Рискованная игра Сталина в поисках союзников против Гитлера, 1930-1936 гг.

С учетом тревожных изменений в Германии можно было предположить, что Париж задумается об улучшении отношений с СССР, чтобы было что противопоставить ожившему враждебному немецкому государству, однако этого не произошло. Во Франции дела шли, как обычно, несмотря на попытки советских дипломатов обсудить возможность разрядки. Отношения оставались плохими. В конце 1928 года Литвинов пришел к выводу, что с Парижем «совершенно неосуществимо» ни одно соглашение, даже такое, которое было бы односторонне выгодно одной лишь Франции. Он записал: «… по-моему убеждению оно [соглашение. — Ред.] в настоящее время совершенно неосуществимо. Франц[узское] пра[вительство] уклонялось от заключения каких бы то ни было соглашений с нами и даже таких, которые были бы односторонне выгодны Франции»[18]. Французы хотели придерживаться «политики ночной лампочки». То есть пусть она освещает отношения с Москвой, но тускло. Французский посол в Москве Жан Эрбетт враждебно относился к советскому правительству. «Мы вступили в стадию открытой борьбы с ним», — говорил Литвинов в 1928 году, его поведение «становится нестерпимым»[19].

Эрбетта не потребовали отозвать только потому, что боялись ответных мер со стороны Франции. Литвинов часто с ним встречался и каждый раз еле сдерживался. Посол регулярно жаловался на то, что советская пресса враждебно относится к Франции. Кто бы говорил! Если бы Литвинов решил пожаловаться на французскую прессу, то не смог бы остановиться, и пришлось бы вызывать Эрбетта почти каждый день. Но все же нарком не оставлял надежды на улучшение отношений[20].

Максим Максимович Литвинов

Максим Максимович Литвинов очень интересный человек. Читатели встретят его еще много раз на страницах этой книги. Он родился в еврейской семье в польском Белостоке в 1876 году, в принадлежавшей императорской России Польше. Родители постоянно ссорились и жили недружно. Отец Литвинова работал мелким банковским служащим и считал себя «бизнесменом».

В отличие от многих коллег Литвинов не имел университетского образования: его было очень трудно получить евреям в Польше во времена империи. Он пошел служить в армию артиллеристом и начал читать Карла Маркса, Фридриха Энгельса и других писателей-революционеров. В 1901 году его впервые арестовали как члена Киевского комитета Российской социал-демократической рабочей партии. Вообще его звали Макс Валлах, но во время сотрудничества с революционерами он использовал много псевдонимов, чтобы запутать царскую полицию. Например: Папаша, Феликс, Граф и Ниц. Он сбежал из царской тюрьмы в 1902 году и отправился в Европу. В Россию вернулся в 1905 году. В Санкт-Петербурге он участвовал в первой революции, пытаясь свергнуть царя с престола. Литвинов помогал большевикам редактировать газету «Новая жизнь», а потом занялся торговлей оружием и отмыванием денег для большевиков в Европе.

Максим Максимович Литвинов. 1920-е годы. АВПРФ (Москва)

Максим Максимович был полиглотом, искателем приключений и секретным агентом. На ранних фотографиях у него рубашка как у казака, усы как у моржа и длинные темные кудрявые волосы. У Литвинова грозный вид, и он похож на бандита. Длинные усы в то время были признаком лидера. Про то, как Максим Максимович в самом начале своего жизненного пути торговал оружием для большевиков, можно было бы написать хороший приключенческий роман или снять голливудский фильм. В 1908 году его арестовали во Франции по российскому ордеру и экстрадировали, но не в Россию, а в Великобританию. Обосновавшись в Великобритании, он решил перестать торговать оружием, но при этом не отказался от революционных идей, так как продолжал по инструкции Ленина публично выступать от лица большевиков. Однако ему нужна была работа, и он устроился в лондонское издательство. В 1916 году, когда Литвинову исполнилось 40 лет, он женился на 27-летней англичанке Айви Лоу. Родители Айви — британцы — были интеллектуалами и представителями среднего класса, а она сама — талантливой писательницей. У них быстро родились двое детей, и если бы не революция, Максим Максимович мог бы стать эксцентричным лондонским издателем, интеллектуалом и завсегдатаем салонов.

Однако ему было уготована другая судьба. В 1917 году произошла революция, а в ноябре того же года большевики захватили власть. В 1918 году Литвинов стал неофициальным советским представителем в Лондоне. Его первые телеграммы советскому правительству были написаны клером[21] и часто по-английски. В сентябре 1918 года его арестовали и позже обменяли на британского дипломата Брюса Локкарта. Айви и дети остались в Лондоне из соображений безопасности, а Литвинов вернулся в Советскую Россию — в тот момент голодную, холодную и очень опасную страну, находившуюся в политической блокаде и окружении, — чтобы сражаться за революцию.

Американское, британское и французское правительства пытались свергнуть большевиков. Они бы их всех повесили, если бы у них была такая возможность. Представлять Советскую Россию на Западе было нелегкой задачей. Требовалась сильная воля, а ее у Литвинова было в избытке. Противники называли его упертым, упрямым, несговорчивым, чем, сами того не желая, делали ему массу комплиментов. Литвинову необходимо было убедить Запад в необходимости улучшить отношения с СССР, сославшись на практическую необходимость и взаимную выгоду. Главным образом это касалось торговли, экономического развития и уплаты части царского внешнего долга в обмен на мирное сосуществование. Запад, конечно, если бы мог, уничтожил бы большевиков подчистую, вот только под конец Первой мировой войны революционными настроениями было заражено большое количество людей. За то, чтобы не потерять комфорт своих кресел и элитных клубов, готовы были драться высшие слои общества в разных европейских столицах. «Fini les Boches, voilà les Bolchos» («Прощайте, фрицы, берегитесь, большевики!») было их боевым кличем… из клубов и правительственных зданий. Простые люди, и в особенности солдаты, выжившие после четырех лет бойни, совершенно не хотели рисковать жизнью и здоровьем, сражаясь с большевиками в России. Если бы на них сильно давили, они могли бы перейти на сторону революции. И тому было немало красноречивых свидетельств. Так, французские солдаты и моряки, отправленные воевать с советской властью на Украине и в Крыму, подняли бунт и пригрозили, что сдадут оружие и корабли большевикам. Это отрезвило салонных интервенционистов.

Западные элиты, наконец, с большой неохотой примирились с необходимостью поддерживать отношения с советской властью в стиле «сам живи и дай жить другим», но не потому, что этого хотели, а потому что не видели других вариантов. Литвинов играл важную роль в 1920-е годы, пытаясь в трудных обстоятельствах добиться дипломатического признания и начать торговлю с Западом. Он больше не был симпатичным бандитом и торговцем оружием. Усы как у моржа и длинные темные волосы остались в прошлом, а с ними и плоский живот молодого человека. У Литвинова появился небольшой двойной подбородок и лысина, но он все же был похож на дипломата, хотя иногда и ходил со спутанными волосами и в мятом костюме, не всегда сидевшем по фигуре. С самого начала он вел себя как прагматик, как торговец, который пытался и Западу, и СССР продать идею разрядки. Но продавалась она довольно плохо, в том числе и в Москве, где многие его коллеги («наши ораторы», как называл их Литвинов) все еще выступали за мировую революцию. Для них отношения с Западом были временной уловкой. А для Литвинова и его коллег по НКИД единственной жизнеспособной политикой был прагматизм.

Небольшой скандал

Французский посол Эрбетт был не единственной проблемой Литвинова. В октябре 1929 года в полицейский участок, расположенный в роскошном VII округе Парижа, пришел посетитель. Это был советский дипломат Григорий Зиновьевич Беседовский, советник посольства СССР во Франции. Он сказал полиции, что ему необходимо организовать побег, так как его преследуют агенты ЧК. Согласно отчету, Беседовский был взволнован, так как его жену и сына удерживали в посольстве. Как выяснилось, даже у большевиков бывают семьи. Беседовский попросил полицейских вернуться в посольство вместе с ним, чтобы помочь вырвать родных из лап бывших коллег. Возможно, даже силой.

