Рискованная игра Сталина в поисках союзников против Гитлера, 1930-1936 гг.

22 января 1936 года правительство Лаваля пало. Предположение Потемкина о том, что оно протянет еще какое-то время, оказалось неверным. «Феникс»-Лаваль не восстанет из пепла вплоть до падения Третьей республики в мае — июне 1940 года. К этому моменту он уже полностью превратится в нацистского пособника. Через два дня было сформировано новое французское правительство под руководством Альбера Сарро, который ранее не был другом СССР, однако, по мнению французского журналиста Лео Габорио, Сарро не обладал никакими выдающимися качествами. Лаваль был свергнут и не получил места в кабинете, как опасался Литвинов. Кошмар закончился. Кажется, теперь стало возможно начать все с начала. МИД возглавил предыдущий председатель Совета министров Фланден, а в кабинет вернулся Поль-Бонкур в должности государственного министра, ответственного за дела Лиги Наций. Мандель остался министром связи. Он надеялся сформировать правительство, но этим амбициям не суждено было реализоваться. Эррио убрали. Это была потеря, которую более-менее компенсировало возвращение Поль-Бонкура, хотя он не пользовался особым влиянием. В Москве Альфан пришел в восторг от возможности писать Фландену. Альфан был одним из немногих русофилов во французском МИД. Он продвигал франко-советское сближение в лучших традициях Эррио, так как его беспокоила французская безопасность. Однако в МИД он был в меньшинстве. Еще имелся Эрик Лабонн, но в январе 1936 года он был далек от российских дел, поскольку возглавлял американский отдел. Также сближение поддерживал Робер Кулондр. По сути, они все были воспитанниками Анатоля де Монзи в 1926–1927 годах. Однако все те, кто помогал Лавалю саботировать франко-советский пакт, все еще сидели в своих больших и удобных креслах. Леже, Баржетон, Бадеван и другие продолжали изо всех сил удерживать Францию от сближения с СССР. Подобное поведение прекрасно можно было оправдать кампанией в «правой» прессе Парижа, выступавшей против ратификации советско-французского пакта. Коллективная безопасность стала политикой левых, Народного фронта, в то время как единственной политикой, которая могла бы сработать, было «священное единение» левых и правоцентристских сил. Время от времени Литвинов повторял эту очевидную истину, но он делал это в медийном потоке, в котором лишь немногие могли его услышать.

Альфан надеялся начать все с начала вместе с Фланденом и обхитрить Леже и его сотоварищей. Он отмечал, что на протяжении трех лет отношения с СССР стабильно улучшались, хотя за последние несколько месяцев они стали холоднее. Отчасти это произошло из-за Лаваля и из-за того, что он возглавлял Совет министров и одновременно был министром иностранных дел. Из-за этого он более чувствительно реагировал на внутренние дела, как отмечал сам Литвинов. На съезде Коминтерна в июле — августе 1935 года звучали призывы к объединению перед лицом фашизма, и это растормошило правых. Речь шла о формировании левоцентристских коалиций или народных фронтов. По сути, это было все равно что начать размахивать красным флагом прямо перед правыми. По словам Альфана, внутренняя политика смешалась с внешней, и произошло это в ситуации, когда Франция находилась в огромной опасности и должна была думать только о «национальных интересах». О том же говорил и Эррио. Альфан призывал Фландена возобновить «политику сотрудничества» с СССР. Советская сторона обратила внимание на недавний холодный прием. Франция не придерживалась обязательств, которые взял на себя в Москве Лаваль (хотя Альфан не указал его имя напрямую), связанных с ускоренной ратификацией пакта о взаимопомощи и одобрением банковских кредитов на торговлю. Альфан ссылался на недавние публичные заявления в Москве, но он знал по последним переговорам с Потемкиным в Париже и с Литвиновым и Крестинским в Москве, что уверенность СССР в коллективной безопасности и Лиге пошатнулась. Они стали предупреждением о «тенденции к изоляции России», то есть СССР теперь будет полагаться только на себя и национальную оборону. Если подобная политика будет реализована, то первой поплатится Франция. «Мы можем легко все вернуть, — говорил Альфан, — если быстро ратифицируем пакт о взаимопомощи и выпустим министерскую декларацию, в которой четко возьмем на себя обязательство придерживаться политики мирного сотрудничества с СССР»[1234]. Телеграмма Альфана, похоже, так и осталась в шифровальном бюро. Это было признаком того, что противники СССР в МИД продолжали саботировать сближение. В последние несколько недель советское правительство воспряло духом после ухода Лаваля. Читатели помнят, что Литвинов поехал в Лондон на похороны Георга V, которые состоялись 28 января. После этого он встретился с Иденом, заменившим Хора в должности министра иностранных дел в декабре 1935 года. Литвинов отправил в Москву телеграмму, в которой довольно оптимистично отозвался об этой встрече. Отчет британского МИД был, однако, более сдержанным[1235]. Никто не брал на себя никаких обязательств, и Сарджент продолжал выступать против Литвинова и сотрудничества с СССР. Кажется, Литвинов не знал о враждебности Сарджента, то есть, получается, никто о ней не говорил или советская разведка ничего о ней не слышала. Во французском МИД полагали, что визит Литвинова и маршала Тухачевского в Лондон прошел хорошо. Это позволило французскому правительству проявить немного теплоты по отношению к наркому, когда он в конце месяца прибыл в Париж.

Потемкин быстро продвигался вперед на этом новом этапе французской политики, или, во всяком случае, так казалось. 29 января он встретился с Леже во французском МИД. Это произошло всего через неделю после падения Лаваля. Потемкин хотел организовать неофициальную встречу Литвинова и Фландена, тем более что им не удалось встретиться в Лондоне. Леже согласился. Двум министрам иностранных дел необходимо было поговорить и прийти к соглашению по ряду вопросов, представляющих интерес для обеих стран. «Желательно при этом, — добавил Леже, — рассеять некоторые недоразумения, чувствовавшиеся между обеими сторонами за последние месяцы». Это, конечно, было правдой, но забавно звучало из уст Леже, который был правой рукой Лаваля и вносил свой вклад в «недопонимание»[1236].

Перспективы ратификации советско-французского пакта

Потемкин быстро добрался до сути. Он хотел понять, что предлагает сделать новое министерство для ратификации пакта о взаимопомощи. «Леже ответил, что затяжку ратификации пакта он считает крупнейшей ошибкой Лаваля». Это вредило отношениям между СССР и Францией, а также вызывало «некоторые сомнения в среде друзей Франции» в Восточной и Юго-Восточной Европе», которые выступали в поддержку коллективной безопасности. Это было правдой. «В колебаниях Лаваля, — сказал Леже, — Германия нашла поддержку своей тактике запугивания и шантажа, которую применяет и сейчас, накануне ратификации франко-советского пакта. Немецкая пресса кричит о том, что эту ратификацию правительство Германии будет рассматривать как решение, нарушающее условия Локарнского пакта, и что из этого Германия сделает надлежащие практические выводы». По словам Потемкина, Леже не придавал особого значения немецким угрозам. Лучшим ответом стала бы ратификация. Леже поговорил с Поль-Бонкуром, который пообещал ускорить подготовку в Палате депутатов. Дебаты должны были состояться «в самые ближайшие дни»[1237].

1 февраля Леже встретился с Литвиновым и передал ему оптимистичное сообщение. «Новое [французское. — М. К.] правительство, — телеграфировал Литвинов в Москву, — очень довольно приемом, оказанным мне в Лондоне, и наблюдающимся улучшением отношения Англии к СССР, делающим возможным сотрудничество Парижа, Лондона и Москвы». Представьте себе фальшивую улыбку Леже, подчеркнутую аккуратно подстриженными усами, когда он говорил эти слова, однако это была правда: чем приветливее был Лондон с Москвой, тем менее рискованно было для Парижа разморозить франко-советские отношения. Леже зашел еще дальше: «Необходимость активного участия СССР в организации коллективной безопасности в Европе остается для Франции неоспоримой истиной». По словам Леже, Фланден твердо придерживался этой позиции и считал ратификацию пакта «неотложным делом»[1238]. Что произошло с Леже? У него случилось прозрение? Он хотел скрыть свое сотрудничество с Лавалем? Или решил пока приспособиться под нового министра иностранных дел? В конце концов, до весенних выборов всем заправляло правительство Сарро.

В мирное время телеграммы пишутся кратко и понятно, однако Потемкин, присутствовавший на встрече с Леже, составил подробный отчет о разговоре. Леже пытался вилять на ситуацию, даже несмотря на нового министра иностранных дел. Из вступительного слова правительства в парламенте были удалены слова о сотрудничестве Парижа с Лондоном и Москвой, которое «является основным условием обеспечения мира на Европейском континенте». «По соображениям характера редакционного и отчасти тактического», — пояснил Леже. Разумеется, существовал только один возможный союзник, который позволил бы сравнять счет с нацистской Германией. Мог новый кабинет заявить об этом открыто во время кампании против пакта о взаимопомощи, которую запустила правая пресса? Очевидно, что нет. Тем не менее Леже утверждал, что новое правительство займется ратификацией «в самые ближайшие дни». Потемкин спросил, известно ли что-то в свете недельной задержки. Леже ответил, что он не знает. Снова увиливал или правительству просто нужно было собраться, чтобы вынести первый вотум доверия?

Стороны подняли другие темы. Литвинов спросил, ведет ли Франция переговоры с Германией. Нет, ответил Леже, за исключением вопроса о военно-воздушном пакте, который возник во время встречи в Лондоне в феврале 1935 года. Франция доверила британцам разговор с немецким правительством, но Гитлер отвечал уклончиво. Литвинов ответил, как обычно: «Гитлер не пойдет ни на какие соглашения, заключаемые в интересах общего мира, пока не убедится в твердой решимости Франции, Англии, СССР и других европейских государств противопоставить организованное сопротивление всяким попыткам нарушить этот мир. К сожалению, некоторые колебания, наблюдавшиеся среди участников известного плана организации коллективной безопасности, в частности, со стороны г[осподина] Лаваля, содействовали усилению обструкции со стороны гитлеровской Германии».

