем случае ослабит Германию”. Больше всего сторонников пакта имеется среди правых».

Думается, что Сталину и первым лицам государства (Молотову, Ворошилову, Кагановичу) читать такое было больно. Однако на этом удручающие наблюдения и выводы Литвинова не закончились. «В общем, [французское. — Ред.] правительство считает себя морально ангажированным, да и само не хотело бы отказаться от пакта, хотя бы для того, чтобы сделать невозможным наше соглашение с Германией, но пакт не должен налагать слишком больших обязательств на Францию. Характерное выражение Лаваля и Леже, часто ими употребляемое: “надо подписать что-нибудь”». Мысли Лаваля всегда были тайно обращены в сторону Германии. Он не собирался намеренно провоцировать немцев и особенно давать им повод денонсировать Локарно. Лаваль был готов принести Восточный пакт в жертву, если бы его заключение оказалось сопряжено с рисками. Однако этого варианта не было у него в планах, поскольку он не видел никаких перспектив соглашения с Германией. «Лучше всего для Лаваля, — писал Литвинов, — было бы тянуть переговоры в надежде, что при помощи Англии Германия сделает Франции какие-нибудь заманчивые предложения. Вот почему мой отъезд в Москву несколько обеспокоил Лаваля». Литвинов не говорит об этом прямо, но понятно, что в случае провала франко-советских переговоров Лаваль начал бы разыгрывать германскую карту.

Литвинов объясняет свою стратегию переговоров с Лавалем. По сути, текст, составленный в Женеве, напоминал то, что Леже ранее предлагал Барту, а также позднее, во время последнего (февральского) визита в Женеву Литвинову:

«Нами было признано желательным внести в эти предложения некоторые поправки. Предлагая эти поправки, я заранее знал, что не все они будут для Франции приемлемы и некоторые из них считал лишь предметом торга. Так, например, французы решительно отвергли автоматическую немедленную помощь и наше определение агрессии. И то и другое противоречит Локарнским соглашениям. Мы добились, однако, согласия на необязательность для решений Совета [Лиги Наций] единогласия, а это чрезвычайно существенно. Лаваль вынужден был согласиться со мной, что требование единогласия Совета делало бы оказание нам помощи более чем проблематичным».

Внесенные французами правки, касавшиеся того факта, что помощь не должна оказываться автоматически, Литвинов оставил без внимания. Но он попытался получить от Лаваля ответы на другие вопросы и предсказуемо вернулся к теме безопасности Прибалтийских государств. Литвинов предложил, что в случае, если СССР начнет на Балтике операцию по отражению немецкой угрозы, должны вступить в силу обязательства Франции перед СССР согласно пакту. Лаваль категорически отверг такое предложение. Далее Литвинов уточнил: если аналогичный случай произойдет на западе и Франция придет на помощь, скажем, Бельгии или будет вынуждена войти в демилитаризованную Рейнскую зону, в этом случае Советский Союз не будет обязан выступать против Германии? Лаваль тут же согласился с такой трактовкой. «Далее я предложил, — излагал Литвинов, — протокол о наибольшем благоприятствовании, т. е. в случае заключения Францией с третьим государством пакта с интерпретацией Устава Лиги в сторону автоматизма эта интерпретация перешла бы и на наш пакт. В Женеве Лаваль и Леже это предложение приняли, а, приехав в Париж, взяли свои слова обратно».

Немыслимо, что Лаваль отказался от литвиновского предложения о советских гарантиях безопасности, затрагивающих восточные границы с Бельгией, Рейнскую демилитаризованную зону и даже Швейцарию. Неужели Прибалтика для Франции была важнее, чем Бельгия? У британцев было возражение только по одному пункту, и, кстати, британский МИД лишь от своего посольства в Москве, через французского посла Альфана, узнал, что, когда французы отказали в гарантиях для стран Балтии, советская сторона «отказалась давать гарантии по Бельгии»[966]. Если говорить о глубинных причинах, французы, как и британцы, боялись потерять балтийский и польский кордоны, защищавшие от советской экспансии на запад. Франко-советский пакт, как было сказано в одном французском отчете, толкал Польшу в объятия Германии; СССР уже не нужно будет запрашивать польское разрешение на проход РККА через территорию страны [967]. Да и Францию уже никто принимать в расчет не будет. На это французское правительство ни в какие времена не могло пойти.

Литвинов завершил свой отчет в Политбюро мыслью о том, что пакт-пустышка все же лучше, чем ничего:

«Я могу лишь повторить уже ранее высказанную точку зрения. Не следует возлагать на пакт серьезных надежд в смысле действительной военной помощи в случае войны. Наша безопасность по-прежнему останется исключительно в руках Красной Армии. Пакт для нас имеет преимущественно политическое значение, уменьшая шансы войны как со стороны Германии, так и Польши, и Японии. Кроме того, пакт может оказаться препятствием осуществлению стремлений Польши к созданию антисоветского блока из Польши, Германии и Франции плюс некоторые другие страны. Если стать на эту точку зрения, то те или иные формулировки статей и протоколов значительно теряют в своем значении»[968].