Слушая Беседовского, полицейские переглянулись. Они не знали, что думать, но согласились сопроводить его обратно в посольство. Но до этого попросили сдать браунинг, который лежал у него в кармане куртки. «Он мне нужен для самозащиты, — ответил Беседовский (я позволю себе пересказать его слова). — Вы не представляете, с чем я столкнулся. Поверьте, я знаю лучше других, что там происходит». Они приехали в посольство, и Беседовский от консьержа позвонил жене и попросил прийти туда вместе с сыном. Полицейские предположили, что, возможно, ее вовсе не держат в заложниках. Однако два сотрудника посольства начали громко ругаться с Беседовским прямо у них на глазах. Полицейские снова переглянулись, не зная, что и думать. «Да он просто сумасшедший! — сказал один из сотрудников. — Это длится уже несколько дней». Полицейские кивнули, но ничего не ответили.

Чтобы доказать, что никто никого не похищал, сотрудники показали полицейским собранный багаж Беседовского. Затем вышел еще один сотрудник рангом выше и подтвердил, что Беседовский сумасшедший. Он не знал, какие могут быть последствия, если один из коллег сошел с ума. Полицейские объяснили советскому дипломату, что они приехали в посольство по просьбе Беседовского, так как он просил их помочь «избежать насилия». Пока шел этот разговор, Григорий Зиновьевич быстро поставил «свои многочисленные чемоданы» на тротуар перед посольством, и он, его семья и полицейские ушли без происшествий. Все это заняло не более получаса[22].

С точки зрения французов, ничего страшного не произошло, но все выглядело куда серьезнее для советской стороны. Через неделю об этой истории рассказала московская пресса. В редакционной статье «Правды» говорилось, что Беседовский — мошенник, укравший казенные деньги. Как сообщил исполняющий обязанности комиссара Литвинов послу Эрбетту, Григорий Зиновьевич был недоволен текущим положением дел. Он не хотел работать и украл 5000 долларов, которые принадлежали посольству[23]. Советский полпред в Париже В. С. Довгалевский во время побега Беседовского находился в Лондоне и проводил переговоры с британцами. В итоге он все же обсудил эту историю с Филиппом Бертло, секретарем Министерства иностранных дел Франции в ранге посла. «Он полупомешанный и интриган», — сказал полпред. Довгалевский ранее работал инженером-электриком и получил образование во Франции. Он проанализировал, что произошло, согласился, что полицейские вели себя как положено, и посчитал дело закрытым[24]. Но, конечно, оно не было закрыто, так как глава резидентуры Британской секретной разведывательной службы (М1-6) в Париже побеседовал с Беседовским через два дня после его ухода из посольства. «Крайне болтлив и несдержан», — пришел к выводу он, чем был очень доволен и позабавлен. Впоследствии Беседовский зарабатывал на жизнь журналистикой и написанием книг. Это он опубликовал поддельный дневник Литвинова, озаглавленный как «Заметки для дневника». Однако эта плохая подделка не смогла ввести в заблуждение историков. НКИД ничего не потерял, избавившись от Беседовского: он был слишком мелкой рыбешкой и не заслуживал внимания ОГПУ — советской секретной полиции. Беседовский пережил Вторую мировую войну, и вероятно, что он даже работал на ОГПУ в послевоенный период[25].

Это было не единственное «дезертирство» советского чиновника в 1929 году. Весной 1929 года бывший нарком и заместитель наркома А. Л. Шейнман ввязался в неприятности и отказался возвращаться в Москву. Это было намного неприятнее, чем история с Беседовским, поскольку Шейнман был советским чиновником высокого ранга. Политбюро даже отправило за ним в Берлин его близкого друга, чтобы тот уговорил его вернуться, но Шейнман твердо стоял на своем. «Я не настолько безрассуден, чтобы вернуться в Москву, где меня, несомненно, расстреляют», — примерно так сказал он. В результате была заключена сделка: Шейнман, помимо всего прочего, согласился отдать секретные средства взамен на то, что его оставят в покое. В конце 1930-х годов он возглавил «Интурист» (советское туристическое агентство) в Лондоне[26]. Странная история.

Большой скандал

По парижским стандартам скандал с участием Беседовского не был чем-то серьезным — так, небольшое развлечение, о котором интересно почитать за завтраком в воскресных газетах. А вот более серьезные проблемы во франко-советских отношениях оставались по-прежнему нерешенными. Противоречия усилились три месяца спустя после сенсационного похищения в центре Парижа. 28 января 1930 года пропал белогвардеец генерал Александр Павлович Кутепов, и с тех пор никто ничего о нем не слышал. Считалось, что его похищение организовали агенты ОГПУ. Парижская пресса забурлила, журналисты требовали разрыва дипломатических отношений с Москвой. Довгалевский написал официальное письмо парижской полиции, в котором сообщил, что посольство и советская власть не имеют никакого отношения к пропаже Кутепова, а также пожаловался на кампанию в прессе министру иностранных дел Франции Аристиду Бриану.

Бриан хотел узнать, что же случилось с генералом Кутеповым. «Расскажите мне, пожалуйста, что вы сделали с генералом? Как вы ухитрились похитить такого важного человека в центре Парижа? Сюжет для кино, да и только». Довгалевский не хотел подробно обсуждать исчезновение Кутепова. «Я попытался попасть в тон Бриану и отделаться шутками, — писал он в Москву. — Но Бриан, приняв дружески-серьезный вид, попросил меня объяснить ему, как я представляю себе причины и обстоятельства похищения Кутепова». Читателям, наверно, будет интересно, что на самом деле знал Довгалевский. Бриану он этого не рассказал, всячески избегая темы и делая упор на то, что именно писала французская пресса о возможных похитителях. Подозревали не только ОГПУ: писали и о том, что, возможно, это сведение счетов между противоборствующими антибольшевистскими группировками. Бриана версии прессы не слишком интересовали, и он сел на извечного конька — заговорил о «пропаганде», и от этого разговора уйти было не так просто. Довгалевский, наконец, сменил тему и заговорил о проблемах французско-советской торговли. Бриан обещал с ним связаться. Проблемы оставались все те же: раскол между банкирами, ненавидевшими СССР, и не дававшими кредиты советским торговым предприятиям и предпринимателями, которые хотели увеличивать объем торговли с СССР. Советские дипломаты предлагали более выгодные договоры, надеясь таким образом оказать давление на правительство и банки и заставить их обеспечивать франко-советскую торговлю кредитами и страховкой.

Но все тщетно, так как Париж притягивал белых эмигрантов, которых привлекала юридическая возможность подать в суд на СССР и добиться вынесения решения вопреки советским интересам. Показательный в этом смысле пример — дело Херцфельда. Гарри Херцфельд был русским белогвардейцем, который подал в британский суд, требуя возместить ему финансовые потери, которые, как он утверждал, он понес в связи с революцией. Он приехал в Париж, чтобы добиться конфискации активов торгового представительства СССР во Франции, и французские суды сначала хотели удовлетворить его иск. Советское торговое представительство было готово вывести все активы, чтобы предотвратить их потерю. Это стало бы катастрофой для французских производителей, которые хотели работать с СССР[27]. В конечном счете Херцфельд ничего не добился.

Таким образом, отношения между Парижем и Москвой оставались плохими. Дело Кутепова тянулось до весны. Как докладывал Довгалевский, «полпредство было окружено атмосферой враждебности и настороженности». Все говорили о «таинственном похищении Кутепова». Все. «В лучшем случае нас подозревают: вообще же нас обвиняют», — писал он. Ситуация была опасной. «Мы стремимся держать себя в руках, но готовы к любому исходу. Приняты все меры к соблюдению спокойствия и выдержки при одновременном соблюдении бдительности»[28].

Весной, в марте в Париже давление стало спадать: «кутеповщина» стала превращаться в фарс, и, как писал Довгалевский, «теперь ясно для всех», что белые эмигранты в Париже тесно связаны с парижской полицией и властями. Монархисты ввязывались «в совершенно откровенную драку, к большому конфузу своих французских покровителей». Довгалевский не знал, что будет дальше. Кто знал, вдруг какой-нибудь негодяй раздобудет доказательства прямого или непрямого участия агентов ОГПУ в похищении Кутепова?[29]

Весной 1930 года Эрбетт поехал в отпуск в Париж. Его последняя встреча с Литвиновым перед отъездом прошла в обычном ключе. Они обсуждали парижскую кампанию в прессе. Посол сказал, что советское правительство должно выдвинуть предложения. Мы уже выдвигали, парировал Литвинов, в 1927 году, но французское правительство на них не ответило. Отношения между государствами, добавил Литвинов, нельзя наладить с помощью односторонних предложений. Обычно ведутся переговоры, но до настоящего момента французское правительство их избегало. Перед уходом Эрбетт несколько смущенно спросил, нельзя ли его освободить от уплаты таможенных пошлин за личные вещи, которые он приобрел в Москве. Литвинов саркастически ответил, что таможенные пошлины были отменены из опасений разжигания кампании в прессе из-за Кутепова[30]. Литвинов был готов на такую уступку — лишь бы убрать Эрбетта из Москвы.