Леже согласился с Литвиновым, хотя это был тот же самый человек, который саботировал первые шаги Поль-Бонкура на пути к пакту о взаимопомощи, отвлек от него Барту, переключил на Восточный пакт и поддерживал постоянные раздражающие попытки Лаваля саботировать ратификацию. Насколько можно было доверять Леже? Даже если просто рассмотреть очевидные факты. По словам Потемкина, «Леже заявил, что тактику, применяемую Германией… рассматривает как зондаж. Конец ему может быть положен только решительным проведением плана организации коллективной безопасности». Конечно, Леже знал, что говорить, но мог ли он предпринять необходимые действия?

Леже присматривал за колеблющимися союзниками Франции. Так совпало, что в это время в Париже находился румынский король Кароль II. По словам Леже, он был сильно восприимчив к германофильским течениям: его нужно было подбодрить. На самом деле король хотел увидеть решительность Франции, а не просто пустые слова. Литвинов в очередной раз ответил: «Препятствием, стоявшим до сих пор на этом пути, являлось замедление ратификации франко-советского пакта»[1239].

Вместе с королем в Париж приехал Титулеску. Он сообщил французам (есть французский отчет об этом), что убедил правителя придерживаться советского курса. Король подтвердил это, сказав Леже в доверительной беседе, что Румынии стоит продолжать с СССР переговоры о пакте. Титулеску восстановил свой авторитет, и он отметил, что советское вмешательство будет «незаменимым» для предотвращения аншлюса. Тем не менее он признал, что Югославия все еще настроена враждебно и не хочет улучшать отношения с СССР. Фланден пришел к выводу, что Титулеску и король как минимум урегулировали разногласия… по крайней мере на настоящий момент[1240].

На следующий день, 2 февраля, Литвинов и Потемкин встретились с Фланденом без Леже. Глава правительства сразу спросил наркома, какие у него впечатления от настроений в Лондоне. Литвинов ответил, что британцев беспокоит перевооружение Германии. «В нем они видят самую серьезную угрозу общему миру. Нейтрализовать такую опасность возможно лишь согласованными и решительными действиями тех государств, которые являются действительными сторонниками мира». Так полагал Литвинов, но не британское правительство. Гитлера интересуют только двусторонние гарантийные пакты, сказал Фланден, однако для коллективной безопасности более эффективны многосторонние соглашения. Литвинов ответил, что двусторонние пакты с нацистской Германией вообще ничего не гарантируют, а лишь прокладывают путь к войне. «Это отлично понимает Гитлер, и к этому он сознательно стремится».

Они обсудили другие темы, связанные с коллективной безопасностью, начиная от Европы и заканчивая Азией. Обошлось без разногласий. Судя по отчету Потемкина, наметилось достижение соглашения. Фланден был недоволен англо-немецким морским соглашением, которое, с его точки зрения, было шагом на пути к нарушению условий Версальских договоров. Литвинов ответил, что Германия согласится на многосторонние пакты, только «если она убедится в твердой решимости держав, заинтересованных в сохранении мира, противодействовать ее экспансии». Фланден согласился: «В настоящее время Германия пытается сбросить с себя обязательства, налагаемые на нее Локарнским договором в отношении [Рейнской. — М. К.] демилитаризованной зоны. Отыгрываясь на франко-советском пакте, якобы противоречащем Локарнскому договору, Гитлер прикрывает этим свой истинный план, заключающийся в том, чтобы воздвигнуть в демилитаризованной зоне несокрушимую стену военных укреплений, “запереть” за ней Францию и Бельгию и после этого свободно приступить к осуществлению намеченной им экспансии в сторону Богемии и дальше. Единственное средство предупредить успех этих замыслов — это… решимость всех государств, заинтересованных в сохранении мира, не словом, а делом, в случае нужды, показать Германии, что они не допустят дальнейшего нарушения ею международных обязательств».

Литвинов мог бы сказать то же самое, но в отчете Потемкина говорится, что эти слова произнес Фланден. Могло ли такое случиться? Франция на самом деле прозрела? Литвинов добавил, что лучше всего защитить мир и безопасность в Европе можно с помощью тесного сотрудничества между Францией, СССР и Великобританией. Конечно, так полагал не только нарком, это был ключ к сдерживанию нацистской Германии. Фланден дал интересный ответ. Он сказал, что трехстороннее сотрудничество нужно расширить и включить в него Италию. Литвинов тоже ответил интересно: «Я имел в виду лишь данное положение, когда Италия, к сожалению, фактически выбыла из строя европейских государств, могущих оказать реальную помощь в защите мира в Европе. Само собой разумеется, что при нормальных условиях участие Италии в организации коллективной безопасности в Европе представляется совершенно необходимым».

Затем разговор зашел о франко-советских отношениях. Тут нарком попросил кое-что разъяснить: «Вследствие известных колебаний, наблюдавшихся во внешней политике Лаваля, в СССР стали возникать и кристаллизироваться “изоляционистские” настроения. Так как вхождение в Лигу Наций со стороны СССР связывалось с расчетами при содействии Франции и ее друзей организовать систему коллективной безопасности и обеспечить мир, зигзаги французской внешней политики, имевшие место за последние 8–9 месяцев, вызывали в общественном мнении СССР серьезнейшие разочарование и опасения. Если бы указанная политика продолжалась, СССР вынужден был бы сделать из своего опыта сотрудничества с европейскими государствами самые неутешительные выводы».

Эти слова от Литвинова прозвучали как строгое предупреждение. По словам Потемкина, «Фланден ответил, что новое правительство приступает к своей деятельности с твердой решимостью осуществлять национальную политику Франции, тесно связанную с ее друзьями в Европе и направленную на сохранение мира. Ратификация франко-советского пакта, долженствующая произойти в ближайшее время, явится крупным шагом нового кабинета в указанном направлении». Обсуждение ратификации должно было начаться 11 февраля. Фланден сказал Лавалю, что «…он упорно стремился если не к договору, то к некоему окончательному соглашению с Германией». Литвинов пошутил: «окончательное» соглашение с Гитлером? Фланден улыбнулся и ответил, что и «сам сомневается в такой возможности».

Последней темой для обсуждения стала Польша. Фланден признал, что его «крайне разочаровывает» польская политика, но он надеется, что его близкий друг посол Ноэль в Варшаве сможет заставить поляков образумиться. Потемкин не записал комментарии Литвинова по этому поводу[1241]. Французская версия этого важного разговора сводится всего к нескольким абзацам, которые включены в большой отчет о различных встречах, проходивших в МИД в начале февраля[1242]. Фланден сказал много того, о чем французы не оставили записей. Похоже, что они с Литвиновым по важным вопросам в основном согласились. Судя по первым встречам, начало было положено.

Во франко-советских отношениях так бывало не раз. Может это уже во что-то перерасти? Представьте себе мощный автомобиль. Водитель заводит двигатель, но, как только он выжимает сцепление, двигатель глохнет. В тот день, когда Литвинов встречался с Фланденом, посол Ноэль прислал телеграмму, содержание которой не могло порадовать. Хотя Бек пытался скрыть свои взгляды, писал посол, «после каждой встречи с представителями гитлеровского государства Бек становился все больше расположеным к Германии, все больше убеждался в том, какое это мощное государство, какое у него будущее, и все больше восхищался режимом, который оно поддерживает. Одним словом, Бек считает, что надо делать ставку на Германию, как раз тогда, когда польская армия и общественность, обеспокоенные перевооружением и политическими действиями Рейха, стремятся сблизиться с Францией»[1243]. Читатели, возможно, помнят, что сказал полковник Ковалевский Виноградову в Бухаресте всего несколько месяцев назад. Это полностью соответствует анализу Ноэля.

Альфан встретился с Литвиновым после его возвращения из Парижа. По словам посла, нарком был очень доволен тем, как его принял Фланден. Это и понятно, судя по записям Потемкина. Если франко-советский пакт будет быстро ратифицирован, то тогда можно будет заключить румынско-советский пакт, и это «значительно изменит текущую дипломатическую ситуацию в мирную сторону ради общего блага»[1244]. Двигатель завелся и заглох. Оптимизм Литвинова скоро пошел на спад.

Кампания за ратификацию

В Париже Потемкин работал сутки напролет, чтобы продвинуть ратификацию. На обеде в посольстве он поговорил с теми, кто выступал в поддержку пакта. Присутствовал даже Титулеску. Дельбос спросил Поля Бастида, радикал-социалиста и председателя Комитета по иностранным делам в Палате депутатов, чем, по его мнению, окончатся дебаты. Дискуссия может стать очень горячей, ответил Бастид, но «за» должны проголосовать «по крайней мере 400 человек», то есть подавляющее большинство. Важно, чтобы в дебатах участвовал Эррио. Все присутствующие согласились[1245].

8 февраля Потемкин встретился с Фланденом, чтобы обсудить голосование по вопросу ратификации. Фланден сообщил, что дебаты, вероятно, начнутся 13 февраля, а не 11-го, как было запланировано, и будет много выступающих. Оппозиция решила дать отпор. Фланден перечислил их аргументы. Правые хотели остановить усиление сближения с СССР, это было их главной целью. Они предпочитали заключить союз с нацистской Германией, оперируя следующим аргументом: «Без соглашения с Германией невозможно обеспечить мир в Европе. Между тем ратификация франко-советского пакта отбрасывает Германию от Франции и обрекает ее на изоляцию, могущую иметь опасные последствия». Что касается предпочтений, большинство французских правых поддерживали нацистскую Германию. Ратификация пакта привела бы к созданию франко-советского военного союза, а он, в свою очередь привел бы к созданию противодействующих союзов и к войне. Это, разумеется, привело бы к росту «революционного движения» во Франции и к «укреплению Народного фронта». Как уже предупреждал Потемкин, правые собирались попытаться привязать ратификацию к выплате старых царских долгов. Урегулировать этот вопрос надо было сейчас или никогда. И наконец последним аргументом стало то, что если Германия нападет на Францию, то о советской помощи останется только мечтать, «ибо во-первых, СССР отделен от Германии территориями соседних государств, и, во-вторых, Красная армия, достаточно подготовленная для оборонительных операций, едва ли может быть использована для наступления по иноземной территории».