Аргумент Литвинова о том, что с пактом-пустышкой лучше, чем без всякого пакта, Политбюро приняло. 23 апреля Литвинов направил инструкции Потемкину, где обозначил программу-минимум и программу-максимум при заключении соглашения. Советская сторона все еще добивалась от Франции гарантий для Прибалтики в обмен на равнозначные советские гарантии в отношении Бельгии; если же французы отказываются от Балтии, то советская сторона откажется от Бельгии. Литвинов все еще желал включения в текст пункта о режиме наибольшего благоприятствования, но отвергал формулировки, требовавшие в вопросах взаимопомощи отсылки к «державам Локарно». Он предлагал альтернативные формулировки в тех местах, где прослеживались попытки Франции закрепить свой уход от ответственности. Суть его инструкций Потемкину была в том, чтобы, выдвинув максимум нерешенных вопросов с советской стороны, в итоге решить минимум из них. Это было ближе к пожеланиям французов[969].

С целью уладить оставшиеся разногласия в Париже были возобновлены переговоры. Лаваль в разговорах с Альфаном не вдавался в подробности бесед с Потемкиным и продолжал настаивать, что оставшиеся разногласия связаны исключительно с формулировками[970]. 24 апреля с Альфаном встретился Литвинов, и посол впервые взглянул на ход переговоров с другой стороны, и этот взгляд плохо соответствовал рассказам Лаваля. По словам наркома, у него создалось впечатление, что французское правительство больше не ведет переговоры о «независимом, искреннем сотрудничестве».

Французские переговорщики вышли из соглашения, которое было выгодно советской стороне. Литвинов настаивал на принятии серьезного, внушающего доверие соглашения, которое бы способствовало делу мира, не являлось бы формальным выражением удовлетворения, а давало бы обеим сторонам конкретные преимущества. По словам Альфана, Литвинов выразил озабоченность советской стороны тем, что страны, подписавшие Локарнские соглашения, закрывают глаза на германскую экспансию на востоке. Что мог сказать на это Альфан? Он понятия не имел о том, какая позиция у Сарджента из Центрального департамента британского МИД. На набережной Орсе его не поставили в известность об этих переговорах, при этом он настойчиво повторял, что французское правительство полно желания прийти к соглашению[971].

Саботаж англичан

Таких гарантий Литвинов не принял бы, не получив подтверждения от Потемкина, а этого не произошло. 27 апреля Потемкин срочной телеграммой сообщил, что британский поверенный Рональд Кэмпбелл прибыл на набережную Орсе по указанию Саймона, чтобы выразить обеспокоенность в связи с отсутствием в формулировках пакта отсылок к Лиге Наций. Британский МИД ввели в заблуждение. Кэмпбелл, очевидно, предложил привязать пакт не только к Уставу Лиги, но и к условиям Локарнских соглашений, которые СССР не подписывал. Следуя инструкциям своего МИД, Кэмпбелл переговорил с Лавалем 19 апреля. Это было в самый разгар споров между Потемкиным с одной стороны и Лавалем и Леже с другой. На самом деле Лаваль не сообщил Кэмпбеллу всех детелей происходящего, а попросту обманул его. «Русские создают трудности, поскольку они не удовлетворены тем, что получили», — заявлял Лаваль. «Подвох» на переговорах, как уже понял читатель, был связан с тем, что французы решили подправить уже согласованный текст[972].

Информация советского посольства о попытке саботажа со стороны Великобритании оказалась верной. Сарджент был инициатором указаний для посольства в Париже, одобренных Саймоном и направленных на то, чтобы лишний раз предостеречь французов от выхода за рамки Локарнских соглашений в каких-либо пактах с советской стороной. Ванситтарта, похоже, загнали в угол. Размолвка между Ванситтартом и Сарджентом мешала британскому МИД выступать с внятными заявлениями. Были сплошные метания. Майский слышал о демарше Кэмпбелла и 26 апреля встретился с Ванситтартом, чтобы выяснить, будет ли британское правительство выступать против франко-советского и чешско-советского пактов о взаимопомощи, работа над которыми находилась на завершающей стадии. Майский уверял, что задал вопрос дважды, но оба раза Ванситтарт заявил, что британское правительство не намерено противодействовать пактам, и это «не только его личное мнение, но и мнение правительства». Ванситтарт предупредил, что «очень важно, чтобы пакты были в русле Лиги Наций». Данная загадочная фраза, как он выразился, призвана значительно поспособствовать благосклонному или по крайней мере терпимому отношению к данным пактам в британских политических и журналистских кругах. И ни слова не сказал о Сардженте[973].