В Париже Довгалевский попросил свою жену Надежду Ивановну осторожно выяснить у мадам Эрбетт, не собирается ли ее супруг возвращаться в Москву. Жены должны были встретиться во время светского визита. Так в те дни работала дипломатия: иногда женщины могли растопить лед, если это не удавалось их мужьям. Однако, как сообщил Довгалевский, Надежда Ивановна не узнала ничего определенного[31]. Литвинов был разочарован. Как и Довгалевский.

Осенний кризис

Осенью 1930 года разразился новый кризис. В конце сентября Литвинов узнал о возможном западном сговоре против «так называемого советского демпинга», то есть продажи товаров по цене ниже стоимости производства. Любое правительство, втянутое в такое «антисоветское движение», писал Литвинов, должно понимать, что мы примем меры против экспорта его товаров[32]. Конечно, через два дня, 1 октября французское правительство наложило ограничения на советский импорт, обвинив Москву в «демпинге». Советские власти официально отрицали эти обвинения и через три недели ответили тем же, наложив эмбарго на французский импорт в СССР. Подобный поступок застал французских чиновников врасплох, и вскоре им пришлось иметь дело с разозленными производителями, лишившимися доступа на советский рынок. Великая депрессия поздно докатилась до Франции, но тем не менее производители понимали, что им нужны новые клиенты и контракты, чтобы предотвратить остановку производства и закрытия предприятий. Какой был смысл изолироваться от прибыльного рынка? Все равно что выстрелить себе в ногу.

Тем не менее кризис продолжался до весны 1931 года. Французы дрогнули первыми. В марте Эрбетт нанес визит Литвинову и сообщил ему, что он скоро уезжает в Париж. Он спросил, не хочет ли Литвинов что-нибудь передать Бриану. Это звучало как приглашение, и Литвинов воспользовался им в полной мере. В СССР не до конца уверены, ответил Литвинов, кто в большей степени его враг — Великобритания или Франция? Франция была «активнее» во время иностранной интервенции, но советское руководство считало Великобританию главным агрессором. Конечно, это мнение сложилось под влиянием «наследия прошлого англо-российского антагонизма». Литвинов напомнил ему о российской поговорке «англичанка гадит». Эта фраза обозначала разные способы, к которым прибегала Великобритания, чтобы противостоять российским внешнеполитическим планам перед Первой мировой войной. Он привел длинный список кризисов, которые произошли в 1920-х годах, чтобы подтвердить свою точку зрения. Но неприязнь в обществе по отношению к Великобритании теперь сменилась неприязнью к Франции. И снова Литвинов выдал длинный список недавних французских провокаций, нацеленных против СССР, из-за которых складывалось впечатление, что Франция хочет устроить противостояние. Если это так, то о чем тогда вообще говорить? С другой стороны, если Франция хочет развивать другую политику, то «мы охотно пойдем ей навстречу». Как писал Литвинов, Эрбетт «горячо благодарил и крепко жал руку» и сказал, что сделает все возможное, чтобы организовать переговоры[33]. Возможно, Литвинов сомневался, что посол сможет сыграть положительную роль в улучшении франко-советских отношений, и Довгалевский постарался довести до сведения Парижа, что НКИД не желает участия Эрбетта в этом деле. «Разумеется, пользы от Эрбетта в переговорах не будет никакой, но, мне думается, и вреда большого он не причинит, — шутил Довгалевский, — не считая разве некоторой излишней порчи нервов мне лично»[34]. Ко всеобщему облегчению в Москве, МИД Франции не настаивал на том, чтобы Эрбетт остался послом в Москве. 20 апреля Бертло, который по-прежнему был секретарем Министерства иностранных дел в ранге посла, навестил больного Довгалевского в посольстве СССР. Читатели уже, возможно, встречали упоминание Бертло в книге «Тайная война. Запад против России. 1917–1930»[35]. Достаточно сказать, что он был влиятельным дипломатом, серым кардиналом французской дипломатии на протяжении большей части времени после 1914 года. В 1918 году Бертло сыграл важную роль в уменьшении враждебности Франции по отношению к новому советскому правительству. В 1920-е годы он проявлял мягкость и даже приветливо общался с Довгалевским. Однако когда он разговаривал с британской стороной, большевиков все еще упоминал с плохо скрываемым презрением.

Советско-французские отношения налаживаются

В тот день в апреле 1931 года Бертло предложил Довгалевскому разрешить экономический спор с помощью торгового соглашения и пакта о ненападении. Это не было чем-то новым. Подобные документы уже обсуждались в 1926–1927 годах. В то время переговоры сорвал председатель Совета министров Раймон Пуанкаре, так как хотел поддержать антикоммунистическую предвыборную кампанию, направленную против левоцентристского «картеля левых». Пуанкаре ушел в отставку летом 1929 года и, таким образом, больше не стоял на пути. Председателем Совета министров в то время являлся Пьер Лаваль, бывший социалистом, разочаровавшимся в своих убеждениях, который и в тот раз повел себя не по-социалистически. На него давили французские производители, разозленные тем, что их отрезали от советского рынка. Лаваль хотел от них отделаться и отправил Бертло на встречу с Довгалевским, чтобы разрешить этот кризис. Пакт о ненападении был необходим, чтобы компенсировать то, что Франции пришлось отступить в торговой войне[36]. Учитывая лицемерное поведение французов в прошлом, советские дипломаты скептически отнеслись к предложению Бертло. И это неудивительно, с учетом того, что правительство Франции не могло прийти к согласию по поводу отношений с Москвой. Если Министерство торговли реагировало на возмущение производителей, то Министерство финансов и Банк Франции даже не скрывали враждебного настроя и не хотели одобрять кредиты и оформлять страховки тем, кто собирается торговать с СССР. Произошел традиционный раскол между банкирами, которые думают о невыплаченных долгах, и производителями, мечтающими заполучить побольше заказов.

Бертло и Довгалевский продолжали встречаться и в начале мая. Москва приняла предложения Франции. Литвинов, теперь уже официально вступивший в должность народного комиссара по иностранным делам, предложил аннулировать октябрьские указы Франции и СССР, чтобы создать положительную обстановку для переговоров. Состоялись две или три встречи торговых делегаций, и стороны наконец согласились на этот шаг. Переговоры должны были начаться в июне.

Стороны не доверяли друг другу. Никто не хотел выступать в роли просителя или показать, что ему не терпится поскорее заключить соглашение. В начале мая Довгалевский сказал, что Бертло уже пытается уклониться от взятых на себя в ходе переговоров обязательств. Полагаться на французские обещания нельзя, даже если их зафиксировали стенографисты. Французы часто меняют свою позицию[37]. Франция также явно не доверяла СССР. Сотрудники французского МИД сомневались, что СССР на самом деле хочет улучшить отношения с Францией. Скорее всего, Москва стремится всего лишь «разделять и властвовать» над капиталистическими силами, чтобы завоевать благосклонность прессы на Западе[38]. Франция не замечала сигналы СССР? Или была слишком слепа, чтобы их увидеть?

Британский посол в Москве сэр Эдмонд Овий заявил, что в советской политике появилась новая «тенденция», направленная на «сотрудничество с другими странами». Литвинов даже конфиденциально подтвердил это изменение, но сказал, что, если новость просочится в прессу, он даст официальное опровержение[39]. Эрбетт явно прозевал изменения в советской политике, как и многие другие сотрудники МИД Франции. Поэтому было очень непросто заключить соглашение в Париже.