Все эти аргументы были ложными по той или иной причине, однако целью было не выиграть академические дебаты, а поработать на пользу союза с Германией и против Народного фронта. Фланден заверил Потемкина, что он не согласен ни с одним из аргументов оппозиции, хотя он все-таки призывает урегулировать вопрос, связанный с долгами. Для этого было уже слишком поздно. Как помнят читатели, у французского правительства была возможность решить этот вопрос в 1926–1927 годах, однако правительство Пуанкаре выступило против из-за предвыборной политики. Для Пуанкаре было важнее победить на парламентских выборах 1928 года, чем защитить интересы французских инвесторов, владеющих облигациями императорской России. Другими словами, если в 1920-х годах не было заключено соглашение, то ответственность была целиком и полностью на Франции. СССР постоянно втягивали во французскую предвыборную политику в качестве оружия правых против левых и иногда наоборот. Потемкин сказал, что это деликатный вопрос. Так и было. Однако Сталин не был «деликатным», когда Лаваль поднял этот вопрос в Москве. Он ответил прямо: СССР не признает старые царские долги. Фланден ответил, что на самом деле «прилив поднимает все лодки», и ратификация будет полезна для всех аспектов франко-советских отношений. Он был уверен, что пакт получит большинство в Палате, но переживал из-за Сената. Его члены не решатся открыто выступить против, «не исключена, однако, возможность, что некоторая часть сенаторов будет пытаться положить франко-советский договор в долгий ящик»[1246].

Как только ушел Лаваль (кажется, что очень давно, но на самом деле прошло всего две недели), правительство снова решило вернуться к рассмотрению ратификации. Получится ли компенсировать вред, нанесенный Лавалем? Казалось, что Фланден уверен, по крайней мере на настоящий момент, что да. Его уверенность подкрепляли отчеты французского посольства в Лондоне. Корбен сообщил, что Литвинова и Тухачевского хорошо приняли в Великобритании. Даже обычно враждебная «Таймс» сменила тон[1247]. Раз британцы положительно относятся к сближению с СССР, то и Фланден может занять более уверенную позицию во время дебатов. К сожалению, Корбен не знал, что Сарджент активно выступает против Литвинова, а Иден собирается притормозить улучшение отношений с Москвой.

Через два дня Потемкин встретился с Поль-Бонкуром на приеме в Сорбонне. Они тихо разговаривали за столом и дошли до вопросов, которые затрагивал Фланден. Палата депутатов должна одобрить ратификацию подавляющим большинством. «Хорошо, если там выступит Эррио, — сказал Поль-Бонкур. — Лучше всего, если это выступление произойдет в последний день дебатов, перед самым голосованием. Страна прислушивается к голосу Эррио, верит в его бескорыстие и знает, что он около 15 лет остается неизменно верен идее франко-советского сотрудничества». Что касается Сената, тут Поль-Бонкур подтвердил слова Фландена: если дела пойдут хорошо в Палате депутатов, тогда Сенат вряд ли осмелится проголосовать против ратификации[1248]. Потемкин при помощи французских сторонников организовал серьезную лоббистскую кампанию в поддержку пакта. Теперь правительству осталось только сделать свою работу. Дебаты наконец начались 12 февраля. Тут же Шарль Ластейри, занимавший должность министра финансов при первом правительстве Пуанкаре в 1920-х годах, потребовал их остановить до того момента, пока советское правительство не заключит «справедливое соглашение» с французскими кредиторами.

По сути, Ластейри требовал приостановить дебаты на неопределенный срок. Он полагал, что СССР пакт о взаимопомощи нужен больше, чем Франции, и поэтому Москве придется заплатить за ратификацию. Не слишком хорошее начало дебатов, хотя нападки Ластейри были ожидаемы. Вмешался Фланден. Он хотел отделить вопрос о погашении царских долгов от вопроса французской национальной безопасности. Ответ был очевиден. Торрес делал доклад по этому законопроекту и первым выступил в защиту ратификации, обратив внимание на «ревизионизм» Германии, но не произнеся при этом слов «Германия» или «Гитлер». Из-за ревизионизма могла начаться новая мировая война. Это было в интересах обеих стран — СССР и Франции — защититься от установления нового мирового порядка, основанного на праве сильнейшего. Ластейри снова вмешался и потребовал остановить дебаты. Другие представители правых с сомнением относились к возможной помощи СССР Франции и боялись вероятных советских «империалистических» амбиций. Это было государство вне общего закона, другими словами, вне капиталистического порядка. По факту выступления против ратификации шли по тому плану, о котором говорил Фланден. Один правый депутат даже упомянул Брестский мир как пример предательства советским правительством Франции, хотя в тот период (март — апрель 1918 года) МИД противился политике сотрудничества с большевиками в борьбе с общим врагом — вильгельмовской Германией. Это была секретная информация, так как широкая общественность не должна была узнать о спорах во французском правительстве о том, друг ли или враг Советская Россия. Брестский мир был всегда хорошим аргументов французских правых в их нападках на СССР.

Началась вторая неделя дебатов. Слова Эррио о Франциске I и Сулеймане Великолепном всплыли прежде, чем сам Эррио смог их повторить. Правый депутат Ксавье Валла, будущий нацистский коллаборационист, антисемит и отъявленный подлец, работавший на правительство Виши после падения Франции, сам поднял этот вопрос, чтобы присвоить себе «реализм». «Кое-кто не упустит возможность, — заявил он, — кинуть мне в лицо историю о Франциске I и Сулеймане Великолепном, хотя во времена Франциска I у Сулеймана не было мусульманской политической партии во Франции, чьими намерениями было бы свержение монархии и замена Евангелия на Коран. В любом случае, тут нет особой разницы». Некоторые правые и даже центристы принялись аплодировать Валле. Наверно, это была бы смешная острота, если бы вопрос французской безопасности был всего лишь шуткой. В конце войны его посадили в тюрьму, но в отличие от Лаваля не расстреляли — повезло.

Пьер Теттенже, крайне правый депутат, присоединился к нападкам Валла. Теттенже тоже арестовали в конце войны за коллаборационизм и тоже не расстреляли. «Нам скажут, что мы — страна идеалов, страна, которая строила соборы, ходила в Крестовые походы, — заявил Теттенже. — Но идти в Крестовый поход против фашизма и за большевизм? Я не могу с этим согласиться. Это одна из многих причин, почему я не буду голосовать за ратификацию франко-советского пакта о взаимопомощи, поскольку СССР, кажется, намеревается превратить это соглашение, которое должно быть ограничено защитой мира, в инструмент войны, а потом и гражданской войны». Эти аргументы использовались с 1918 года против сотрудничества для борьбы с общим немецким врагом. Под «гражданской войной» подразумевалась, конечно, коммунистическая революция. Теттенже сделал последний залп: «Я сказал достаточно, господа, чтобы дать понять, что мы, с нашей стороны, не можем доверять пакту, который подпишет страна, организующая мировую революцию и решившая поставить деньги и солдат Франции на службу перевороту». Правые как будто готовились к коллаборационизму с нацистской Германией.

Пока они расстреливали пакт в упор, защитники ратификации отвечали холостыми. Они сказали, что пакт не был направлен против нацистской Германии (хотя, конечно, он был, как Сталин и сказал Лавалю). А кроме того, он не приведет к военному союзу с СССР, хотя советская сторона, безусловно, думала именно об этом, так же, как и некоторые французские сторонники ратификации. Защитники утверждали, что пакт соответствует Уставу Лиги Наций и Локарнским договорам. По их словам, его нужно было заключить для сохранения мира, но и еще, конечно, чтобы противостоять нацистской Германии, необходимо готовиться к войне. Старый принцип «хочешь мира — готовься к войне» восходит еще к временам Древнего Рима.

Представители коммунистов в основном воздерживались от дебатов, за исключением дружески настроенного журналиста и оратора Габриеля Пери, французского патриота, которого казнят в 1941 году нацистские оккупационные власти. Он просто-напросто сказал: «Обязательным условием для сохранения мира является следующее: агрессор не осмелится напасть, если он будет знать, что ему противостоит коалиция огромной силы (аплодисменты крайне левых). Чем более недвусмысленно описана взаимопомощь, тем выше вероятность ее эффективности, тем ниже риск конфликта и тем больше людей смогут жить в мире и спокойствии». Пери добавил, что мы отказываемся заключать какие бы то ни было соглашения с Германией, которые дали бы ей свободу действия в любой части Европы, и мы ждем, что Германия откажется от планов агрессии, о которых говорится в «Майн кампф». Ведь эта книга «все еще оставалась библией Третьего рейха». Затем Пери набросился на Валла, Теттенже и их соратников. Он выразил изумление тем, что эти «патриоты», как он иронично их назвал, забыли Седан, в битве при котором в 1870 году прусские войска победили французскую армию. Как можно так хладнокровно давать Гитлеру «полную свободу» в установлении нацистского контроля над Украиной, Австрией и Малой Антантой, то есть дать Германии возможность подготовиться к «грозному тет-а-тет с Францией»? Ссылаясь на постулат Литвинова о неделимости мира, Пери прямо заявил: «Война на востоке означает войну везде»[1249].

Пери был единственным депутатом, упомянувшим план Гитлера по установлению контроля Германии над Европой. Он назвал врага Франции. Означала ли «Майн кампф» то, о чем в ней говорилось, или нет? Как написали в официальной прессе, его высказываниям аплодировали в основном «левые и крайне левые». Неужели только они во всей Палате депутатов были способны поддержать искреннюю речь Пери и «реализм»? Кто же был прав, он или будущие коллаборационисты Виши — Валла и Теттенже? Пери погиб как патриот от рук нацистов. Коллаборационистов Валла и Теттенже в итоге помиловали, и они жили обычной жизнью после войны. Где же справедливость?

В Москве Литвинов сообщил Сталину, что дебаты начались, и предложил опубликовать колонку в «Известиях» или «Правде», чтобы ответить на аргументы правых. Его информационную записку стоит процитировать целиком:

«Правые депутаты и правая печать выступают против ратификации франко-советского пакта с аргументами, позаимствованными у гитлеровской печати. Их право занимать ту или иную позицию в отношении пакта, но они не должны, однако, изображать дело так, будто речь идет об исполнении какой-то просьбы Советского Союза или об оказании ему одолжения.

