Рискованная игра Сталина в поисках союзников против Гитлера, 1930-1936 гг.

ЭПИЛОГ

Хотя это и стало понятно не сразу, весной 1936 года попытки СССР заключить пакт о взаимопомощи для защиты от нацистской Германии окончились полным провалом. В этом точно не было намерения Сталина. Когда Гитлер пришел к власти в январе 1933 года, он нарушил планы советской внешней политики в Европе. В 1933 году сначала Литвинов и Крестинский в НКИД, а затем Сталин и его «тройка» в Политбюро осознали, что Рапалло пришел конец. Читатели, возможно, удивятся, но поначалу были сожаления о том, что невозможно сохранить «старую политику», а потом было решено изменить советские внешнеполитические ориентиры. Первыми внимание Москвы привлекли Франция и Польша. Франция была очевидным вариантом, так как являлась союзником России в Первой мировой войне. А Польша была связана с Францией договорными обязательствами. Чтобы покорить Францию, необходимо было покорить Польшу. Однако эта страна разочаровала СССР, о чем будет еще рассказано позднее. Во Франции же Германия воспринималась как угроза европейскому миру и безопасности, и примерно те же опасения были и у Москвы. Сдвиг во французской политике произошел в 1932 году еще до того, как Гитлер стал канцлером. Во время правления Эррио был заключен пакт о ненападении, а затем Поль-Бонкур и Барту укрепили поворот во французской политике, несмотря на сопротивление МИД.

В 1933 году по мере франко-советского сближения открылись новые возможности в отношениях с Соединенными Штатами. Президентом стал Франклин Рузвельт, и он изменил курс американской политики. Литвинов в Вашингтоне подписал соглашение о признании СССР, с одной стороны, а с другой — «джентльменское соглашение» об урегулировании старых долгов в обмен на долгосрочный кредит. Это казалось огромным достижением советской дипломатии. Двумя месяцами ранее, в сентябре 1933 года, СССР подписал пакт о дружбе и ненападении с Римом. Понятно, почему в декабре 1933 года произошел официальный поворот советского курса в сторону коллективной безопасности. Это был тот момент, когда все элементы новой политики должны были встать на свои места.

Едва достигнув апогея, советская политика начала разрушаться. Весной и летом 1934 года попытка урегулировать отношения с США провалилась. Позднее, в том же году, после смерти Барту во Франции тоже все пошло наперекосяк. Новый министр иностранных дел Лаваль положил конец политике Эррио, Поль-Бонкура и Барту, задушил франко-советское сближение и выхолостил окончательную версию франко-советского пакта так, что от него осталась лишь оболочка. На Лаваля давила не только советская сторона, но и Чехословакия с Румынией, в особенности Бенеш, Титулеску и некоторые из французских коллег, поэтому он не мог открыто порвать с Москвой. Ему приходилось маневрировать, чтобы обхитрить оппозицию, хотя он с поразительной откровенностью признался Потемкину, что для Франции предпочтительнее сделка с нацистской Германией, чем союз с СССР. Лаваль приезжал в Москву на встречу со Сталиным в мае 1935 года. Он предложил переговоры на уровне штабов, чтобы укрепить пакт, который он же и уничтожил. Перед встречей со Сталиным Лаваль заезжал в Варшаву к Беку и заверил того, что он против «русофильского флера» во французской политике. Лаваль вел себя двулично. Он обещал Москве как можно быстрее ратифицировать пакт, а сам откладывал эту процедуру, так как надеялся заключить какое-нибудь соглашение с Германией или хотя бы продвинуться на пути к нему. Пакт все еще не был ратифицирован, когда в январе 1936 года Лаваль лишился власти. Его правительство сменил кабинет Сарро, который смог добиться ратификации пакта в Национальном собрании, хотя и не на лучших условиях. Франко-советские отношения тянулись еще какое-то время, но Лавалю удалось свести к минимуму размах франко-советского сближения. Получается, что у Литвинова остались только такие великие державы, как Италия и Великобритания, из тех, кого можно было привлечь в антигерманский союз. Италия была ненадежным вариантом, так как ею управлял эксцентричный Муссолини, а отношения с СССР окончательно испортились из-за итальянских амбиций в Африке и войны в Абиссинии. Италия постепенно отошла в сторону от взаимопомощи для борьбы с нацистской Германией. Последней надеждой была Великобритания. Дело «Метро-Виккерс» временно затормозило развитие англо-советских отношений, но уже летом 1933 года Литвинов понял, что необходимо привлечь англичан к советским планам, связанным с коллективной безопасностью. Через год, летом 1934 года, Майский и Ванситтарт смогли добиться хрупкого сближения, так как советско-американские отношения затормозились, а за несколько месяцев до этого то же самое произошло с отношениями с Францией после смерти Барту и появлением во французском МИД Лаваля. Советский посол в Лондоне и аристократ из британского МИД организовали поездку Идена в Москву, и это был пик англо-советских отношений в 1930-х годах. Этот визит был подобен падающей звезде, озарившей небо и быстро погасшей. Сторонником англо-советского сближения Иден до конца не был, и всего через три месяца британское правительство подписало военно-морское соглашение с Германией, которое выбило почву из-под Версальского договора. Подписание прошло без консультаций с Францией, Италией или СССР, и, по сути, Великобритания превратилась в союзника Германии по перевооружению. Британское правительство думало иначе и не придавало соглашению слишком большого значения. Даже Ванситтарт пытался его защищать. Что еще ему оставалось? Во Франции и Италии, однако, восприняли эту новость с горечью и предавались размышлениям о коварстве Альбиона. В Москве Литвинов был потрясен.