Довгалевский считал, что Бертло отступает из-за враждебности Министерства финансов и Банка Франции. Министерство твердо стояло на своем: никаких кредитов и никакой страховки на торговлю с СССР. По словам министра финансов Пьера-Этьена Фландена, что касается кредита, СССР, очевидно, просит «слишком много». Довгалевского надо было спустить с небес на землю: до решения вопроса с долгами любое соглашение с СССР может быть заключено лишь в ограниченном объеме[40]. Возможны были лишь частные соглашения о кредите, и то Банк Франции вел себя «очень сдержанно»[41]. Можно предположить, что банкиры забыли о том, что это правительство Пуанкаре в 1927 году отвергло советское предложение погасить царские кредиты. Это был самый щедрый поступок СССР из всех за межвоенный период. Если соглашение так и не было подписано, то винить в этом французы могли только себя.

В самом Министерстве иностранных дел Франции не могли прийти к согласию относительно налаживания отношений с Москвой. Бертло сказал Довгалевскому, что французская политика изменилась главным образом благодаря его вмешательству. Позже, по словам Бриана, именно он требовал реализации новой инициативы, а Бертло не всегда выступал за улучшение отношений, хотя вроде бы теперь уже смирился[42]. Бертло иногда хвастался обострением отношений с Москвой, так что, возможно, стоило верить Бриану.

И Бриан, и Бертло пытались заверить советских дипломатов, что Франция благосклонно к ним настроена, но с учетом прошлого опыта СССР относился к этим словам с большим скептицизмом. Как сказал Бриан Литвинову в конце мая, прекращение переговоров в 1927 году было ошибкой Пуанкаре, но он надеется, что политические и экономические отношения улучшатся. Чтобы продемонстрировать свое расположение, Бриан спросил, не будет ли советское правительство возражать против того, что Эрбетт останется на должности посла. Литвинов пришел в ужас. Он напомнил Бриану о том, что СССР уже давно выражал свои опасения насчет Эрбетта и что из-за него могут быть неприятности. Бриан ответил, что тогда поищет кого-то другого[43]. «Слава богу», — скорее всего подумал Литвинов.

Довгалевский ожидал, что переговоры будут тяжелыми. Так и вышло. Первая встреча прошла в июне 1931 года. Стороны изложили свои основные цели. Франция хотела значительно улучшить баланс внешней торговли и добиться погашения всех долгов, потому что иначе парламент откажется ратифицировать долгосрочное торговое соглашение. Представители СССР предлагали временный вариант. Они были готовы увеличить объем промышленных заказов, но на условиях соответствующего кредита и с учетом решения вопроса правового статуса советской торговой миссии во Франции[44]. Этого было достаточно для того, чтобы 16 июля аннулировать октябрьские указы, однако переговоры длились все лето и всю осень, поскольку никак не получалось добиться результата из-за сложностей, связанных с кредитным вопросом. Что касается Бриана, то он сдержал слово насчет Эрбетта. Его отправили в Мадрид и заменили на профессионального дипломата Франсуа Дежана.

С политической точки зрения Бертло и Довгалевский обсудили заключение пакта о ненападении и подготовили в августе его текст. В данном документе говорилось о необходимости соблюдать нейтралитет в случае нападения третьей стороны, и сам по себе он не был ничем примечателен, однако произошла утечка информации, и о нем узнала пресса. Французские правые подняли шум. Чтобы избежать критики, Бертло переложил ответственность за начало переговоров на советскую сторону[45]. В советско-западных отношениях часто так бывало, что каждая сторона пыталась не показывать, что уступила другой. В данном случае предложение Франции заключить пакт о ненападении стало приманкой для СССР, чтобы заставить его обсуждать более важные экономические вопросы.

Осложнения

Возникли и другие осложнения. Два французских союзника — Польша и Румыния — враждебно относились к СССР и боялись его. Обеим странам принадлежали территории, на которые претендовал СССР, и обе входили в систему восточного альянса Франции и стояли на страже антисоветского санитарного кордона. То есть, если СССР хотел подписать пакт о ненападении с Францией, то необходимо было предложить похожие договоренности Польше и Румынии.

Переговоры с Польшей шли медленно, и Сталин, который в это время был в ежегодном отпуске в Сочи, решил узнать, что происходит. «Дело очень важное, почти решающее (на ближайшие 2–3 года) вопрос о мире, и я боюсь, что Литвинов, поддавшись давлению т[ак] наз[ываемого] “обществ[енного] мнения”, сведет его к пустышке». Сталин велел Политбюро принять более активное участие в этом деле. «Постарайтесь довести его до конца всеми допустимыми мерами».

«Было бы смешно, — добавил он, — если бы мы поддались в этом деле общемещанскому поветрию “антиполонизма”, забыв хотя бы на минуту о коренных интересах революции и социалистического строительства». Сталин также хотел, чтобы в Париже как можно быстрее заключили торговое соглашение. «Почему там застряло дело? — спрашивал он. — Почему все заказы направляются в Германию, в Англию, а французам не хотят давать заказов?»[46]

Французская сторона связала торговую сделку с погашением долгов, чтобы это было неприемлемо для Москвы. Политбюро велело своей стороне попытаться заключить отдельные контракты с французскими производителями[47]. Лазарь Моисеевич Каганович, секретарь ЦК (Центрального комитета) ВКП (б), продолжал критиковать НКИД за нерешительность. «Наши же дипломаты исходили только из необходимости успокоить немцев и, как вы предвидели в письме, поддались вою т[ак] н[азываемого] общественного мнения и выскочили торопливо, не прощупав ничего»[48]. Не надо думать, что Сталин был мягок с французами. Он начал терять терпение. «Мы имеем лучшие условия кредита в Германии, Италии, Англии, — заметил он. — Либо французы принимают итало-германские условия кредита, либо могут убраться к черту». Но затем Сталин предложил «последнюю уступку» — британские условия, согласно которым кредиты предлагались на приемлемых условиях, «но без прямой гарантии англ[ийского] пра[вительства]»[49]. Сталин не первый раз был недоволен Литвиновым. В 1927 году произошла печально известная история, когда он написал от руки служебную записку, в которой на пяти листах ругал Литвинова за то, что тот осмелился сомневаться в политике Политбюро[50]. Сталин часто так делал — выпускал пар, а потом начинал думать практично. Он был великим циником. Этим как раз объясняются его отношения с Литвиновым, который порой выступал для него в роли мальчика для битья, однако Сталин в целом соглашался с его политическими рекомендациями. Они оба были реалистами, хотя из-за внутренней политики Сталину часто приходилось скрывать практическую сторону своей натуры за грубостью и сарказмом.

Иосиф Виссарионович Сталин

Тут необходимо подробнее рассказать о Сталине — вожде СССР. Его слово было решающим как в важных, так и в не очень важных государственных вопросах. О нем писали многие поколения, начиная с 1930-х годов, когда его начали критиковать Троцкий и Борис Суварин. Можно подумать, что о Сталине уже было сказано все, что только можно, однако любопытство историка удовлетворить очень трудно.

Иосиф Виссарионович Сталин. 1932 год

Сталин родился в Грузии в Гори в декабре 1878 года. Его настоящее имя — Иосиф Виссарионович Джугашвили. Его отец работал сапожником, а мать была дочерью крестьянина. Оба были детьми крепостных. Маленький Джугашвили рос в бедности, в отличие от многих его коллег-большевиков, которые воспитывались в обеспеченных буржуазных семьях. От бедности рождается горе и насилие, и семью Джугашвили оно не миновало. Их первые два сына умерли в младенчестве. Отец Виссарион какое-то время неплохо зарабатывал. Но он также был алкоголиком, и, как говорят, бил жену Екатерину на глазах у их единственного выжившего сына. Пара в итоге разошлась. Как писал один из ранних биографов Сталина, покойный Исаак Дойчер, у отца были и хорошие стороны. Виссарион и Екатерина отправили сына учиться в церковную школу. Как и большинство отцов, он хотел, чтобы его сын жил лучше, чем он сам. Виссарион умер в 1890 году. Иосиф Виссарионович в возрасте 15 лет получил стипендию на обучение в семинарии в Тифлисе. Сталин учился хорошо, но, как и с Лениным и Троцким, с ним периодически случались неприятности. В подростковом возрасте он много бунтовал и в итоге так и не окончил семинарию. Его поглотило революционное движение, как и многих представителей его поколения.

Если Литвинов отмывал деньги и торговал оружием, то Джугашвили представлял собой более жесткий грузинский вариант: бандит, пропагандист и профсоюзный организатор — это все ради революции на Кавказе.