Пакт о взаимной помощи был предложен Советскому Союзу французским министром иностранных дел по его собственной инициативе. Он, естественно, исходил из интересов и потребностей Франции, а не СССР. Когда переговоры велись с г[осподином] Барту и затем Лавалем, вплоть до подписания пакта почти вся французская печать без различия партийных оттенков поддерживала пакт, не исключая тех журналистов и тех органов печати, которые теперь выступают против него. Они в то время еще не знали аргументов, которые впоследствии развернул Гитлер. Можно поэтому предполагать, что это Гитлер убедил их в несоответствии пакта интересам Франции, тот самый Гитлер, который в книге “Моя борьба” объявил Францию наследственным врагом Германии и поставил себе задачей дипломатическую изоляцию Франции, которой он последовательно добивается.

СССР не имеет никаких внешнеполитических задач, кроме одной: защита своих границ. Он может полностью полагаться на растущую мощь Красной армии для осуществления этой задачи. Он защитит свои границы и без посторонней помощи. Полагая, однако, что путем организации системы коллективной безопасности можно было бы уменьшить шансы войны, он согласился включиться в эту систему и поэтому принял французское предложение о Восточном региональном пакте. По этим же соображениям он, по настойчивой просьбе г[осподина] Барту, вступил в Лигу Наций, а затем подписал пакты о взаимной помощи с Францией и Чехословакией.

Агрессивная гитлеровская Германия представляет несомненную опасность для всех своих соседей, в том числе для Франции и в особенности для Чехословакии. Если правые французские патриоты полагают, что эта опасность для Франции и ее союзницы Чехословакии уменьшится от того, что пакт не будет ратифицирован, то пусть голосуют по-своему.

В любом пакте с капиталистическими странами СССР может давать больше, чем получать. СССР имеет самое прочное правительство, тесно связанное с народами Союза, с Красной армией, которая пойдет всюду на зов своих вождей. Этого нельзя утверждать с уверенностью про все капиталистические страны с их меняющимися правительствами, меняющимися настроениями и внутренними противоречиями.

СССР спокойно без всяких опасений и нервничания относится к прениям во французской Палате и к предстоящему голосованию»[1250].

Это был правильный ответ правым депутатам, и Сталин написал синим карандашом свое известное «за» на копии записки Литвинова. Молотов тоже на ней расписался. Сталин переслал то, что написал Литвинов, в «Правду», и через два дня она опубликовала надлежащим образом сформулированную заметку[1251]. Однако кроме дегтя был и мед. Председатель ЦИК СССР Калинин выступил с речью в Горьком, где процитировал Сталина, сказав, что СССР «готов использовать любое движение на местах, которое может помешать войне или быть использовано для поддержания мира. Франко-советский пакт — один из таких примеров, и он отвечает интересам как СССР, так и Франции»[1252].

Возможно, Литвинов пытался помочь советским «друзьям» в Париже, поскольку их аргументы в первые дни дебатов были очень слабыми, за исключением Пери. Конечно, Литвинов не относился к происходящему абсолютно беспристрастно. Ему нужно было это сказать, чтобы напомнить французам, что СССР не бегает за ними и что пакт — это не дорога с односторонним движением. Кроме того, он хотел подчеркнуть, что «Майн кампф» направлен не только против славян, цыган и евреев, но и против французов. Нарком пытался показать, что Франции оборонный союз с СССР был нужен больше, чем самому СССР. То есть французам стоило задуматься о том, что они сами могут дать в рамках взаимопомощи, а не только о том, внесет или нет СССР вклад в укрепление безопасности Франции. Французские правящие элиты, за некоторым исключением, так никогда и не усвоили эту информацию.

Потемкин продолжал лоббирование пакта даже тогда, когда в Палате уже шли дебаты. 17 февраля он встретился с Торресом. Против правительства плелись интриги, за которыми стоял Лаваль. Конечно, снова Лаваль. Правая пресса прощупывала правительство, которое возглавлял маршал Петен. Лаваль помогал Пьеру Гимье, директору «Гавас», влиятельного французского новостного агентства. Так определялась политика в Париже: во главе угла были теневые сделки, с целью без помех дать или получить пачку банкнот. Говорят, что Лаваль вовлек в свои интриги германофила Даладье и даже Эррио. С Даладье все понятно, но почему Эррио? По словам Торреса, он не мог смириться с тем, что не входит в кабинет. «“Головою турка” [то есть отрубленной головой грозного врага. — М. К.] оказывается Мандель. Ему не прощают того, что он слепил нынешнее правительство, и что он является сторонником самых твердых мер противодействия гитлеровской акции». Правые принялись нападать на «двух-трех евреев», которые толкали Францию к войне. Даже сторонники Манделя постепенно от него отвернулись. Торрес все рассказывал и рассказывал о параличе французской правящей элиты. Потемкин все это уже слышал. Торрес также упомянул недавнее поведение Константина Сезиану, румынского представителя в Париже. За несколько дней до этого он встретил его на обеде, который устраивал военно-морской министр Франсуа Пьетри. Там присутствовали четыре или пять правых депутатов, а также польский министр. Сезиану гневно осудил СССР и упрекнул французское правительство в заключении пакта о взаимопомощи. Видимо, это произошло, когда дебаты в Палате только начинались, что было еще более неуместно. «Если бы мне пришлось выбирать между варварством Сталина и режимом Гитлера, — хвастался Сезиану, — я без колебаний предпочел бы немца».

Снова возник извечный вопрос: кто враг номер один? Румынский министр, а также многие другие европейские правые дали неверный ответ. Для этого даже не нужно особо сильно «перестраивать мышление». По словам Потемкина, «нападки эти носили настолько недопустимый характер, что Торрес вынужден был резко оборвать Сезиану». Затем Торрес предупредил министра, что он собирается затронуть этот вопрос в разговоре с Титулеску, когда увидит его в следующий раз, поскольку действия министра компрометируют Румынию, и это играет на руку не той стороне[1253]. Сможет ли Титулеску приструнить Сезиану?

20 февраля, как и планировалось, на обеде в советском посольстве наконец выступил Эррио. Он говорил примерно то же, что и Пери, однако без его прямоты, без упоминания «Майн кампф» (за исключением одного раза, и то мельком) и без нападок на правых. «Я намереваюсь выступать без полемики, — сказал Эррио своим коллегам, — если вы мне позволите». Вначале он заговорил о размере и мощи Красной армии, чтобы показать, что СССР — достойный союзник. Без него Франция не сможет реализовать политику коллективной безопасности. Все проще некуда. Оценив безопасность и интересы Франции, мы должны вынести внутреннюю политику за скобки. Иначе мы пропали, прямо заявил Эррио. «Я слышал, как некоторые из депутатов высказывались на тему франко-советского договора, как будто мы действительно можем запереться за нашими границами в своего рода святилище, как будто мы можем сказать: “Будь что будет!” Мы будем настороже, насколько получится, но мы ограничены своей территорией, которую защищают наши укрепления». Эррио не стал вспоминать Франциска I и Сулеймана Великолепного. Валла его опередил. Как писали в официальной прессе, когда Эррио закончил, раздались громкие аплодисменты «от левых и крайне левых» из амфитеатра, а когда он вернулся на место, то друзья принялись его поздравлять. Бастид оказался прав, когда говорил, что Эррио может повлиять на своих коллег. Тем не менее речь Пери была ближе к сути, производила более мощное впечатление и лучше подходила для истории[1254].

Однако существовала еще одна проблема, а именно царские долги. Скунс давно умер, но все еще неприятно пах. Фланден надеялся на помощь в этом вопросе, но советское правительство не могло ее предоставить, так как наконец решило в 1935 году не вести больше переговоров о выплатах долгов. Последний шанс был у США, они еще могли бы получить скромную компенсацию, но Госдепартамент, следуя своей обычной ненависти к СССР, решил, что лучше журавль в небе, чем синица в руке, отказался от советских предложений и потребовал выплат в полной мере. Подобная стратегия никогда не действовала на советское правительство, даже когда оно было очень слабо. Что касается французов, то им предоставили шанс в 1927 году. Поэтому Литвинов предложил Сталину дать Фландену отрицательный ответ. «Мы никогда не требовали признания претензий аннулирования и отказа от “надежд” на урегулирование этого вопроса. Выступление Фландена с такими надеждами нас ни к чему не обязывает, если мы не дадим согласия… Я предлагаю поэтому поручить т[оварищу] Потемкину сказать завтра в день выступления Фландена, что он ответа из Мск [Москвы] не получил, но что молчание отнюдь не означает согласия»[1255]. Если Франция заинтересована в оборонном союзе с СССР, защита от нацистской Германии должна стать достаточным поводом для этого, и нет необходимости заставлять СССР платить за привилегию стать французским союзником.

Занял ли Сталин более мягкую позицию, чем Литвинов? Очевидно, что нет. 23 февраля нарком снова написал вождю. В Париже до сих пор тянулись дебаты. Литвинов был очень зол. Он отправил телеграмму Потемкину, чтобы выяснить, сколько еще они продлятся. Следующее заседание было запланировано на 25 февраля. «Если т[оварищ] Потемкин ответит о возможности новых отсрочек, то я считал бы полезным как-нибудь выразить французскому правительству наше недовольство. Если наше заявление не будет иметь своим результатом ускорение процедуры ратификации в виду беспомощности правительства, то все же последнее должно знать, что мы относимся отнюдь не индифферентно к дебатам, которые приняли совершенно неприличный характер». Литвинов попросил разрешить ему отправить инструкции Потемкину с жесткой формулировкой. Их можно суммировать следующим образом: встретьтесь с Фланденом, скажите ему, что обсуждение ратификации тянется слишком долго. Уже прошло две недели, дебаты все еще идут, в этом нет необходимости, согласно французской конституции. Лавалю удалось отложить ратификацию на девять месяцев. Теперь некоторые депутаты ругают и оскорбляют СССР. «Не предъявляя никаких требований, тем не менее мое правительство считает нужным довести до Вашего сведения, что на общественное мнение в СССР дебаты и выступления некоторых депутатов производят весьма тягостное впечатление. Характер дебатов является совершенно беспрецедентным в истории отношений между двумя государствами, стремящимися к сближению и к взаимной помощи в интересах мира». «За»! — этой резолюцией Сталин одобрил инструкцию в том виде, в котором она была, и телеграмму отправили Потемкину[1256].