«Об этом [английском] демарше, — писал Потемкин, — явно подготовленном самими французами, Леже торжественно сообщил сегодня в моем присутствии Лавалю. В наших сегодняшних переговорах Лаваль все время прятался за англичан и их предупреждение. Сообщаю это, чтобы яснее представить вам атмосферу переговоров»[974]. Леже торжествовал, сообщает Потемкин, поскольку последнее слово должно было быть за британцами. Переговоры теперь были похожи на конкурс, в котором советская сторона всеми правдами и неправдами пыталась заставить французов заключить альянс против смертельного врага, а французы должны были перехитрить советских коллег, как будто пакт им был не нужен, как будто таким образом они делали Советскому Союзу одолжение. Согласно Клерку, британскому послу в Париже, французы, возможно, пойдут на символические уступки, чтобы позволить советской стороне сохранить лицо. Французы «остались в проигрыше», говорил Лаваль так, будто этим хвастался. Ведь «если дойдет до дела, французская помощь будет для России несоизмеримо полезнее, чем российская помощь для Франции»[975]. Весной 1940 года, когда «дошло до дела», Франции вполне мог прийти на помощь мощный союзник в лице СССР. Читатели наверняка задумывались, какая дорога привела Францию к краху в 1940 году и какие на этой дороге были основные вехи… Начать стоит с весны 1935 года, когда Лаваль и Леже с апломбом доказывали, что, подписывая франко-советский пакт, они делают Советскому Союзу огромное одолжение. Помните, что в итоге СССР выдержал проверку войной. Франция нет.

Похоже, что с французской стороны никто не оповестил британцев о том, что Леже и Бадеван исказили уже согласованный текст и что именно эта бесцеремонная выходка, а отнюдь не раздражение Литвинова привела к заминке на последнем этапе и ужесточению советской позиции. Когда посол Клерк пытался прояснить эту загадочную ситуацию, Леже ответил, что отчасти она связана с «восточной манерой торговаться» и советско-германскими «заигрываниями» с торговым соглашением[976]. Леже прекрасно знал, что загвоздку породил он сам, что заигрывание — никакое не заигрывание, как ранее Литвинов велел Потемкину передать французам. Леже не просто избегал правды, в дипломатической практике это не редкость. Он откровенно лгал, а вот это уже встречается не так часто.

Франко-советский пакт

Лаваль и Потемкин смогли, наконец, договориться 30 апреля. Официально они подписали пакт в Париже 2 мая. Покойный Жан-Батист Дюрозель назвал его «шедевром пустословия»[977].

Так оно и было. Литвинов не считал произошедшее триумфом. «В виду неуступчивости Лаваля во время переговоров и употребленных им методов, — писал Литвинов Потемкину — я не мог решиться на излишне “сердечную” телеграмму ему. Чтобы не слишком раздражать его, я счел нужным воздержаться от посылки телеграммы Эррио. Я рад, что Вы вспомнили о нем. Во время пребывания здесь Лаваля я найду случай публично упомянуть Эррио»[978]. Это было бы как наступить на больную мозоль Лавалю, поскольку было известно, какое отвращение у него вызывало участие Эррио.

В то же время Литвинов резко отреагировал на вмешательство британцев, отправив телеграмму Майскому и потребовав объяснений. «Мы имеем сведения и о других способах давления англичан с целью срыва пакта». Он потребовал, чтобы Майский срочно встретился с Ванситтартом[979].

Тем временем в МИД Великобритании…

Ванситтарт еще раз успокоил Майского, добавив, что советская сторона зря так горячится. Он сказал Майскому — «вы слишком подозрительны». «Разумеется, в Англии, — продолжал он, — есть люди, которые хотят и считают возможным заключить соглашение с Германией. Для того, чтобы нужным образом трансформировать британское общественное мнение, все еще необходима большая просветительская работа»[980]. 2 мая Саймон подкрепил позицию Ванситтарта, объявив в Палате общин, что британское правительство находит франко-советский пакт приемлемым[981]. Что ж, засчитаем победу Ванситтарту и поражение Сардженту.

Едва улеглась пыль, Литвинов продолжил разговор с Майским: «Не подлежит сомнению, что демарш английского поверенного в делах в Париже имел целью затруднить переговоры о пакте, и эта цель действительно была достигнута. Французы козыряли этим демаршем в подкрепление своей позиции против наших поправок. Для пояснения должен сообщить, что мы отнюдь не добивались автоматической помощи, а лишь возражали против попыток французов слишком резко подчеркивать отсутствие обязательств автоматической помощи. Но это уже теперь дело прошлое».

Советский полпред В. П. Потемкин в Париже подписывает франко-советский пакт в присутствии министра иностранных дел Франции П. Лаваля и официальных лиц. 2 мая 1935 года. АВПРФ (Москва)

В отношении пакта как такового Литвинов сказал Майскому то же, что писал в своей справке Сталину: «О пакте надо судить не с точки зрения возможных военных действий, а по политическому эффекту, который он произведет, и по той роли, которую он может сыграть в деле удержания агрессоров от авантюр». Если смотреть на вещи в положительном ключе, то, как заметил Литвинов, между царским правительством и Францией не был официально заключен военный союз, был лишь обмен нотами и соглашениями между генеральными штабами. Более того, СССР не имеет общей границы с Германией, что «ставит нас в более выгодное положение по сравнению с Францией»[982].