Вскоре он принял участие в беспорядках в Баку и попал в царскую тюрьму. Как и Троцкий, Сталин сбежал из ссылки в Сибири, но его поймали и отправили обратно. Помимо других псевдонимов, он также использовал Коба и Иванович, но потом остановился на Сталине — от слова «сталь». Он был сильным мужчиной. В юности носил бороду, но потом начал бриться и оставлял только ухоженные пышные усы. Молодой Сталин нравился женщинам и легко с ними сходился. Женщины считали его привлекательным, несмотря на физическое увечье — его лицо было изуродовано оспой. Сталин дважды был женат и дважды стал вдовцом. Его вторая жена Надежда Сергеевна покончила жизнь самоубийством. У него было два законных сына — Яков и Василий — и дочь Светлана, а также два незаконнорожденных ребенка, которых он так никогда и не признал.

Последний биограф Сталина Стивен Коткин писал, что Сталин тоже был «человеком»[51]. Это безусловно. Он любил женщин, табак, компанию, мог сильно выпить и пировать до утра. Сталину нравилась музыка, фильмы и театр. Он также хорошо играл в бильярд, много читал, коллекционировал часы и увлекался садоводством. Такова была его нормальная сторона, но была и другая — не такая уж нормальная и совсем непривлекательная. Сталин был трудоголиком и знал все документы наизусть. У него было мало друзей, так как он был целиком поглощен вначале революцией, а потом делами Советского государства. Он мог с теплотой относиться к коллегам, а мог отвернуться от них в мгновение ока. Мог быть грубым и циничным, а иногда безжалостным и жестоким. Эта сторона Сталина впервые проявилась в 1918 году во время Гражданской войны. Человеческая жизнь почти ничего для него не значила, за исключением периода Великой Отечественной войны, когда его ужаснули колоссальные потери Красной армии и жуткое насилие нацистов над советским гражданским населением. В то же время настоящих и вымышленных конкурентов или врагов СССР свободно отдавали под трибунал, отправляли в трудовые лагеря и приговаривали к смертной казни. Любому могло не повезти, и он мог попасть в поле зрения милиции. По одной из версий в разгар репрессий погибло около 700 000 человек, начиная от самых верных слуг Советского государства и заканчивая никому не известными случайными людьми. «Нельзя зевать и спать, — писал как-то Сталин, — когда стоишь у власти!»[52] За властью нужно было следить непрерывно, а то мог прийти кто угодно и отобрать ее у тебя. Конечно, в истории России было много жестокости. Крепостное право представляло собой определенную форму рабства, и на протяжении более чем трех веков из-за него вспыхивали восстания, которые жестоко подавлялись. Во второй половине XIX века сложилась переходная форма капитализма: заводы, шахты и промышленные центры больше напоминали исправительно-трудовые лагеря, где процветало насилие.

Когда в марте 1917 года началась революция, Сталин был в Сибири. Но он и другие ссыльные большевики быстро направились в Петроград. В 1917 году Сталин прославился, став членом внутреннего круга лидеров большевиков. Во время Гражданской войны он находился на юге на западном берегу Волги в Царицыне, который позднее был переименован в Сталинград. Именно там происходила большая часть первых стычек с Троцким, когда Ленин, теряя терпение, был вынужден успокаивать горячие головы. Сталин был заурядным оратором, теоретиком и памфлетистом. Троцкий называл его язык «убаюкивающим». Но Сталин был умным и умелым организатором — этот талант разглядел и ценил в нем Ленин. И тем не менее, несмотря ни на что, он находил время на нападки на Троцкого. Ленин или старался их не замечать, или менял тему. Летом 1920 года во время войны с Польшей враждебное отношение Сталина к Троцкому и его непокорность привели к тому, что был открыт южный фланг Красной армии. Этим воспользовался польский генерал и заклятый враг СССР Юзеф Пилсудский, чтобы предотвратить падение Варшавы. Вот пример последствий враждебного отношения Сталина к Троцкому. Сталин был вспыльчив, капризен, мстителен и нетерпим к инакомыслию, кроме того, он никогда не забывал и не прощал политического несогласия. Достаточно было проголосовать за Троцкого на съезде партии много лет назад и обронить необдуманное замечание. Как и английские «твердолобые»[53], Сталин умел ненавидеть. Он считал, что если враг чем-то себя запятнал, то это уже навсегда. Он мог выждать много лет и только потом обрушить возмездие на тех, кто выступал против него, или на любого человека, косо на него посмотревшего. Вряд ли его товарищи могли себе представить масштаб, до которого он дойдет в своем преследовании «врагов».

Ошибка Сталина во время летнего контрнаступления на Польшу в 1920 году не нанесла долгосрочный вред его репутации. В апреле 1922 года всего за два месяца до своей болезни Ленин выдвинул Сталина на пост генерального секретаря (генсека) РКП (б). Таким образом, он получил контроль над правительственными назначениями и стал давать своим союзникам ключевые посты. По мнению Троцкого, назначение Ленина противоречило здравому смыслу. Достаточно быстро Ленин пожалел о своем решении, но было уже поздно[54]. В мае 1922 года у него случился первый удар, а умер он в январе 1924 года. В результате началась борьба за власть. Сталин смел на своем пути всех конкурентов — вначале Троцкого, потом всех остальных, включая бывших союзников, одного за другим. Это продолжалось до конца 1920-х годов, пока он не стал единоличным вождем Советского государства. Сталин уничтожил конкурентов, но при этом сформировал небольшой круг сторонников, которые оставались с ним до его смерти в 1953 году. К ним относились Вячеслав Михайлович Молотов, Климент Ефремович Ворошилов и Лазарь Моисеевич Каганович. В 1930-х годах многие приходили и уходили по разным причинам, а эта «тройка» была бессменна и постепенно оказалась в центре формирования политического курса страны. После 1933 года они получали копии важных телеграмм НКИД, многие отчеты, которые Литвинов писал Сталину, а также другие депеши из советских посольств. Когда Сталин отдыхал в Сочи или Абхазии, Молотов и Каганович обычно заменяли его в Москве и консультировались с ним по важным политическим вопросам. Никакие политические решения, важные или нет, не одобрялись Политбюро без согласования со Сталиным. Никто не принимал никаких политических решений минуя Сталина, и уж тем более Литвинов. Политика НКИД — это была политика Сталина. В 1920-х годах Литвинов привык писать Сталину служебные записки и отчеты и продолжал так делать до своего увольнения в 1939 году. Вождю была интересна внешняя политика не меньше, чем внутренняя или партийная. Он прикладывал руку ко всему.

Внешняя политика Литвинова и Сталина

Литвинов хотел как можно быстрее заключить экономическое и политическое соглашение с Францией. «Это диктуется вновь создавшимся в Европе положением»[55]. Каким именно, — не уточнял, но в Германии нацисты были на подъеме. В июле 1931 года Сталин тоже начал терять терпение и принялся жаловаться на неправильное, с его точки зрения, ведение переговоров с Польшей о пакте о ненападении. В этот раз он обрушил свой гнев на замнаркома Льва Михайловича Карахана, который встречался с польским послом Станиславом Патеком. Разгорелся спор о том, кто первый решил начать переговоры. Сталин подметил, что это чувствительный вопрос для всех, так как никто не хочет провоцировать политическую оппозицию. Какая разница, кто был первый? Карахан разозлил Патека своей «глупостью» и «испортил дело». Он не мог сопротивляться и также обвинил Литвинова в «грубой ошибке»[56]. Как ответил Каганович, проблема заключалась в том, что НКИДовцы (то есть советские дипломаты) слишком сильно подстраиваются под Германию. Они не хотят ради Польши оскорблять Берлин. «Они не учитывают, что у нас сейчас нет такой обстановки, которая вынуждала бы нас заискивать перед Германией, скорее она в нас сейчас больше всего нуждается»[57]. Литвинов сопротивлялся давлению, которое оказывал на него Каганович, вынуждая того вновь писать насчет Польши. «Должен вам сказать, — сообщал Каганович Сталину, — что из беседы с Литвиновым я еще более убедился в его своеобразном “германофильстве”. Мы, говорит он, “сейчас играем с германской подачи”, поскольку с французами ничего пока нет. Он не понимает, что мы не можем свою дипломатию подчинить одним отношениям с Германией». Литвинов «самовлюбленный и уверенный в своем “величии”, но это бог с ним, главное в его ошибке по существу»[58]. Каганович вел нечестную игру, грубо упрощая позицию Литвинова, что, несомненно, должен был понимать Сталин. 15 сентября Литвинов вернулся к этой теме, принеся подробные документы, с помощью которых пытался показать, что НКИД не знает, к каким хитростям прибегает Польша. Польское правительство враждебно относилось к СССР и имело территориальные притязания в БССР и на Украине. Больше всего Польша хотела бы, чтобы Рапалльский договор был расторгнут, а она сама могла бы договориться с Германией. Это было верным решением осенью 1931 года. Литвинов дальше продолжал отстаивать свою точку зрения перед Сталиным. Идея Польши состояла в том, чтобы заставить Германию сблизиться с Францией и Польшей, оставив СССР в изоляции.