Потемкин встретился с Фланденом 24 февраля, за день до возобновления дебатов в Палате. Голосование должно было состояться 27-го, а представление законопроекта о ратификации в Сенате — 28 февраля. Вотума доверия не будет, если возобновятся нападки на ратификацию и на политику правительства[1257]. Могли французы хоть что-то усвоить? Спустя два дня, чтобы это выяснить, Потемкин встретился с председателем Совета министров Сарро, который признался, что задержка оказала неблагоприятное воздействие на международную ситуацию. «Он… согласен с тем, что Германия, Япония, Польша и в последнее время Италия стараются использовать каждый лишний день для своих интриг против пакта». Эту стратегию выбрали правые в Палате депутатов: они тянули время, чтобы уничтожить пакт с помощью потенциальных врагов Франции. Правые начали заранее сотрудничать с нацистской Германией. Потемкин повторил свои жалобы на задержку и «на недопустимый характер антисоветских выступлений». Сарро парировал, упомянув страх перед коммунистической деятельностью во Франции и ее колониях, который подстегивают правые. Потемкин ответил, что у коммунистического движения «самостоятельные корни», а правительству ни разу не удалось доказать вмешательство СССР во французские внутренние дела. Конечно же, советское правительство не было равно Коминтерну. Сарро был тертым калачом и не раз разжигал антикоммунистические настроения во Франции, однако он не пытался непременно парировать комментарии Потемкина. Общей целью была ратификация[1258].

Дебаты продолжились 25 февраля. Бастид и Фланден выступили от имени правительства. Бастид обратился к правым. Забудьте о внутренней политике, сказал он. «Вы представляете СССР каким-то кошмарным монстром, который никогда не откажется от подрывной деятельности». Мол, после короткой разрядки мы снова услышим призывы к мировой революции. «Разве мы не испытываем некоторого смущения, видя, что вновь появляются подобные жалобы, которые несколько устарели. Мы уже не живем — по крайней мере, я на это надеюсь — в эпоху человека с ножом в зубах». Бастид ссылался на знаменитый предвыборный французский плакат 1919 года, на котором был изображен жуткий большевик с ножом в сломанных зубах, с которого текла кровь невинных, погибших во время большевистской революции.

В тот же день выступил Фланден. Он напомнил Палате депутатов, что действующее правительство унаследовало договор от предыдущего. Пакт не был «опасным или бесполезным». Он укреплял безопасность Франции и вносил вклад в европейскую коллективную безопасность. А кроме того, французская политика совпадает с британской, добавил Фланден, чтобы успокоить колеблющихся. По сути дела, голосовать за ратификацию было безопасно.

Дебаты продлились еще один день. Приводились одни и те же аргументы как за пакт, так и против него, и читатели только утомятся, если начать приводить их снова.

Когда наконец объявили голосование, 353 человека проголосовали «за», и 164 — «против»[1259]. Подавляющее большинство составляли 259 голосов, так что перевес был относительно большой, хотя и не минимум 400 человек «против», как предсказывал Бастид. Потемкин говорил про 150 голосов «против», и его прогноз оказался ближе к реальности. Более того, законопроект должен был еще пройти через Сенат, который был более консервативен, чем Палата депутатов. В Москве вздохнули с облегчением, узнав, что пакт прошел дебаты, однако все переживали, что произойдет в Сенате. Альфан доложил, что советское правительство опасается попыток отложить голосование в Париже и подождать до выборов. Это стало бы катастрофой[1260].

Потемкин отправил в Москву описание событий, которые привели к ратификации. Это довольно необычный документ, так как из него становится понятно, насколько тесно советское посольство, Потемкин и его коллеги сотрудничали с теми, кто их поддерживал. «Мы поставили себе несколько задач, — писал Потемкин в депеше Крестинскому. — Во-первых, нам нужно было должным образом подготовить выступления таких защитников пакта, как Эррио, Бастид, Фланден. Во-вторых, необходимо было предупредить возможность таких официальных интерпретаций пакта, которые ослабили бы его международно-политическое значение. В-третьих, нашей заботой было, насколько возможно, ускорить ратификацию пакта Палатой и передачу его на обсуждение Сената. Наконец, в-четвертых, мы считали необходимым надлежащей работой в кругах Сената и правительства, обеспечить благополучное прохождение пакта через Сенат».

Затем шел этот выдающийся и «совершенно секретный» абзац, в котором говорилось о сотрудничестве с Эррио в подготовке его вмешательства в Палате депутатов:

«Выступление Эррио подготовлялось путем нескольких моих личных бесед с нашим лионским другом и при активном содействии аппарата полпредства — т[оварища] Соколина, бюро печати и военных работников полпредства… Накануне своей речи в Палате Эррио просидел у нас [в посольстве. — М. К.] около 2 часов, внимательно знакомясь с представленными ему материалами, выслушивая объяснения по ним и делая для себя необходимые выписки. После своего выступления Эррио жаловался мне, что его речь оказалась, по мнению некоторых, слишком “профессорской” и чересчур перегруженной материалом. Не подлежит сомнению, однако, что она явилась центральным моментом дебатов о пакте, и что по некоторым вопросам, — как, например, о мирной политике СССР, о наших вооруженных силах, о старых долгах, о новых кредитах для СССР, — выдвинула положения, представляющие для нас крупную политическую ценность. Достаточно внимательно отнесся к нашим объяснениям и Бастид, речь которого, — не только продуманная, но и достаточно смелая, — произвела в Палате и в политических кругах достаточно сильное впечатление. Многими было отмечено, что Бастид подчеркивал единодушие комиссии по иностранным делам в оценке франко-советского пакта и достаточно явно отмежевался от прогерманских тенденций, которые ранее ему приписывались. Наконец, что касается Фландена, то Вам известно содержание своих бесед с ним, подготовлявших его выступление. Нельзя не признать, что в своей речи нынешний министр иностранных дел учел нашу точку зрения».

Потемкин также отчитался об обеде в посольстве, на котором Эррио встретился с Титулеску, чехословацким посланником в Париже Штефаном Осуским, членом кабинета Сарро Анри Гернутом и турецким министром Арасом. Это было одно из многочисленных мероприятий, организованных Потемкиным для подготовки дебатов по ратификации. Читателям станет понятно, что в Париже существовала большая сеть влиятельных людей, настроенных просоветски. Конкретно на этой встрече разгорелась жаркая дискуссия о том, как пакт о взаимопомощи будет сочетаться с Восточным пактом. Пусть Потемкин расскажет, что произошло: «Эррио доказывал, что в случае отсутствия единогласия в Совете Лиги Наций по вопросу о признании Германии агрессором против СССР Франция обязана руководиться мнением на этот счет гарантов Локарно — Англии и Италии. Титулеску запальчиво возражал, напоминая Эррио, что сама Лига Наций, в связи с итало-абиссинским конфликтом, вступила на путь применения санкций к агрессору, минуя формальную процедуру вотума с учетом наличия или отсутствия единогласия. Я со своей стороны предложил формулу, подчеркивавшую суверенное право Франции решать по своему усмотрению вопрос о наличии агрессии и вытекающих отсюда обязательствах помощи — лишь учитывая заключения гарантов Локарно по этому вопросу, но отнюдь не подчиняя себя заранее и механически их решению».

Лаваль, Леже и другие хотели выставить на пути к договору максимальное количество препятствий, а Потемкин пытался вытащить их из чащи. Читатели также могли заметить, что Титулеску все еще активно поддерживал коллективную безопасность. Он одерживал победу над всеми присутствующими, и Эррио обещал передать его аргументы Фландену.

Затем стороны начали обсуждать ратификацию в Сенате. Дельбос, Эррио, Фланден и Сарро были настроены оптимистично. Сенат не станет противиться ратификации, если ее одобрила Палата депутатов. Поль-Бонкур не был в этом так уверен. «Быть может, Бонкур старается немножко нас попугать, — высказал предположение Потемкин, — и придать себе самому, как защитнику пакта и организатору его поддержки, особую значительность в наших глазах, — принимает озабоченный вид, говоря с нами о предстоящих дебатах в Сенате, и предупреждает, что дело обойдется не без борьбы»[1261]. Потемкин добавил, что он собирается встретиться за ужином с Ивом Летроке, главой Сената, с Эррио, с промышленником Эрнестом Мерсье, выступавшим в поддержку ратификации, и многими другими «для создания в Сенате нужной нам атмосферы». У Потемкина было удивительно много полезных контактов — представителей французской политической элиты.

Непонятно, что думать о Фландене. 1 марта он отправил телеграмму Франсуа-Понсе в Берлин и велел ему договориться об аудиенции у Гитлера, чтобы обсудить франко-германский союз. Фланден также предложил передать франко-советский пакт на арбитраж в Гаагский трибунал. Фланден неожиданно утратил мужество? Франция из «основы советской политики» превратилась в «опасное место». О Гаагском трибунале услышал Литвинов. Читатели легко могут представить себе его реакцию. «Заверения Фландена и Сарро в быстром прохождении пакта через Сенат меня не очень успокаивают, — писал нарком Потемкину. — Многочисленные противники пакта выводят теперь на театр военных действий всю свою тяжелую артиллерию, первым орудием которой я считаю интервью [Франсуа-Понсе. — М. К.] Гитлера. Предупреждение Поль-Бонкура заслуживает серьезного внимания, тем более что я где-то читал, будто сам Фланден говорил о своем намерении обратиться в Гаагский трибунал. Предлагаю Вам следить за положением и сигнализировать нам всякое усиление позиции противников. Я сейчас обдумываю вопрос, не следует ли нам обратиться к Фландену и Сарро с более крепким предостережением против дальнейших проволочек. Я не уверен в том, что мы не предпочитаем сами порвать пакт, чем соглашаться на гаагскую волокиту, которая даст возможность Франции вновь сделать пакт объектом торговли с Германией».

Литвинов был циничен, но кто стал бы его за это винить? Он полагал, что наибольший эффект произвела речь Бастида, а не Эррио[1262]. Счел бы он возможным похвалить коммуниста Пери?

Рейнский кризис. Ратификация советско-французского пакта

Оптимизм, в котором пребывало советское правительство после отставки Лаваля, продлился недолго. Вначале он начал иссякать из-за борьбы за ратификацию пакта, а затем, через две недели, произошла настоящая катастрофа, которая положила ему конец. 7 марта Гитлер отказался выполнять Локарнские соглашения, и вермахт вошел в Рейнскую демилитаризованную зону, заставив таким образом Версальский договор испустить последний вздох.