Заверения, которые Ванситтарт дал Майскому, разозлили Сарджента. Заявление Саймона в Палате общин — победа Ванситтарта — не заставило Сарджента изменить мнение, что Литвинов «посеял панику среди французов и этим воспользовался», заключив «сделку с выгодой для одной стороны»[983]. Конечно же, все было не так. Протокол Сарджента был одним из многих документов, которые он подшил в папку в рамках своей кампании против франко-советского сотрудничества. Он не разделял мнение Литвинова о Гитлере (что тот стремится к войне) и не поддерживал идею неделимости мира. Сарджент полагал, что Восточный пакт или, что еще хуже, двусторонний франко-советский пакт спровоцирует Германию и приведет к разделению Европы между двумя противоборствующими коалициями государств, как это было до 1914 года. Французы почти смогли разглядеть опасность в том виде, в каком ее воспринимал Сарджент, и пора было действовать. Франция хотела избежать «по возможности всеобъемлющего альянса, особенно когда поняла, что появление такого альянса Великобритания воспримет как удар и обиду». Перспективы настолько ужасны, что британскому правительству следует заставить французов изменить политический курс. «У нас тоже есть рычаги влияния на французское правительство, британская поддержка и одобрение все еще значат для Франции очень многое»[984]. И данная оценка совершенно справедлива. Хоть где-то Сарджент оказался прав в своих размышлениях!

Эдуард Бенеш и пакт с Чехословакией

Как только был заключен франко-советский пакт, тотчас встал вопрос о договоре взаимопомощи с Чехословакией. И заинтересованность Чехословакии в улучшении отношении с СССР возникла сразу с приходом в Германии к власти Гитлера. У Чехословакии была протяженная граница с Германией, в Судетской области проживало значительное по численности и нелояльное властям немецкое меньшинство. В апреле 1934 года не только Титулеску хотел переговорить в Женеве со Штейном. Встречи с ним искал и глава МИД Чехословакии Эдуард Бенеш, желая обсудить установление дипломатических отношений. Он очень торопился, так как «время не ждет, обстановка осложняется и опасность со стороны Германии растет».

В Чехословакии, продолжал Бенеш, все понимают, «какую ошибку они сделали, не возобновив отношений с СССР еще несколько лет назад». В Чехословакии опасность должна была ощущаться сильнее, чем во Франции. Германия стремительно перевооружалась. «Время не ждет, — повторял Бенеш. — Вся тактика Германии состоит в том, чтобы поставить перед совершившимся фактом»[985]. Это была правда.

В июне 1934 года Чехословакия присоединилась к числу стран, признавших Советский Союз. Чехословацко-советское сближение происходило по тем же причинам, по которым другие европейские государства начинали смотреть на СССР как на потенциального союзника. От Чехословакии с советской стороной взаимодействовал в основном Бенеш. Литвинов считал его безнадежным мечтателем, слишком много грешившим на ниве оптимизма и из-за этого совершавшим ошибки в суждениях и в политике[986]. Бенеш родился в 1884 году в Австро-Венгерской империи в семье богемского крестьянина. Он получил прекрасное образование: изучал философию, социологию, право. Во время учебы он много лет жил в Париже. Он читал лекции по социологии в Карловом университете в Праге, а затем все изменила Первая мировая война. Он организовал чехословацкое движение за независимость и в итоге в 1915 году был вынужден бежать в Париж. Затем он участвовал в организации Чехословацкого национального совета и Чехословацкого легиона в России для борьбы против Австро-Венгрии. Весной 1918 года Чехословацкий легион, рассредоточенный по Транссибирской магистрали и направлявшийся во Францию через Владивосток, был привлечен к борьбе против нового советского правительства усилиями французских дипломатов. Они передали не менее 15 млн рублей молодым чехословацким офицерам, готовым доказать свою ценность для Франции и ее союзников. Чехословацкие солдаты были эффективны, когда сражались с плохо обученными красногвардейцами. Но при столкновении с более дисциплинированной Красной армией наркома по военным и военно-морским делам Троцкого они показали куда меньшую доблесть. Чехословацкие легионеры бежали на восток и в конечном счете получили возможность вернуться из Сибири домой, откупившись золотом, захваченным у советских властей в Казани войсками адмирала Колчака и переданным под охрану легионеров. То была не слишком славная глава в истории чехословацкого освободительного движения[987]. Сибирское фиаско внесло вклад во враждебность Чехословакии и СССР по отношению друг к другу, существовавшую вплоть до прихода к власти Гитлера, что привело к переоценке ценностей в интересах безопасности.