Германия была единственной страной, с которой у СССР были приемлемые отношения, утверждал уже не первый раз Литвинов. Италия была ненадежна, а если консерваторы вернутся к власти в Великобритании, то уже не будет никакой надежды на сближение с Лондоном. Единственное, что было у СССР, — это Германия, и терять ее без гарантированной выгоды в другом месте было немыслимо. Дискуссии, наверно, шли очень жаркие. По словам Кагановича, Литвинов сказал: «Я лучше знаю, а ты здесь ничего не знаешь». С учетом отсутствия Сталина это было вполне возможно и объясняло, почему Каганович обвинил Литвинова в «нарциссизме». 20 сентября 1931 года на заседании Политбюро под давлением Сталина отвергло аргументы Литвинова и велело НКИД выдвинуть предложения по заключению пакта о ненападении с Польшей. В своем докладе Сталину Каганович подчеркнул (в этот раз без грубых комментариев), что Литвинов стоит на своем[59].

Переговоры в Париже

Осенью 1931 года Политбюро дважды обсуждало польский вопрос. После долгих совещаний и дипломатических движений Франции в Москве начались переговоры с польским послом Патеком на тему пакта о ненападении[60]. Как и предсказывал Литвинов, время шло, а результата не было. Франко-советские переговоры тоже ни к чему не привели и были приостановлены в октябре 1931 года, хотя в этом не было вины НКИД или наркома. Прогресс был невозможен из-за политического несогласия и нестабильности во Франции. Ситуация изменилась весной 1932 года в связи с новыми парламентскими выборами. Советские дипломаты решили, что теперь пришло подходящее время для попытки улучшить отношения. К сожалению, Кабинету министров Франции не хватило мужества. Об этом советской стороне рассказал чиновник французского МИД. По его словам, министр, ответственный за торговые переговоры, испугался постоянных нападок правых.

Довгалевский объяснил, что министр торговли оказался между двух огней: между теми, кто выступал за торговлю с СССР, и теми, кто был против. Он очень переживал из-за нападок прессы, главным образом, потому что не хотел, чтобы журналисты начали копаться в его прошлом[61]. Так часто было во Франции в межвоенные годы. Постоянно разгорались скандалы, от которых простые люди получали извращенное удовольствие: им нравилось, как сбивали спесь с больших шишек.

На этом советские проблемы во Франции не заканчивались. Правительства менялись с головокружительной скоростью. На тот момент председателем Совета министров был бывший социалист Лаваль. Он напомнил Довгалевскому о том, как он не любит Коминтерн и о том, как Коминтерн поддерживает Французскую коммунистическую партию. «Москва тогда и сейчас финансировала революции и забастовки», — прокомментировал Лаваль. Довгалевский возразил, отметив, что его правительство не имеет ничего общего с Коминтерном. «К сожалению, — ответил Лаваль, — эта граница, которую вы нарисовали, не такая уж и четкая».

Это была старая жалоба, и Литвинов ранее уже объяснил Довгалевскому, как на нее реагировать.

«Мы, конечно, решительно отрицаем какую бы то ни было финансовую связь между правительством и иностранными компартиями, но нельзя все-таки отрицать факта получения компартиями денег из Москвы. Мы всегда дело разъясняем таким образом, что компартии платят определенное отчисление Коминтерну, а т[ак] к[ак] ВКП является самой многочисленной партией, то ее отчисления, конечно, составляют существенную часть Коминтерновского фонда, который распределяется между другими партиями. Таким образом, мы отнюдь не отрицаем, что Коминтерн из Москвы посылает деньги Французской компартии, но настаиваем на том, что эти деньги не идут от правительства или от правительственных органов или через посредство этих органов. Вы не могли полностью отрицать получение компартией денег из Москвы уже потому, что Вы этого не можете знать»[62].

Это было лицемерием, и понятно, почему Лаваль был прав. Но Литвинов не мог закрыть Коминтерн, так же как не мог контролировать риторику большевиков в Москве, хотя пытался. Нарком надеялся, что его западные собеседники прислушаются к тому, что он и его послы говорят в личных беседах, и не примут во внимание то, что большевистские «ораторы» высказывают публично. Но для Запада это было сложно.

НКИД хотел надавить на Францию и заставить ее подписать франко-советский пакт о ненападении, но не знал, как это сделать. Литвинов пытался использовать Андре Тардьё, который в период с ноября 1929 года по май 1932 года делил пост председателя Совета министров с Лавалем. Тардьё был традиционным французским правым националистом. Он враждебно относился к Германии и к СССР. В марте 1932 года Литвинов пожаловался ему, что прошло уже девять месяцев, а французское правительство до сих пор отказывается подписывать пакт. Тардьё пожал плечами и пошутил на тему задержки. Тогда Литвинов пожаловался на отсутствие прогресса в торговых переговорах, но Тардьё не понимал, почему Франция должна торговать с СССР и помогать ему (по словам советской прессы) добиться «превосходства над капиталистическим миром». Тардьё перечислил жалобы французов на советское правительство: Рапалльский договор с Германией, неоплаченные долги, деятельность Коминтерна во французских колониях, французская коммунистическая партия. Тогда в ответ Литвинов перечислил жалобы СССР: злобная «буржуазная» пресса и вражеская деятельность белых эмигрантов во Франции. Что касается Коминтерна, Литвинов ответил в том же духе, в каком он предлагал отвечать Довгалевскому, только частично убрав из своей речи ложь, так как Тардьё никогда бы на нее не купился.

Но что важнее, Литвинов изложил ключевой аргумент за улучшение отношений. Простой политический прагматизм: у правительства СССР нет крупных конфликтов с Францией. «Мы ищем сотрудничества с другими странами и берем это сотрудничество, где его находим. Мы свободны от всяких национальных предрассудков и хотели бы иметь дружественные отношения с Францией, и не наша вина, если этого до сих пор не было», — писал Литвинов. В период действия Рапалльского договора и длительное время после «мы были одиноки и изолированы, и мы были бы идиотами, если бы отказались от сотрудничества, на которое соглашалась тогда одна только Германия. Любое правительство на нашем месте поступало бы точно так же». Хотя у СССР и Франции были разные политические системы, они все равно могли бы торговать на взаимовыгодных условиях. Тардьё вел себя очень дружелюбно, писал Литвинов, и сказал, что все обдумает[63]. Наверняка он так и сделал, но его размышления не принесли пользы, так как в мае 1932 года правительство снова поменялось.

Весной 1932 года после выборов в парламент французское правительство слегка сдвинулось налево, и к власти вернулся политик-центрист Эдуард Эррио. Он стал председателем Совета министров и министром иностранных дел. Тем не менее расклад сил менялся: Тардьё больше не руководил правительством. Пуанкаре, Бриан и Бертло ушли с политической арены. В конце 1934 года они все были мертвы. Эррио держался за свою «идею фикс» (как он сам ее называл), связанную с франко-советскими отношениями. Он хотел в том или ином виде восстановить франко-советский альянс против Германии, который существовал до Первой мировой войны. В 1924 году первое правительство Эррио восстановило дипломатические отношения с СССР. Он считал, что Германия ставит под угрозу существование Франции, а растущая мощь нацизма в Германии только укрепляла это убеждение. Весной 1932 года Гитлер занял второе место на президентских выборах. Эррио же боялся возрождения Германии еще в 1922 году, задолго до того, как нацисты стали опасными. «Через 15 лет Германия снова на нас нападет», — говорил он в то время, и не так уж ошибся: всего лишь на три года.

Кто главный враг?