Французская военная разведка предвидела намерения Гитлера, но не стала ничего делать без поддержки Великобритании. А британцы во главе с Иденом не стали ничего предпринимать. СССР отреагировал моментально. Литвинов был в ярости. Он вышел из себя на встрече с американским послом Уильямом Буллитом. «Литвинов был в бешеной ярости, — писал Буллит. <…> обещания такого пса, лжеца и подлеца, как Гитлер, ничего не стоили». Нарком надеялся, что Лига Наций наложит на Германию санкции, это было наивно и нетипично для него. Лига не собиралась этого делать, хотя нарком всегда считал ее потенциальным инструментом в борьбе с Гитлером. Абиссинское фиаско положило конец этим планам, и кризис все еще не закончился. Литвинов считал отвратительным предложение Гитлера снова вступить в Лигу и прочие жульнические уловки, которые он использовал, чтобы обворожить британскую и французскую общественность. «Еще более отвратительными», по словам Буллита, он считал британцев, которые приветствовали возвращение Германии в Женеву[1263].

Как утверждают советские источники, Альфан также доложил, что Франция должна занять твердую позицию, и первым шагом в этом направлении будет срочное голосование по вопросу ратификации в Сенате.

Если Франция будет держаться, то придется держаться и Великобритании. «Мы можем полностью положиться… на советскую делегацию в Женеве», — отправил телеграмму Альфан. «Литвинов завтра уезжает из Москвы»[1264]. Как помнят читатели, Иден, взяв пример с Сарджента, занял слабую позицию по поводу Рейнского кризиса и парализовал любую возможность совместных англо-французских действий, кроме капитуляции.

Майский сообщил о вялом настрое британской прессы. Заметным исключением стала «Санди Таймс». Корбен сказал Майскому, что Иден твердил о «спокойствии и самоконтроле». Это было плохо. Британское правительство рассматривало возможность переговоров с Гитлером[1265]. Наверно, Литвинов, читая эти телеграммы, разозлился еще больше. «Если занятая англ[ийской] прессой позиция отражает политику правительства, — телеграфировал он Майскому, — то это означает возвращение к политике премии агрессору, разрыв системы коллективной безопасности и конец Лиги Наций». Далее нарком отметил: «Переговоры с Гитлером на второй день после нарушения Локарно будут иметь более тяжелые последствия, чем план Лаваля — Хора. Будет окончательно подорвано доверие к Англии. Лига Наций, открывающая настежь двери агрессору, потеряет всякую ценность с точки зрения мира. Мы решительно осуждаем такую позицию и готовы поддержать любые действия, коллективно принятые в Женеве против Германии». Литвинов все еще полагал, что жесткие меры могут «приостановить германскую агрессию и уменьшить ее опасность». В тот же день, 9 марта, он уехал в Женеву[1266].

На следующий день Потемкин передал Фландену сообщение от СССР. Советская делегация была готова поддержать французскую позицию в Лиге Наций. Было бы хорошо, добавил Потемкин, если бы Сенат сразу одобрил ратификацию, даже без дебатов, чтобы сгладить «тяжелое впечатление», которое произвели в Москве постоянные нападки правой оппозиции и прессы. Фланден поблагодарил Потемкина и СССР за поддержку и сказал, что по плану ратификацию должны рассмотреть в Сенате 12 марта. Дебаты и голосование пройдут в один день и как раз успеют произвести нужное впечатление в Женеве. Голосование без дебатов будет выглядеть не очень хорошо. Тем более в нем нет необходимости, так как подавляющее большинство проголосует за ратификацию. Те, кто был «против», сейчас будут «за». «Не беда, если даже против пакта выскажутся один-двое наиболее “экзальтированных” сенаторов, — сказал Фланден. — Тем очевиднее будет слабость оппозиции, и тем яснее обнаружится, что все серьезные представители нации в Сенате сознают необходимость франко-советского пакта как гарантии мира и безопасности в Европе».

Потемкин спросил о вероятной позиции Британии. Интересен ответ Фландена. «Фланден заявил, что вчера настроение в Лондоне было несколько колеблющимся. Сегодня, как сообщает Корбен, положение как будто улучшается. По-видимому, Иден склонен поддержать французскую точку зрения. Во всяком случае, нужно подождать его сегодняшнего выступления в Палате общин. Еще важнее — проявить в Женеве должную твердость и солидарность. Англия едва ли решится возражать против санкций, долженствующих быть примененными к нарушителю договоров, если за такое решение выскажутся Франция, СССР, Малая Антанта и другие государства»[1267]. По факту Иден готовился сдаться и надеялся на будущие переговоры с Гитлером. Его речь в тот день в Палате общин разочаровала Фландена. Он говорил обиняками и всячески уклонялся от ответа. Таким образом, надежды Фландена символизировали последние вздохи независимой французской внешней политики.

Состоялось несколько встреч. Первая прошла в Париже, и в ней приняли участие государства Восточного пакта без Германии. Затем прошла встреча в Лондоне. В ней снова приняли участие те же страны, а затем началось заседание Совета Лиги Наций. Литвинов первый раз встретился с Фланденом в Лондоне 13 марта. Фланден не мог ему сообщить ничего хорошего. Великобритания не могла согласиться с санкциями, так как они неизбежно привели бы к войне, а англичане не будут к ней готовы раньше, чем через три года. Более того, Фланден узнал, что британское правительство, не поставив в известность Францию, попросило Германию вести себя сдержанно в Рейнской области[1268]. Скорее всего, эта информация огорчила СССР.

Однако были и хорошие новости. 12 марта Сенат ратифицировал пакт о взаимопомощи: 231 голос «за» и 52 — «против». Дебаты были короткими и беззубыми, а голосование представляло собой разрядку напряженности. Поль-Бонкур и Фланден, видимо, дали понять, что стоит избежать той полемики, которая имела место в Палате депутатов. Сложно было проголосовать против пакта после удара, который нанес Гитлер, однако 52 человека именно так и поступили.

Комическая опера

14 марта Литвинов доложил, что переговоры между странами Восточного пакта не дали никаких ощутимых результатов. Плохие новости сыпались одна за другой. Говорили, что Лаваль и Эррио (кто бы мог подумать!) выступают за переговоры с Гитлером[1269]. Через четыре дня Литвинов сообщил, что страны Восточного пакта все еще не смогли достичь согласия. Иден призывал к переговорам с нацистской Германией, так как хотел установить демилитаризованную зону с обеих сторон франко-немецкой границы. Литвинов записал, что Фланден и Поль-Бонкур постоянно меняли свое мнение, но в конце концов британцы загонят их в угол. По мнению Поль-Бонкура, слабость Франции объяснялась страхом войны и отсутствием политического единства внутри страны. Это был именно он: общий знаменатель всех объяснений французского бездействия — страх и отсутствие единства. Лишь Титулеску выступал за жесткую позицию Франции. Он был намного смелее, чем его современники, несмотря на то что боялся возвращения в Бухарест. Конечно, он понимал, что если французы сдадутся, это станет концом идеи коллективной безопасности в Румынии и концом его пребывания в должности министра иностранных дел. Литвинов знал, что в изоляции Франции придется пойти на уступки[1270].

Фланден понимал, что в результате ввода вермахта в Рейнскую область Франция утратила стабильную позицию в Центральной и Восточной Европе. Он сказал об этом Ванситтарту, которого использовали как жилетку, когда хотелось поплакать. Ванситтарт записал по этому поводу: «Господин Фланден был сегодня очень расстроен и при личной встрече говорил искренне и удрученно. По его словам, он провалил свою миссию в Лондоне. С самого начала была тенденция отождествлять Францию и Бельгию, пострадавшие стороны, с Германией, виновной стороной. Конечно, мы должны были попытаться выступить посредниками, но мы зашли слишком далеко. Сами по себе предложения, которые Его Величество обсуждает с Фланденом, пропитаны этой несправедливостью: мы ставим на одну ступень виноватых и невинных… Далее Фланден сказал, спокойно и без враждебности, что эта встреча стала бедой не только для Лиги, но и для англо-французских отношений»[1271].

Британцы, казалось, ничего не имели против. Будет проще вести переговоры с Гитлером. Массильи, все еще занимавший должность помощника директора службы политических вопросов, считал ситуацию абсурдной: «Немедленные переговоры со страной, которая только что нарушила прекрасный действующий договор, по мнению французов, напоминает комическую оперу, тем более что Германия уже несколько раз совершала это международное преступление»[1272].

Скажите это Сардженту. На встрече с послом Клерком в Париже Леже заявил, что надо что-то делать, пока нет военных действий. Он имел в виду финансовые санкции. Другими словами, «такие страны, как Италия, Польша и Турция, которые сейчас колеблются, встанут на сторону Германии, так как будут уверены, что ее гегемония в Европе неизбежна, а западным странам придется в результате иметь дело с намного более сильным рейхом в обстоятельствах, которые менее благоприятны, чем сейчас». Настало время Жоффра, и мы больше не можем вернуться назад[1273]. Звучало хорошо, но британцы ни о чем таком не думали. В любом случае генерал Жозеф Жоффр, сражавшийся в Первую мировой войну, умер от старости, и не было другого великого командира, который мог бы его заменить. Леже был прав. Позиция Франции в Центральной и Восточной Европе пошатнулась. Поль-Бонкур думал так же[1274]. С санкциями не согласился Уигрэм, глава Центрального управления МИД: Великобритания пострадает от них сильнее, чем Германия[1275]. Шло много обсуждений того, какое можно найти решение, однако ничего не было сделано. Это устраивало британцев и сломало Францию. По мнению Сарджента, если Франция получит надежные гарантии безопасности, она успокоится и не будет пытаться заставить вермахт покинуть Рейнскую область. В обмен «мы должны получить право контроля над внешней политикой Франции в Европе», писал он. Сарджент не питал особого уважения к Франции и полагал, что ее обязательства на востоке были помехой на пути к заключению соглашения с Гитлером. Конечно, «условия меняются», полагал Сарджент, но Франция должна спасаться бегством от СССР, чтобы избежать войны с Германией[1276]. Интересно, что Москва, похоже, так и не узнала о ненависти Сарджента к СССР. Если все на самом деле так, то это, безусловно, провал советской разведки. В Лондоне многие враждебно относились к Франции. Отчасти это было связано с Сарджентом, который с большим презрением относился к Эррио и остальным «крайне левым», что бы это ни значило, которые «в кармане у большевиков и играют в русские игры, несомненно, с помощью русских денег». Он отмечал, что «пробольшевики», такие как Титулеску, в одной команде с Литвиновым[1277]. В этой игре мог быть только один победитель, и не очень красиво было со стороны британцев так обращаться с каким бы то ни было союзником. В работах англоязычных историков Сарджент выглядит слишком хорошо[1278].