Полпред СССР в Чехословакии С. С. Александровский. Середина 1930-х годов

В 1935 году Бенеш много общался с советским полпредом в Праге Сергеем Сергеевичем Александровским. Если вам необходимо узнать мнение Бенеша по тому или иному вопросу, можно смело обращаться к докладам Александровского, которые он отправлял довольно часто. Бенеш любил рассказывать, а Александровский детально записывал сказанное. Бенеш недолюбливал Польшу, он говорил, что от поляков всего можно ждать, нужно быть начеку. По его мнению, Польша совершала ту же ошибку, что и в XVIII веке, — вела «политику постоянной вражды и ссоры со всеми своими соседями». К чехословакам она относилась с «глубокой плохо скрываемой враждебностью». В 1919 году в ходе Версальской конференции французская элита, по свидетельству Бенеша, полагала, что Польша может заменить Россию как противовес в Европе. В основании данной идеи лежали два тезиса: что Россия вот уже 50 лет мертва как международный игрок, а Германия еще 30 лет не сможет восстановиться. Поэтому Польша могла претендовать на роль суррогата России. На самом деле, по словам Бенеша, Польша едва ли смогла стать эффективным противовесом Германии или барьером, сдерживающим СССР. Свое дальнейшее существование она могла оправдать лишь как немецкий плацдарм для нападения на СССР.

А вот Советский Союз, по словам Бенеша, возвращался к роли ведущей европейской державы. Ни один вопрос в Европе не мог быть решен без его активного участия или вопреки его воле. Никому не стоило подвергать сомнению роль СССР в поддержании мира в Европе[988]. Римские и Лондонские соглашения не могли гарантировать безопасность Восточной Европе. Бенеш разделял мнение Литвинова о том, что гарантировать мир в Европе непросто, потребуется политика «durchhalten» — немалой выдержки. Бенеш поспешно заявил, что у него нет скепсиса в отношении Франции, однако это не освобождает его от необходимости следить за развитием политической ситуации в Европе. Что касается Великобритании, там общественность не поддержит «прямого и публичного ангажемента в европейских делах». Огромное достижение, что британское правительство согласилось на лондонское коммюнике (в феврале 1935 года). Бенеш защищал Лаваля и заявлял Александровскому, что «только что говорил с ним по телефону». Это было 6 февраля. Бенешу Лаваль дал те же заверения, что и Потемкину, а именно, что он не будет действовать «так сказать за спиной СССР и Чехословакии». Здесь Александровский прервал собеседника, заявив, что «таким заявлениям приходится верить, но вера не исключает сомнений и особенно желания точно знать». Бенеш, конечно же, согласился, повторив, что убежден в необходимости быть бдительным и следить за развитием событий. Он проводил различие между «субъективной искренностью» Франции, то есть Лаваля, и «объективными последствиями», способными привести к изменению прежней «искренности»[989].

Александровский продолжал дискуссии с Бенешем, изложив ему сомнения Литвинова по поводу лондонского коммюнике и британских попыток увести французов в сторону от Восточного пакта, невзирая на мнение Ванситтарта. Бенеш разделял тревогу Литвинова. Он, похоже, считал, что британцы не возражают против позиции Франции по Восточному пакту — что могло быть правдой, если принять во внимание тот факт, что ни Бенеш, ни Александровский не были проинформированы по поводу оппозиции Леже. Бенеш заявил, что только самый наивный политик безоговорочно поверит в то, что британцы на самом деле могут быть против Восточного пакта. Бенеш, похоже, лукавил.

Тем не менее чехословацкий министр в Лондоне уже поговорил с Ванситтартом, и тот пытался его успокоить. В этом, конечно же, и состояла работа Ванситтарта, но не надо забывать, что он не был членом кабинета: он был госслужащий, и его слова могли отражать — а могли и не отражать — политику кабинета.

Про Лаваля Бенеш имел следующее мнение, по словам Александровского: «Что касается того, что Лавалю не следует доверять англичанам и вести дальнейшие переговоры с Германией через них, то Бенеш полагается на всегдашнюю ревность французов к англичанам во всем, что касается Германии. По мнению Бенеша, Лаваль ни в коем случае не оставит дело в руках у англичан, если он считает, что Франции придется делать хотя бы малейшие уступки». Вскоре выяснилось, что данная оценка ошибочна: на самом деле Лаваль давал британцам возможность провести переговоры с Германией. Бенеш часто заблуждался насчет французской политики, и это вылилось в большую европейскую трагедию. Александровский не комментировал французскую политику, но привел весьма мудрое высказывание своего собеседника: «Всегда выгоднее, а тем более для Франции в ее положении, сделать уступку прямо противнику и использовать это для восхваления своей политики, чем оставить пожинать лавры какого бы то ни было посредника… Бенеш думает, что Лаваль не выпустит инициативы из своих рук». В конце концов, кто мог знать, как поступит Лаваль? Бенеш так или иначе настаивал на том, чтобы на всех переговорах стороны изъяснялись максимально ясно, и тем самым ломился в открытую дверь. «Эту ясность нужно прежде всего, так сказать, преподать Франции, и в этом Бенеш видит свою задачу и задачу СССР». Он даже предупредил Лаваля в Женеве, что, если Франция не заключит соглашения с СССР, Румыния неизбежно станет союзником Германии. Так же думал и Титулеску.