В 1930-х годах часто звучал вопрос: «Кто главный враг: нацистская Германия или СССР?» Эррио легко бы на него ответил. Но проще сказать, чем сделать — сподвигнуть правительство на сближение с Москвой никак не удавалось. Эррио признался Довгалевскому, что он не доверяет враждебно настроенным работникам французского МИД[64]. Советские дипломаты им тоже не доверяли. Они также не были уверены, что Эррио серьезно настроен подписать пакт о ненападении и торговое соглашение. Как говорил замнаркома Николай Николаевич Крестинский, Эррио по-разному вел себя с советскими дипломатами, и им не стоит полагаться на «большое дружелюбие», но все же пусть лучше будет Эррио, чем Тардьё[65].

Крестинский, наверно, подумал бы, что его скептицизм оправдался, если бы знал, что Эррио в середине июня встречался в Лозанне с немецким канцлером Францем фон Папеном. Папен предложил антисоветский франко-германский блок. НКИД в итоге узнал о предложениях Папена. Эррио от них отмахнулся, они в любом случае были просто уловкой, но Москву беспокоила политика Германии. В ноябре Литвинов потребовал объяснений у немецкого посла в Москве Герберта фон Дирксена. «Широкая общественность, — сказал Литвинов, — читала в газетах об известных предложениях, сделанных им Эррио, она, вероятно, сохраняет некоторый скептицизм касательно советско-германских отношений». Посол ответил, что эти «так называемые предложения» французам были отвергнуты. По форме, а не по существу, возразил Литвинов, добавив, что Германия не должна обижаться на то, что Франция «информировала нас о недружелюбных нам предложениях, исходящих от немцев».

В декабре Литвинов узнал от итальянского посла в Москве, что Папен снова изложил свои предложения Бертло в Париже, но теперь в более конкретной форме[66]. Европейская политика всегда была такой: с двойным дном и с ножами наготове, чтобы воткнуть друг другу в спину. В 1930-х годах это называлось дипломатией. Германия волновала не только Литвинова. Верные помощники Сталина — Молотов и Каганович — также были обеспокоены растущим уровнем нацистского насилия и хулиганства среди профсоюзов и рабочих организаций. Они предложили (и Сталин одобрил) создать единый фронт рабочих организаций под управлением коммунистов, чтобы оказывать сопротивление нацистам[67]. Это было в июле 1932 года. Информацию передали исполнительному комитету Коминтерна. Сталин, наверно, подумал, а почему бы нам не дать пару советов немецким коммунистам?

Из-за событий в Германии Литвинову все больше не терпелось подписать пакт о ненападении с Францией. И тут вдруг объявился Анатоль де Монзи, который возглавлял делегацию на переговорах с СССР в 1930-х годах — легок на помине! Монзи был политиком с большим самолюбием и не всегда сходился с советской стороной. Он обвинял полпреда Довгалевского в том, что тот его избегает. Но это неправда, пояснял Довгалевский Крестинскому, однако: «Наши отношения почти оборвались, ибо меня претило от развязного и поучительного тона этого господина, который позволял себе разные выпады и нелестные эпитеты против Чичерина, Вас и других лиц»[68]. Как и он, в 1930-х годах Монзи иногда привлекал внимание советских дипломатов. Он говорил высококомпетентному временному поверенному в Париже Марселю Израилевичу Розенбергу о том, что франко-советское сближение крайне необходимо из-за «немецкой опасности»[69]. Так же считал и Эррио.

В конце ноября 1932 года наконец был подписан пакт о ненападении, как раз незадолго до падения правительства Эррио. В межвоенное время правительство в Париже быстро менялось. Полгода Эррио не были рекордом, но это было неплохо для 1930-х годов. В январе 1933 года его последователь, социалист Жозеф Поль-Бон-кур, работавший как в Социалистической партии, так и за ее пределами, продержался всего полтора месяца. Историкам приходится записывать тех, кто был у власти во Франции в межвоенные годы. Говорили, что Поль-Бонкур также торопился укрепить франко-советские отношения. Это было правдой. Довгалевский волновался из-за ратификации пакта, но Поль-Бонкур оставался министром иностранных дел при следующем правительстве, которое возглавлял радикальный политик Эдуард Даладье, поэтому Москва могла немного расслабиться[70].

Жозеф Поль-Бонкур

Жозеф Поль-Бонкур родился в Сент-Эньян (департамент Луар и Шер) в 1873 году. Его отец Луи был врачом, и Жозеф, как и многие представители его класса и поколения, окончил юридический факультет Парижского университета. Во время Первой мировой войны он участвовал в рабочем движении, то есть примкнул к левым, но не к самым крайним. В первый раз Жозеф стал министром в 1911 году, затем в 1932 году был военным министром в кабинете Эррио, а затем сам стал председателем Совета министров. В 1930-х годах Поль-Бон-кур был привлекательным мужчиной, этаким лихим парнем невысокого роста с прекрасными длинными седыми кудрями. Его современники говорили, что он ничего не смыслил в работе, хорошо говорил, но мало делал. Однако в советских делах он разбирался и читал телеграммы из посольства в Москву без сводных отчетов. Он хорошо ладил с Довгалевским и Литвиновым и продолжил политику Эррио, направленную на сближение Франции и СССР. На самом деле Поль-Бонкур пошел даже дальше. Он активнее настаивал на улучшении отношений с СССР. Он пытался с переменным успехом контролировать «клерков» французского МИД, которые полагали, что министры — это просто случайные прохожие, а всю политику на самом деле определяют они сами. Иногда он навлекал на себя гнев и презрение сотрудников Министерства иностранных дел, которые не хотели сближения Франции и СССР. Вообще критику со стороны МИД Франции стоило бы считать (и иногда так и делали) знаком почета.

Литвинову не терпелось ратифицировать пакт о ненападении. «Придаю большое значение скорейшей ратификации пакта, — писал он Довгалевскому, — и мне кажется, что можно было бы осторожно подталкивать Бонкура на проведение ратификации упрощенным способом без Палаты. Иначе неизбежны затяжки, а, возможно, и провал»[71]. В политике Франции никто никогда не знал, что будет дальше. Сегодня у французского правительства одна политика, а завтра совсем другая, говорил Литвинов французскому послу Дежану. «Советско-французское сближение является выражением политики партий, стоящих ныне у власти во Франции, — снова заявил он, — и что нельзя ручаться за продолжение той же политики в случае прихода к власти правых партий»[72]. В середине мая 1933 года Национальная ассамблея проголосовала за одобрение пакта о ненападении (технически за обмен инструментами ратификации). Эррио был тогда председателем Комитета по иностранным делам Палаты депутатов. Во время дебатов он напомнил о союзе французского короля-католика Франциска I и османского султана Сулеймана Великолепного, заключенном в XVI веке против общего врага — Габсбурга. Это был такой элегантный способ проиллюстрировать принцип «враг моего врага — мой друг». В Палате депутатов 554 человека поддержали пакт, 41 воздержался и только один проголосовал против — это был Тардьё[73]. Он вполне заслуженно славился своим упрямством. Литвинов не держал на него зла. Слабым моментом в сближении с Францией всегда было будущее этих отношений: если к власти придут правые, то на этом все закончится? «Я рекомендовал бы, — писал Литвинов советскому поверенному в Париже, — используя нынешние настроения, укреплять связи с Тардьё и его политическими единомышленниками и вообще с правыми партиями»[74].

Важность Польши

Работая над улучшением отношений с Францией, НКИД не забывал об отношениях с Польшей. На самом деле эти два вопроса были связаны друг с другом. Сближение с Францией шло рука об руку со сближением с Польшей. Если в 1931 году Сталин в переписке с Молотовым и Кагановичем постоянно упоминал Польшу, то в 1932 году она в ней почти не встречалась. Это значит лишь то, что Сталин был доволен тем, как НКИД работал с польским вопросом. Литвинов всегда предпочитал хорошие отношения с западными соседями, и Польша не была исключением. 25 июля 1932 года был подписан пакт о ненападении, но о нем так и не упомянули Сталин, Молотов и Каганович в Москве.