Корбен решил обратиться с просьбой к Ванситтарту, но это было бесполезно, хотя Ванситтарт старался проявить сочувствие. «Самой страшной катастрофой, — считал Корбен, — могло бы стать отдаление Франции от Великобритании в результате лондонских встреч, так как это означало бы разрушение Европы и доминирование Германии над всеми более мелкими государствами». Корбен был совершенно прав, но кто его слушал и кто запомнил, что он говорил? Когда Корбен беспокоился, что Великобритания «не выполнит взятые на себя обязательства», Иден усмехнулся. «Не Франции читать нам лекции», — отрезал он[1279]. Сарджент бы одобрил.

Генерал Морис Гамелен в Париже полагал, что немцы блефуют. Гитлера может остановить только сильный «объединенный фронт», состоящий из Великобритании, Франции, Италии и Польши. Постойте-ка. А Гамелен говорил что-либо про СССР? Ни слова. А прошло всего восемь дней после ратификации пакта о взаимопомощи в Сенате. «Немцы не изменились, — полагал Гамелен. — Если мы сейчас не проявим твердость, то через несколько лет увидим “аншлюс”, после которого последует подчинение Чехословакии, а затем — Польши». Это был правильный призыв, да любой знающий человек сказал бы то же самое. Гамелен любил поговорить, но он противился мобилизации. Ванситтарт полагал, что, если начнется война, Великобритания сможет защитить Бельгию с помощью сухопутных войск. Любой другой вариант стал бы «фатальным»[1280]. Какие еще сухопутные войска? У Великобритании их практически не было. Две дивизии для Франции… на учебном полигоне.

В Париже Потемкин наносил визиты. Ненадолго появился призрак из, казалось бы, давнего прошлого. Лаваль пригласил Потемкина на встречу в Сенат. Как будто два старых врага решили предаться воспоминаниям, иначе трудно было понять, почему вообще они встретились. Они говорили о французской политической ситуации. Возможно, Лаваль полагал, что у него есть шанс вернуться. «Не без некоторого злорадства, — писал Потемкин в дневнике, — Лаваль констатировал, что правительство Сарро переживает критический момент. Лаваль не считает, впрочем, что акция Гитлера непосредственно вызвана ратификацией франко-советского пакта. Этот пакт является для Гитлера только предлогом. Гитлер давно задумал нарушить режим рейнской зоны». Сейчас было подходящее время, чтобы начать действовать, полагал Лаваль. Франция и Великобритания не ладят, а Италия выжидает в изоляции, так как она злится из-за санкций Лиги. Кроме того, Франция сейчас переживает предвыборную кампанию, полную разногласий, которая мешает национальному единству. Очевидно, что Германия выигрывает еще один дипломатический поединок. Для Лаваля «национальное единство» означало развал Народного фронта, изоляцию коммунистов, нейтрализацию социалистов и перетягивание радикал-социалистов к правому сектору. Фланден и Поль-Бонкур в Лондоне слишком много на себя взяли. Лаваль считал, что ситуация ужасна, и он мог бы найти из нее куда лучший выход… ну конечно-конечно! «Лаваль остается неизменно верен своей идее — именно, что европейский мир невозможен без соглашения Франции и Малой Антанты с Германией». Было очевидно, что нужно ответить Лавалю, но Потемкин предпочел промолчать. Затем Лаваль заговорил о франко-советском пакте, похваставшись, как он его пытался уничтожить, чтобы у Гитлера не было больше повода для оправдания политики в Рейнской области. Дебаты в Национальной ассамблее прошли бы лучше, добавил Лаваль, если бы советское правительство не вмешивалось во внутренние дела Франции. И снова Потемкин не стал возражать. Потому что какой смысл? Они уже много раз обсуждали эту тему ранее, а Лаваль уже не был у власти[1281].

18 марта Потемкин встретился с Манделем, и у них состоялся совсем иной разговор. Мандель кратко рассказал, что произошло во французском кабинете после ввода вермахта в Рейнскую область. Снова говорили о том, чтобы отправить франко-советский пакт в Гаагский суд. 13 марта Эррио отправился на встречу с Сарро и говорил там «патетически» о необходимости избежать войны и убедить Гитлера принять гаагский арбитраж. Отчет Потемкина об этом разговоре и сейчас больно читать. Мандель считал эти предложения неприемлемыми и «практически опасными». Потемкин согласился, но в целом отметил, что в Москве плохо отнесутся к арбитражу в Гааге, и Сарро, и Фланден должны это прекрасно понимать. Это будет расценено как неверность по отношению к СССР. С задержкой ратификации и «неслыханным тоном парламентских дебатов» в Палате депутатов раздражение в Москве может достичь такого уровня, что приведет к «радикальным решениям» в отношении пакта о взаимопомощи. По данному вопросу Потемкин и Мандель сходились во мнениях. Мандель тут же позвонил Сарро и сообщил ему, что встречается с Потемкиным. Сарро ответил, пусть он зайдет к нему.

Урегулировав этот вопрос, стороны продолжили разговор. Было принято решение провести мобилизацию, сказал Мандель, в ожидании ввода немецких войск в Рейнскую область. Британское правительство было об этом проинформировано 3 марта. Он имел в виду то сообщение, которое Фланден передал Идену в Женеве в тот же день. Тем не менее, когда пришло время действовать, кабинет спасовал. Французское верховное командование отказалось взяться за оружие. В результате момент был упущен, и «Гитлер пожал все плоды таких колебаний». Мандель добавил, что «известно, что немцы боялись ответной мобилизации французов и готовы были ретироваться при первых ее признаках. Они входили в зону, как во вражескую страну, оглядываясь и пугаясь каждой тени». Как видно из отчета Потемкина, Мандель «клеймит малодушие, проявленное правительством и высшим командованием в этот критический момент». Полпред писал: «Несмотря на суровое осуждение, которому Мандель подвергает французское правительство и высшее командование, он не считает положение окончательно проигранным. По мнению Манделя, в общественном мнении Франции нарастает все большее возмущение предательством англичан и озлобление против немцев. С течением времени эти настроения должны еще усилиться. Бесспорно, что Франция не хочет войны. Но видя, что на нее наступают и что на силу приходится отвечать только силой, страна в конце концов может потерять терпение, и тогда Германия увидит перед собою настоящую Францию. Мандель уверен, что с этой Францией окажется и СССР»[1282].

Это были сильные и трогательные слова. Потемкин видел, как эмоционально говорит Мандель, и хотел донести его слова до советских дипломатов, чтобы коллеги поняли, что во Франции есть сильные и решительные лидеры. Однако французскому правительству понадобится больше таких Манделей, чтобы убедить скептиков в Москве в том, что Франция может быть действительно надежным союзником. Конечно, парадоксально то, что французское верховное командование не считало СССР союзником и в докладах удваивало общее число немецких солдат, чтобы запугать политиков и помешать им что-либо предпринять в связи с вводом немецких войск в Рейнскую область. На следующий день, 19 марта, Потемкин встретился с Сарро. В основном они обсуждали гаагскую инициативу. Она сильно беспокоила Потемкина, и было понятно почему, но Сарро пытался его убедить в том, что Гитлер все равно на нее не согласится. Даже британцы были не в восторге от этой идеи, так как не хотели давить на Гитлера. Теперь это был их любимый припев: «Боже, нам нельзя злить господина Гитлера». Затем стороны начали обсуждать другие темы. Сарро заверил Потемкина в приверженности Франции пакту о взаимопомощи, с учетом того, насколько важную роль СССР играет в гарантии коллективной безопасности в Европе и на Дальнем Востоке[1283]. Поскольку Великобритания и Франция отказались решительно противостоять вторжению Гитлера, заявления Сарро представляли сомнительную ценность для Москвы.

Кризис во Франции

В тот же день, 19 марта, в Лондоне Франция и Великобритания достигли своего рода соглашения. Это был «решающий день», по словам покойного академика Дюрозеля [1284]. Британцы заняли вялую позицию по всем французским идеям, так что в итоге ничего не осталось, кроме британских гарантий Франции и Бельгии и переговоров на уровне штабов. Эти переговоры не стоили и ломаного шиллинга — британцы пообещали предоставить две дивизии без уточнения, как их можно использовать. Тут Великобритания была неумолима. Две дивизии, и все. Или так, или никак. Таким образом, британцы были жесткими с союзниками и слабыми с врагами. Даже Ванситтарт посчитал необходимым предупредить министра иностранных дел, что двух дивизий будет недостаточно. «Ни один француз или бельгиец никогда не согласится с тем, что они будут вести сухопутные бои, а мы для нашего удобства ограничимся воздухом и морем»[1285]. Да, дело обстояло именно так, и Ванситтарт еще будет об этом говорить, но бесполезно, так как в 1939 году дивизий по-прежнему было всего две. Консервативное правительство отказывалось изменить сбалансированный бюджет и повысить расходы на оборону. Это решение чуть не привело Великобританию к поражению в 1940 году. Но это уже другая история, и мы о ней поговорим попозже.

Тем не менее Литвинов отправил из Лондона в Москву телеграмму, в которой сообщил, что удалось достичь договоренности. Фланден и остальные рассказали ему подробности. Больших результатов добиться не удалось, и французы «грешат в сторону оптимизма»[1286]. Через два дня Литвинов запросил у Сталина инструкции. В соглашении все еще говорилось о Гаагском суде. «Эта злополучная идея исходила от французов, и ее горячо поддерживали Эррио и как французские, так и английские пацифисты. Поэтому против нее трудно было бороться здесь». Литвинов отметил, что были и другие проблемы. В Восточной Европе не говорили о безопасности. «Попытаюсь это исправить, — писал он Сталину. — Они, однако, будут спрашивать, чего мы добиваемся конкретно от Гитлера. Можно вновь выдвинуть идею взаимного гарантирования нами и Германией Балтийских государств, но на это Гитлер не пойдет. Англичане и французы скорее поддержали бы идею советско-германского пакта о ненападении»[1287]. Тут читатели могут в первый раз увидеть упоминание советско-германского пакта о ненападении. Забавно, что изначально идея принадлежала британцам и французам. Конечно, обстоятельства в 1936 году сильно отличались от того, что будет происходить через три года. Тем не менее эта фраза из телеграммы Литвинова бросается в глаза.