Данный разговор не был окончен, поскольку Бенеш, говоря о Румынии, обрушился на Титулеску, которого рассматривал как опасного соперника, посредника-конкурента в отношениях с Францией. И, что любопытно, неприязнь была взаимной. Бенеш полагал, что Титулеску излишне темпераментный, слишком прямой и слишком шумный. Он отмечал, что невозможно грозить французам, искушать их «слишком громкими посулами» и закатывать истерики с целью привлечь внимание. «Французы, дескать, хорошо знают Бенеша и очень ценят его манеру тихо и спокойно заявлять о тех или иных жизненных интересах Чехословакии». Бенеш вроде бы и не хотел плохо говорить о «своем личном друге Титулеску», однако поступал именно так, подчеркивая, что тот не умеет вести себя с французами. Титулеску, со своей стороны, жаловался Литвинову на Бенеша, из-за чего тот подумал, что отношения между двумя посланниками оставляют желать лучшего. В Женеве Титулеску посетовал «на уступчивость и компромиссность» Бенеша[990]. Иными словами, он слишком быстро сдавал позиции.

На деле Литвинов был доволен деятельностью Титулеску. «В Женеве он прямо с вокзала явился ко мне в гостиницу», — сообщил Литвинов. Это было 21 февраля. Титулеску только приехал с конференции Малой Антанты в Любляне, где высказался в поддержку советской политики. Для взаимодействия с Лавалем это было то, что нужно. По словам Литвинова, Титулеску проводил самую крепкую и дружественную политику по отношению к СССР из всех посланников Малой Антанты. При этом он не имел широкой поддержки в его родной стране. За границей он чувствовал себя в большей безопасности, чем на родине в Бухаресте[991]. Титулеску был похож на маленького голландского мальчика Ганса, который, заткнув пальцем течь в дамбе, спасает город от потопа. Альфан не верил, что ему удастся предотвратить катастрофу, и сказал Рубинину, что «достаточно уйти Титулеску, и политика Румынии может резко измениться»[992]. Титулеску считал так же.

Причиной ссоры между Бенешем и Титулеску была гордыня, а не политические разногласия. Оба, по крайней мере на словах, придерживались одного и того же курса. Титулеску ясно высказывался за сближение с Советским Союзом. А вот что заявил Бенеш в ходе своих дальнейших бесед с Александровским, после того как Прагу, проездом в Лондон из Москвы через Варшаву, посетил Иден: «Англия не может изолировать себя от прямого участия в европейских делах». Невозможно мечтать о мире и безопасности в Восточной Европе, самому не протянув руку помощи. Бенеш сказал Идену, что мир абсолютно неделим, и позаимствовал фразу у Литвинова: не может быть мира на западе Европы, если его не будет на востоке. Фраза хорошая и, как показало время, истинная. По словам Бенеша, Иден его «полностью понимал»[993]. Может, оно и так, да только ни Иден, ни британский Кабинет министров не поддержали эту идею делом. Бенеш, конечно же, умел подобрать правильные слова о мире и безопасности в Европе, но он не всегда знал, что нужно сделать для защиты этого мира.

Александровский питал к Бенешу определенную симпатию, хотя и не считал особо надежным человеком. Прав был Титулеску насчет него. «Для уточнения атмосферы, в которой проходят мои разговоры с Бенешем, — писал Александровский Литвинову, — должен сказать, что Бенеш все время явно подделывается под наш тон. Он всегда и неизменно приходит в восторг от Ваших соображений и немедленно выражает свое полное согласие с ними. Он немедленно и все “понимает и признает”. Однако, как только он начинает развивать ход своей мысли, он немедленно впадает либо в казенный, иногда прямо наивный, оптимизм, либо начинает заниматься политикой, больше похожей на политиканство, в котором слишком много бывает от личностей, их качеств, связей, симпатий и т. д.».

По словам Александровского, Бенеш все поставил на Францию, а теперь уже не был в ней уверен. Он «чувствует, что его элементарно простая линия поведения стопроцентной ставки на роль французского вассала сейчас сильно подмочена».

«Я чувствую у него временами прямую растерянность человека, заблудившегося между тремя соснами. Конечно, я этим не хочу сказать, что Бенеш сколько-нибудь потерял ориентацию или что он не разбирается в международной обстановке. Такое утверждение доказывало бы только, что на Бенеше сильно отражается тяжелое международное положение Чехословакии, перед лицом которого он в значительной мере потерял свой прежний апломб и далеко не так определенен в своих рассуждениях по поводу расстановки сил на его шахматной доске»[994].