А что удивительного? Можно ли отмыть черного пса добела? Литвинов и Сталин полагали, что да.

Худшее было впереди. В декабре 1935 года Лаваль и новый министр иностранных дел Хор были пойманы на попытке заключить грязную сделку по поводу Абиссинии. Дело было нечисто, но даже Литвинов пошел бы на подобное, если бы удалось все провернуть тихо и с согласия Абиссинии. Целью было удержать Италию на своей стороне в борьбе с нацистской Германией. Однако случилось прямо противоположное. Муссолини бросился прямо в гостеприимные объятия фюрера, а французы и британцы принялись обвинять друг друга. Ванситтарт утратил свое влияние в британском МИД в самый неподходящий момент. Хору пришлось уйти в отставку, что не было большой потерей. Но на его место пришел никто иной, как Иден, что в свою очередь не стало большим приобретением. Тем не менее он оставался надеждой Майского и Литвинова. Майский полагал, что Иден на его стороне. Полпред ошибался. В феврале 1936 года этот вздорный молодой человек, восходящая звезда Консервативной партии, затормозил англо-советское сближение. В 1930-е годы отношения между Лондоном и Москвой так и не пришли в норму.

По поводу Польши… что тут скажешь? Она подписала пакт о ненападении с нацистской Германией в январе 1934 года, отказавшись от советских предложений о сближении. Министр иностранных дел Бек полагал, что Польша сможет всех перехитрить и купить себе десяток безопасных лет. Бек никого не слушал. Литвинов пытался предупредить его о том, что польская политика — безумие, но министр отказался его слышать. Остальные видели более ясную картину: дипломаты по всей Европе говорили, что Польша выбрала себе опасную компанию. Румыны, чехословаки и французы пришли к тем же выводам. Бенеш, Титулеску, Мендрас, Литвинов, Стомоняков, Потемкин и Сталин полагали, что Польша идет на смертельный риск. Польша сговорилась с нацистской Германией, а Бек стал «лакеем» Гитлера. Заискивать перед Берлином было бесполезно, поскольку, если Гитлер решил бы реализовать свои территориальные претензии к польскому правительству, неизбежным результатом стал бы «четвертый раздел» Польши. Тут к гадалке не ходи — и так понятно, что Польша обречена. Эта судьба была ей уготована задолго до 1939 года. Когда Бек слышал такие комментарии, он криво улыбался: поляки, мол, лучше знают свои интересы. Вообще-то нет. Пока что польское правительство саботировало советскую коллективную безопасность и взаимопомощь, в особенности в Бухаресте (охотясь за Титулеску), а также в Берлине, Лондоне и Париже. Везде, где могли, поляки вставляли СССР палки в колеса.

Одним светлым пятном стала отставка Лаваля в начале 1936 года — еще одна одинокая падающая звезда, быстро сгоревшая в суматохе дебатов во французской Палате депутатов о ратификации франко-советского пакта. Ратификация пакта стала пирровой победой. Одобрение документа-пустышки привлекало все больше и больше сторонников внутренней оппозиции. Можно подумать, Франция могла бы обойтись без своего самого могущественного европейского союзника. Какая трагедия! Так распалась советская система коллективной безопасности и взаимопомощи. США вышли из игры, так же как и Италия и Великобритания. Франция держалась, но искала уважительный повод, чтобы уйти (в случае с Лавалем не такой уж и уважительный).

А потом для всех начались страшные потрясения. Не прошло и трех месяцев от 1936 года, как вермахт вошел в демилитаризованную Рейнскую область и устроился там как у себя дома. Франция и Великобритания даже не попытались вышвырнуть немцев. Для бездействия было много причин. Британцы не были готовы к войне. Французы боялись, а начальник штаба генерал Гамелен подсчитывал каждого немецкого солдата два или три раза, чтобы оправдать бездействие численностью вермахта. Франция, вероятно, и решилась бы что-то предпринять, но только вслед за англичанами, а те под руководством Идена предпочитали не воевать с вермахтом, а грезить о соглашении с Гитлером. Таким образом, верховное командование Германии смогло спокойно укрепить рейнскую границу с Францией, ликвидировав потенциальный плацдарм, откуда французская армия могла бы прийти на помощь своим союзникам в Центральной и Восточной Европе. Не стоит думать, что эта капитуляция прошла незаметно для Праги, Бухареста, Белграда и Варшавы, но британские и французские правящие элиты (за исключением Манделя), кажется, не понимали, насколько неприятно они выглядят в глазах этих стран. Францию больше нельзя было считать сильным и надежным союзником. Она капитулировала и легла к ногам англичан, отдав внешнюю политику им на откуп. Во Франции были сильные лидеры, такие, как Пери слева или Мандель справа. Не все французы были готовы сдаться. Но они не могли раскачать правящие элиты, по крайней мере эти двое: коммунист и еврей, противостоявшие орде французских «пацифистов». Этим зрелищем наслаждались в Берлине, но в других столицах его находили душераздирающим. Литвинов, прийдя в ужас, попытался придумать наилучшую возможную трактовку этих событий, которые шли вразрез с интересами СССР. С учетом советского восприятия нацистской угрозы европейскому миру и безопасности, какой ему или Сталину еще оставался выбор?