Из Москвы быстро пришел ответ. Получив инструкции от Сталина, Крестинский предлагал попробовать воскресить Восточный пакт. Литвинов должен был сказать, что «ежели теперь же не будет вырешен вопрос о Восточной Европе, то авторитет Лиги Наций и вопрос об ограничении вооружений в будущем будут поставлены под серьезную угрозу, и что СССР придется стать на путь дальнейшего увеличения своей армии и авиации, ибо СССР будет считать, что он предоставлен самому себе». Возможно, советско-германский пакт о ненападении возник как компромисс. «В этом случае Вы могли бы согласиться на этот пакт, имея в виду, что пакт о ненападении в то же время пакт о неоказании какой-либо поддержки агрессору, и что пакт теряет силу, если одна из сторон нападает на третье государство»[1288]. Сталин отказался от этой идеи в 1939 году.

Проблемы возникали одна за другой. Переслав инструкции Литвинову, Крестинский написал Потемкину и предупредил его, что французы хотят задержать обмен официальными документами о ратификации. В Лондоне Фланден пообещал Литвинову провести этот обмен незамедлительно[1289]. Можно ли вообще было верить, что французы будут придерживаться взятых на себя обязательств? «Поведение французов, — писал Крестинский, — меня просто изумляет. Ведь для них должно быть ясно, что, если бы Гитлер стремился лишь сорвать франко-советский пакт, ему не нужно было бы вводить войска в Рейнскую область, а достаточно было бы с трибуны рейхстага заявить, что он сделает это, если французский Сенат ратифицирует пакт. Я почти не сомневаюсь, что, если бы Гитлер поступил так, пакт в Сенате не прошел». Крестинский отметил, что пакт, несомненно, был всего лишь предлогом, чтобы отправить войска в Рейнскую область. О том же говорил Лаваль Потемкину. Теперь у французов не было выбора. Они должны были следовать франко-советскому пакту, так как это была их гарантия на случай немецкой агрессии. Если отложить обмен документами, отношения с Германией лучше не станут, зато французы «рискуют серьезно испортить франко-советские отношения»[1290]. Крестинский высмеял трусость французов после нападения Германии. Если так поступил он, то это значит, что его более циничные коллеги в Москве всячески подшучивали над французами или, что хуже, интересовались, может ли Франция вообще быть надежным союзником.

24 марта Гитлер помог на время разрешить франко-советские сложности. Он отказался от всех предложений, полученных из Лондона, в том числе от Гааги. Повторная милитаризация Рейнской области уже произошла, но это, похоже, не беспокоило британцев в основном потому, что они выступали за переговоры с Гитлером. Французы, однако, разозлились, так как поняли, что их обманул вначале Гитлер, а потом — англичане.

Литвинов заехал в Париж и встретился там с Сарро, Фланденом и Леже. Они были разгневаны отказом Гитлера, в особенности потому, что понимали, что ничего не могут с этим поделать. Все понимали, что вернуться к Восточному пакту невозможно, но, по словам Литвинова, они выступали против любого соглашения, которое не будет гарантировать безопасность в Восточной Европе[1291]. Это был шаг в правильном направлении, но какова была его ценность для Москвы с учетом Рейнского провала?

Потемкин кратко резюмировал события, произошедшие в Париже после 7 марта. В том числе он дал исчерпывающее объяснение трусости французской политики. На Потемкина произвел большое впечатление разговор с Манделем, и он потом часто ссылался на него в своем отчете. Начал он с рассказа о сообщении, которое Фланден передал Идену в Женеве 3 марта. Читатели помнят, что в нем говорилось о том, что в случае, если Германия нарушит границы демилитаризованной Рейнской области, Франция проведет мобилизацию. «Вы убедитесь, что этот министр самым недвусмысленным образом обвиняет англичан в предательстве, выразившемся в том, что Гитлер был информирован из Лондона о необходимости помешать Англии и Франции договориться о совместном противодействии эвентуальному нарушению Германией режима Рейнской зоны».

В своем отчете Потемкин во многом повторил свои предыдущие записи разговора. Ему было что рассказать о том, как британцы обхитрили французов и заставили их отказаться от жесткой политической линии. Сдавший позиции Иден приехал в Париж, чтобы председательствовать на встрече сторон, подписавших Локарно. Там было решено перенести встречи в Лондон, а в итоге было решено, что дискуссия пройдет в Совете Лиги, который тоже заседает в Лондоне. Потемкин спросил Фландена, почему он согласился на такой вариант.

«Он ответил мне, что английские делегаты явились на Парижскую конференцию либо недостаточно информированными о позиции французского правительства, либо расположенными не принимать ее слишком всерьез. Когда-де они убедились, что французы отнюдь не склонны идти на какой бы то ни было компромисс, они обеспокоились. Иден заявил, что ему нужно вновь обсудить положение со своим правительством, что ему невозможно ежеминутно сноситься с ним по телефону и пр. Вслед за этим из Лондона поступила просьба — перенести туда и заседание Совета Лиги Наций. Фланден уступил».

Иден был министром всего несколько месяцев, но он уже вовсю хитрил, а оппозиция была слабая. Вначале он остановил укрепление англо-советского сближения, а спустя месяц обманул французов, заставив их отказаться от решительной защиты их самых важных интересов. Перенос переговоров и заседания Совета Лиги в Лондон, очевидно, было частью стратегии, направленной на запугивание Франции войной, хотя в Париже и без того было много страха, а также сочувствия нацистской Германии со стороны правого крыла. Британцы предложили всего-навсего гарантии безопасности и переговоры на уровне штабов, но все это не имело смысла после исчезновения буфера в виде Рейнской области и размещения вермахта у восточных границ Франции. Иден и многие его коллеги-консерваторы выступали за переговоры с Гитлером и против франко-советского пакта о взаимопомощи. Они шли к катастрофе, однако Сарджент пользовался успехом в МИД, а к Ванситтарту многие относились без уважения.

«Нечего говорить, — писал Потемкин, — о разочарованиях, которые ожидали Фландена в Лондоне». Об этом рассказал Сарро. По его словам, Фландену приходилось «преодолевать затруднения», как и должно было быть, с точки зрения коварного Альбиона. Правительство Фландена и Сарро также вызвало огонь на себя в Париже. Кампанию против кабинета начал Лаваль. Правая оппозиция старалась, как могла, и говорили, что даже Даладье активно выступает за кулисами. По словам Торреса, в этом участвовал даже Эррио, который осуждал жесткую линию, выбранную Фланденом и Сарро. Эррио был в панике и боялся войны. Он надеялся воспользоваться «пацифистскими настроениями в стране», чтобы привлечь голоса на весенних выборах. Эррио испугался конфликта между Фланденом и англичанами и отправился к Сарро. Он все еще был в панике и даже почти был готов признать, что причиной конфликта с Германией стал франко-советский пакт. Он убедил Сарро отправить инструкции Фландену и снова предложить сослаться на Гаагский суд. Мандель сообщил Потемкину, что Леже выступил против такого шага, но его голос был заглушен «криком Эррио». Сарро пришлось сдаться, с учетом позиции Эррио в Радикальной партии и в стране. Отчет Потемкина выглядел трагично. Французы опасались отчуждения с Великобританией и не хотели рисковать. Почти все французские союзники и нейтральные страны боялись войны и вели себя скрытно. Франция была окружена со всех сторон.

Леже описал происходящее Потемкину. «Должен отметить, — писал Потемкин, — что мне никогда не приходилось видеть Леже в состоянии столь мрачного и безысходного пессимизма, как в эти последние дни». В случае войны на СССР не было особой надежды. «Это приходится констатировать с полной объективностью, — сказал Леже. — Здесь твердят, что СССР находится слишком далеко. У него нет общей границы с Германией. Красная армия недостаточно подготовлена к наступательной войне». Леже все жаловался. Затем он вспомнил «инсинуации», согласно которым СССР подталкивал Европу к войне и готовился к мировой революции, поэтому в решающий момент он не будет поддерживать Францию, и вообще ему придется воевать с Японией. С учетом всего вышесказанного, легко понять «атмосферу сомнений, страха, недоверия и колебаний, в которой приходится действовать французскому правительству в данный критический момент».

По мнению Потемкина, Мандель четко описал внутреннюю ситуацию. «По его мнению, никто не решится предстать перед избирателями как сторонник войны и защитник непримиримых позиций в отношении Германии, Англии и всех колеблющихся стран. Выборы должны пройти под знаком пацифизма. При таких условиях правительству волей-неволей приходится избегать обострения конфликта, выгадывать время, выжидать результата выборов и, с другой стороны, постепенного созревания международного общественного мнения под воздействием дальнейших ударов гитлеровского кулака»[1292]. Это было мнение одного из самых жестких французских политиков в этом блоке. Сталин бы его понял, и именно поэтому Потемкин так старательно передавал его взгляды в Москву. Но Мандель был евреем и посторонним человеком. Сможет ли он навязать свою волю коллегам? Получится ли после весенних выборов собрать сильное правительство? Скоро мы об этом узнаем.

Покойный Дюрозель называл Рейнский кризис «неутешительным событием». Однако это даже близко не описывает того, насколько разрушительным он оказался. Франция утратила свой престиж в Европе. Британцы стали относиться к ней без уважения, как к своему клеврету, который должен следовать британскому курсу. Никто не считал Францию сильным союзником в борьбе с нацистской Германией. Для маленьких европейских стран вроде Румынии это означало, что нужно постараться изо всех сил заключить соглашение с Гитлером. В Москве кризис вызвал шквал злости и цинизма. Имело ли смысл защищать франко-советский пакт? На тот момент ответ положительный, но только потому, что не было другого выхода. Литвинов продолжал выступать за взаимопомощь и совместную безопасность, однако советской политике были нанесены сильные, а по факту смертельные удары. Дальше будет хуже.