Замечание Александровского о зацикленности чехословацкого министра на Франции имело под собой почву. В середине апреля Бенеш был в Женеве. Он повторил Рене Массильи уже сказанное Лавалю и Леже: мол, он «не хочет брать на себя больше обязательств в отношении СССР, чем берет Франция. Поэтому он решил подписать текст, идентичный тому, который подпишет Франция»[995]. Из записи разговора с Бенешем, которую вел Массильи, создается впечатление лизоблюдства. Похоже, характеристика Бенеша как французского вассала, данная Александровским, была недалека от истины.

Президент Чехословакии Э. Бенеш

О своем намерении подписать исключительно текст, идентичный французскому, Бенеш сообщил и Литвинову. Чехословакия должна была оказать помощь СССР не в одиночку, а только вместе с Францией. Бенеш опасался, что если Чехословакии придется воевать с Германией без Франции, то в условиях, когда у СССР нет общей границы с Германией, Чехословакию ждет изнурительная война, такая же как в годы Первой мировой — Сербию. Литвинов считал, что это вряд ли: Германия попросту разделается с Чехословакией в короткий срок. Что касается Польши, то Бенеш собирался обсудить возможность заключения соглашения о взаимопомощи на случай польского нападения. Однако он полагал, что в Праге эту идею не примут. Литвинов запросил инструкций, при этом высказал мнение, что причин продвигать заключение антипольского договора о взаимопомощи нет. На тексте телеграммы Сталин оставил комментарий о том, что заключение соглашения с Чехословакией следует отложить до возвращения Литвинова в Москву для консультаций[996].

3 мая, когда стало известно о подписании франко-советского пакта, Бенеш отправился к Александровскому обсудить возможность заключения соглашения по образцу франко-советского[997]. В общих чертах он уже обозначил свою позицию в Женеве в разговорах с Массильи и Литвиновым. Бенеш просил о двух дополнениях к французскому тексту: 1) Чехословакия должна быть освобождена от обязательств прийти на помощь СССР в случае советско-польской войны; 2) действие пакта должно быть в рамках Локарнских соглашений 1925 года. Литвинов советовал Сталину согласиться на этот вариант: французы уже выразили одобрение, поэтому отказать на этом этапе будет сложно. По словам Литвинова, он уже уведомил Бенеша о том, что два договора не могут быть идентичными, так как Чехословакия не подписывала Локарнские соглашения. Повторяя сказанное Литвинову в Женеве, Бенеш сообщил Александровскому, что «Чехословакия может оказывать помощь лишь в тех случаях, когда таковая будет оказываться со стороны Франции». Советский Союз не граничит с Германией, и в случае войны Чехословакию ждет скорое поражение, если в борьбу против Германии не вступит Франция. У Бенеша был и другой мотив. В апреле он сказал Массильи, что не желает брать обязательств в отношениях с СССР больше, чем взяла на себя Франция, а упоминание о Локарно также снимает с Чехословакии лишнюю ответственность. Как и Лаваль, Бенеш видел договор антигерманским, но не антипольским. Литвинов считал это рискованным, поскольку Чехословакия в случае польской агрессии могла оказаться совсем без союзников и потерпеть поражение. Бенеш признал, что советское наблюдение небеспочвенно, пообещал над ним подумать, однако Литвинов не поверил, что чехословацкое правительство поменяет позицию. Как сказал Литвинов Потемкину, чехословаки хотят таких же «узких рамок», как французы, и эти обстоятельства вынуждают нас быть осторожными[998].

4 мая Политбюро одобрило текст пакта, но с включением туда положения о том, что советская помощь жертве агрессии будет зависеть от того, окажет ли такую помощь Франция[999]. Французы не хотели пакта с жесткими обязательствами; Бенеш не хотел заключать его без Франции, и в нынешних обстоятельствах Политбюро этого не хотело тоже. Позиция Франции в итоге имела решающее значение: если она не будет оказывать помощь, Чехословакия останется с агрессором один на один. СССР, в свою очередь, не мог быть эффективным участником договора о взаимопомощи без полного одобрения Франции и Великобритании. Без такого одобрения Малая и Балканская Антанты не согласились бы на альянс с Советским Союзом. Даже Чехословакия, нуждавшаяся в альянсе, как никто другой, вела себя уклончиво. И во всем этом была виновата не советская сторона, которая изо всех сил давила на Францию, пытаясь склонить ее к реальному союзу. Идею альянса с СССР отвергали любители пускать пыль в глаза, и среди прочих Лаваль, Леже, Баржетон и Бадеван. И в этом их поддерживал и поощрял британский МИД, несмотря на позицию Ванситтарта.