В начале 1933 года улучшились отношения не только с Францией, но и с Польшей. Или во всяком случае так казалось. В конце января Гитлер стал канцлером Германии. Это привлекло общественное внимание. Несмотря на это, в отношениях с Польшей наблюдались взлеты и падения в зависимости от отношений Польши с Францией и Германией. Когда между Польшей и Германией появлялось напряжение, то Польша начинала больше интересоваться СССР[75]. Борис Спиридонович Стомоняков, член коллегии НКИД, отмечал этот момент в беседе с Владимиром Александровичем Антоновым-Овсеенко, полпредом в Варшаве. «Торжество Гитлера в Германии и прогрессирующая офензива[76] ревизионистских элементов в Европе продолжают усиливать настроение за сближение с нами в Польше и вызывают со стороны поль[ского] пра[вительства] стремление преувеличивать перед внешним миром улучшение отношений с СССР». Это была системная пропаганда, распространяющая неверные слухи из польских источников о дальнейшем советско-польском соглашении для «единого фронта… против Гитлера». Ничего страшного, считал Стомоняков: НКИД нет никакого резона разоблачать эти преувеличения, так как они могут оказать «весьма полезное влияние на политику герм[анского] пра[вительства]». Советские дипломаты были такими же скрытными и искусными, как и западные. Стомоняков проинструктировал Антонова-Овсеенко на тему того, что ему необходимо выяснить, так как это была возможность разрушить стену изоляции вокруг советского посольства. Нужно было поговорить с представителями как левых, так и правых, и понять, что происходит[77].

Конечно, в НКИД понимали, что польское правительство пытается заинтересовать Берлин улучшением отношений с Польшей. И вправду, в апреле 1933 года маршал Пилсудский, глава государства, и министр иностранных дел Юзеф Бек уже прощупывали почву, пытаясь узнать у немецких властей, существует ли возможность «стабилизации отношений»[78]. Польша вела двойную игру, но тем же самым занимались НКИД и Франция. И все же Стомоняков был доволен прогрессом. Из-за политики Гитлера польское правительство пыталось укрепить связи с Францией и Малой Антантой, состоявшей из союзников Франции: Чехословакии, Румынии и Югославии.

Тогда Стомоняков сказал следующее: «Если еще несколько месяцев тому назад во Франции были еще иллюзии относительно возможностей договориться с Германией, уступить ей в вопросах вооружения и пожертвовать некоторыми интересами своих союзников, то теперь, благодаря политике Гитлера, эти иллюзии исчезли, и мы имеем фактически единый фронт от крайне правых до социалистов включительно». Эти изменения отвечали интересам СССР, продолжал он: «Мы поэтому решили по всем текущим вопросам наших отношений, где это только допускается нашими интересами, идти навстречу польским предложениям и стремиться не только укрепить наши отношения с Польшей, но также манифестировать перед внешним миром их улучшение»[79].

Борис Спиридонович Стомоняков

Вскоре после реорганизации НКИД в 1934 году Бориса Спиридоновича Стомонякова повысили в должности до замнаркома. Он отвечал за дела в Польше и Прибалтике. Это были крайне важные регионы для европейской коллективной безопасности и взаимопомощи. Стомоняков родился в 1882 году в Одессе — портовом городе на берегу Черного моря. Его родители были болгарами. Его отец Спиридон Иванов являлся купцом. Мы мало знаем о родителях Стомонякова, однако нам известно, что в период с 1900 по 1904 год у его отца хватило денег отправить сына учиться в Санкт-Петербургский горный институт. Стомонякова часто называют болгарским подданным, но он родился в Одессе. Болгарский паспорт у него был только благодаря национальности отца.

Борис Спиридонович Стомоняков, 1930-е годы. АВПРФ (Москва)

Когда Стомонякову исполнилось 18 лет, он вступил в Российскую социал-демократическую рабочую партию. Это был обычный путь революционера. В 1905 году он находился в Бельгии, откуда переправлял оружие в Россию. Вернулся в 1906 году и был арестован, но ненадолго. В период затишья и репрессий, которые начались после 1905 года, Стомоняков не участвовал в революционном движении. В 1912 году он переехал в Болгарию, возможно, по семейным причинам. Его отец умер там же в следующем году. В результате Борис Спиридонович пошел служить в болгарскую армию и принимал участие в войне с Россией в октябре 1915 года. В 1917 году он отправился в Москву, а в 1921 году поехал в Берлин в качестве советского торгового представителя. Он участвовал в торговых переговорах с Веймарской Германией в 1920-х годах.

На фотографиях мы видим Стомонякова в костюме с галстуком, с усами и бакенбардами и частично лысого. У него довольно доброжелательный взгляд, и он похож на советского купца, кем, собственно, он и был. Мы мало знаем о личной жизни Стомонякова, но можно предположить, что он был импульсивным волевым человеком. В 1928 году он жаловался напрямую Сталину на то, что Политбюро слишком торопится подписать новое торговое соглашение с Берлином. Мы слишком на многое соглашаемся, писал он. По сути, Стомоняков критиковал политические рекомендации НКИД, то есть противоречил Литвинову. Он был настолько недоволен, что попросил назначить его на другую должность. В то время он уже был членом коллегии НКИД, исполнительного комитета комиссариата, до тех пор, пока его не упразднили в 1934 году в ходе реорганизации правительства. Говорят, что позднее он уже хорошо ладил с Литвиновым.

Сближение Польши и СССР

Стомоняков хорошо выполнял свою работу и держал под жестким контролем советскую политику в Польше. В своих депешах полпреду Антонову-Овсеенко он четко выражал намерения СССР. Весной 1933 года появилась небольшая надежда, что Польша захочет улучшить отношения с СССР. Карл Радек, старый большевик и журналист «Известий», докладывал о своем разговоре с Богуславом Медзиньским, который возглавлял «Газету Польску» — полуофициальное издание в Варшаве. Медзиньский был связующим звеном и действовал неофициально, обсуждая с Радеком «чувствительные вопросы», которые пока что не «созрели» для официальных дипломатических переговоров. Он был близок к главным пилсудчикам, сражался на стороне Пилсудского во время войны и помогал неофициально решать вопросы, которые возникали у советской стороны. О беспокойстве СССР было доложено всем основным польским лидерам, а не только министру иностранных дел Беку. Переговоры между двумя журналистами велись более открыто, чем между дипломатами на официальных встречах. Как писал Медзиньский, польское руководство «убеждено, что Германия идет к войне с ними [поляками. — Ред.], но сама не хочет форсировать события». Также оно не думало, что СССР стремится к ослаблению Польши по сравнению с Германией. Польша «не намерена быть орудием чужих интересов против нас [СССР]». Как сообщил Радек, Медзиньский был убежден, что Германия постарается «создать осложнения между нами и Польшей, усиливая в Румынии направленные против СССР тенденции». По словам Медзиньского, следующим шагом Германии должна стать Прибалтика. Прибалтийских фермеров могут привлечь более высокие цены на сельскохозяйственную продукцию, которые появятся благодаря таможенному союзу, а правительство Великобритании может поддержать расширение Германии в этом направлении. За счет него получится подготовить плацдарм для нападения на Ленинград. Польша не хотела, чтобы Германия оказалась в Прибалтике, и тут интересы СССР и Польши совпадали. Медзиньский таким образом предлагал облегчить их сближение[80]. В первых попытках противостоять гитлеровской Германии снова возникло двойное дно, и многие люди были вовлечены в этот процесс открыто или тайно. Читатели пока не знают их имен, но это ненадолго. Многие герои этого повествования станут нашими хорошими друзьями по мере того, как мы будем продвигаться по 1930-м годам.

Будет ли Польша придерживаться этой совершенно новой линии? А Франция? Был ли советский анализ «объединенного фронта» преждевременным? Через две недели Стомоняков удивился: польское правительство прибегло к «известной сдержанности» в отношении сближения «как в больших, так и в малых делах»[81]. По мере снижения напряжения между Польшей и нацистской Германией Польша все меньше интересовалась сближением с СССР. 1 мая Пилсудский встретился с Антоновым-Овсеенко, но ограничился дружеской болтовней[82]. Стомоняков полагал, что четко все понял: «Содержание разговора с Вами Пилсудского подтверждает наши предположения, что, приглашая Вас, Пилсудский имел ввиду не дальнейшее развитие польско-советских отношений, а исключительно эффект в других странах, особенно в Германии». Но ничего страшного, отмечал он, мы занимаемся тем же самым. Пусть Германия будет озабочена «перспективами дальнейшего сближения СССР с Польшей и Францией». Обе страны могут вести двойную игру. Как полагал Стомоняков, польская политика основывалась на отсутствии уверенности в силе англо-французского «антигитлеровского» настроения[83]. Литвинова это тоже беспокоило.