Визит Лаваля в Москву

Лаваль по пути в Москву остановился в Варшаве, где его принял Бек и другие польские руководители, за исключением Пилсудского, который был уже на смертном одре и скончался 12 мая. Лаваль хвастался, как ему удалось расшатать формулировки франко-советского пакта. Он не хотел придавать французской политике «флер русофильства». Франция «абсолютно лишена просоветских тенденций»[1000]. Эти заявления были как бальзам на душу Бека… Конец политике Барту! А с другой стороны, можно ли верить Лавалю?

13 мая Лаваль прибыл в Москву, где его с флагами и оркестрами встречала ликующая толпа и ждали банкеты. Визит Лаваля был не столько деловым, сколько церемониальным. Он провел две официальные встречи: одну в НКИД с Литвиновым, Крестинским и Потемкиным и другую в Кремле со Сталиным и Молотовым. В Кремле все ему улыбались. Глядя на официальную фотографию, трудно поверить, что пакт оказался пустышкой.

Встреча на высшем уровне в Москве премьер-мининстра Франции П. Лаваля с главой СССР И. В. Сталиным (слева направо: Ш. Альфан, А. Леже, М. М. Литвинов, В. П. Потемкин и В. М. Молотов). Май 1935 года. АВПРФ (Москва)

Ни на одной из бесед не велась запись. Крестинский написал Майскому, что Лаваль поднял вопрос царских долгов, но обсуждение слишком далеко не зашло. Сталин отмахнулся, заявив, что дело мертво, да и сами французы не слишком спешат платить долги. «Когда же Лаваль сказал, что французы платежи американцам увязывают с получением платежей от немцев, то тов[арищ] Сталин шутя сказал, — записал Крестинский, — что мы тоже готовы обсуждать вопросы о долгах, связывая их с убытками от интервенции. Если французы согласны покрыть нам эти убытки, мы, пожалуй, могли бы говорить о долгах». И Лаваль спешно отступил. У Крестинского сложилось впечатление, что сам Лаваль не воспринимал этот вопрос серьезно, но задал его, чтобы потом отчитаться об этом в Париже [1001]. По свидетельству Потемкина, Лаваль сам поднял вопрос о переговорах между штабами, призванных усилить франко-советское военное сотрудничество. Французское верховное командование не было информировано о дискуссиях, которые вел Лаваль в Москве, но держало дверь открытой, ожидая лишь отмашки Лаваля к началу переговоров. Лаваль, как это за ним водилось, по возвращению в Париж отложил начало военных переговоров[1002]. Сталин согласился на совместное коммюнике с абзацем в поддержку французской национальной обороны[1003]. Это вызвало ужас у опального Троцкого. Но почему бы и не поддержать французскую национальную оборону, если на кону организация антинацистского альянса? Сталин видел в этом цель, но можно ли то же самое сказать о Лавале? Что касается Троцкого, его мнение больше никого не интересовало и могло лишь усилить желание Сталина его устранить.

Майский позднее слышал от третьих лиц, что Сталин был с Лавалем откровенен. Лаваль сразу после обмена комплиментами и соблюдения политеса выразил удовлетворение тем, что франко-советский пакт не обращен против какой-либо конкретной страны.

«Как не направлен? — отвечал Сталин. — Наоборот, направлен и очень направлен против одной определенной страны — Германии».

«Лаваль был несколько ошарашен, но сразу же постарался перестроиться и с той же обворожительной вежливостью стал выражать удовольствие по поводу откровенности Сталина. Так, мол, говорят лишь между настоящими друзьями».

Сталин прервал его: «Вы были сейчас в Польше, что там происходит?»

Лаваль: «Хотя прогерманские настроения в Польше еще сильны, но имеются признаки улучшения, которые постепенно приведут к изменению польской политики…»

Сталин прервал его: «А по-моему, никаких признаков нет! Вы друг поляков, попробуйте же их убедить, что они играют гибельную для самих себя игру. Надуют их немцы и подведут. Вовлекут Польшу в какую-либо авантюру, и когда Польша ослабеет, то заберут ее или разделят с какой-либо другой державой [курсив наш. — М. К.]. Зачем это нужно полякам?»

Лаваль был обескуражен прямотой Сталина и поспешил сменить тему, заговорив о Католической церкви. Он поинтересовался, не может ли Сталин найти какой-нибудь «мостик» к папе Римскому и заключить с ним какой-нибудь пакт.

Сталин улыбнулся: «Пакт? Пакт с папой? Нет, не выйдет! Мы заключаем пакты лишь с теми, кто имеет армии, а папа Римский, насколько мне известно, армии не имеет»[1004].

По пути назад через Польшу, куда он заехал на похороны Пилсудского, Лаваль заявил, что совершенно не возражал бы против «франко-германской Антанты». Если разразится война, пояснил Лаваль, «нас завоюют большевики»[1005]. И хотя Сталин ему советовал предостеречь поляков от безрассудных поступков, Лаваль ничего подобного не сделал. Так Лаваль показал свое истинное лицо — лицо человека, которому нельзя верить.