Подумать только! Советская сторона наивно пыталась заставить западные страны возродить Антанту времен Первой мировой войны против еще кайзеровской Германии. Советские лидеры отказались от марксизма? Вовсе нет, просто они видели в Гитлере угрозу миру и безопасности в Европе. В «Майн кампф» Гитлер кратко изложил свой план установления господства во всей Европе. СССР пытался объяснить, что либо следует объединиться против этой угрозы, либо придется принять немецкую «Срединную Европу». Однако советские призывы остались без внимания. Европейские элиты не верили тому, что видели собственными глазами или о чем читали в «Майн кампф». Потенциальные участники антинацистской коалиции откололись один за другим.

Многие западные историки на протяжении долгого времени (а сейчас еще чаще, чем раньше) утверждают, что Сталин, несмотря на все его заверения, оставался безжалостным лжецом и бессовестным большевиком, помешанным на идеях мировой революции, а советские предложения о сотрудничестве против нацистской Германии были обманом, военной хитростью и так далее. Вы уже слышали все эти аргументы. Можем мы просто предположить, что у Запада были честные убеждения, а у СССР нет? Конечно, Запад не был един: не все отказывались от предложений СССР. Черчилль, Ванситтарт, Мандель, Поль-Бонкур, Кот, Титулеску и другие были готовы к сотрудничеству. Они говорили: у нас нет выбора, придется забыть о разногласиях, это единственный путь к безопасности и защите от нацистской Германии. Без СССР они не могли и надеяться на победу. По мнению некоторых историков, западные правящие элиты были неспособны понять истинные мотивы СССР, то есть коммунистов, однако некоторым это удалось. Когда мы говорим, что была альтернатива капитуляции Гитлеру, это не значит, что мы рассуждаем задним умом. Существует масса свидетельств, из которых напрашивается ровно один вывод: западный взгляд на советскую внешнюю политику, представленный авторами от Адама Улама до Шона Макмикина, оказывается не совсем корректен в рамках более широкого контекста, который вытекает из анализа огромного массива российских архивных данных. У Улама и его современников не было к ним доступа, а Макмикин просмотрел документы лишь поверхностно и исказил факты в свою пользу.

Рейнский кризис стал развязкой череды мрачных событий в Европе. Мрачными они были для тех, кто пытался вместе с СССР выстроить коллективную безопасность для борьбы с нацистской Германией. Весной состоялись парламентские выборы во Франции. Как вы помните, на фоне беспорядков на площади Согласия в феврале 1934 года французские левые и левоцентристские силы объединились против, как они полагали, фашистской угрозы внутри страны. Некоторые утверждали, что этот хаос был неудавшимся фашистским переворотом. Вначале союз сформировали коммунисты и социалисты, а потом к ним через год присоединились радикал-социалисты, и они все вместе сформировали предвыборную коалицию — Народный фронт — для борьбы на выборах весной 1936 года. Правые и правоцентристы испугались. Произошел раскол. Рикошетом ударивший, как видят читатели, по франко-советским отношениям. В то же время после длительных переговоров в Лондоне на тему того, что делать с вермахтом в Рейнской области, в Москву вернулся Литвинов. В разговоре с французским послом Альфаном он пытался держаться невозмутимо: все нормально, франко-советский пакт ратифицировали, лучше такой пакт, чем никакой. Переговоры в Лондоне прошли нормально, хотя тут Литвинов приукрасил[1293]. СССР все еще придерживался политики коллективной безопасности, и поэтому будь что будет, но Францию нужно было сохранить. Скрипучую французскую «опору» необходимо было заменить на что-то из более качественной стали.

С Майским Литвинов был более откровенен. Если уступить Гитлеру, то он только потребует еще больше. Что нужно сделать, чтобы его остановить? В Париже обсуждали какие-то безумные предложения, вроде того, что следует наложить «частичные санкции» на Германию, что лишь свидетельствует о том, в каком отчаянии были те, кто хотел сдержать нацистскую угрозу и добиться мира, но не понимал, как это сделать. Трудно было смириться с тем фактом, что единственной реалистичной политикой, которая могла бы остановить Гитлера, был крепко сжатый кулак[1294]. Некоторые видели это четко, а другие отказывались видеть. Они не понимали, кто на самом деле их главный враг. Некоторые британские консерваторы не видели врага вовсе, а кто-то был абсолютно уверен, что это СССР. Французский посол Франсуа-Понсе написал мрачный отчет, в котором описал реакцию британцев в Берлине на ввод вермахта в Рейнскую область. Один из секретарей посла Фиппса полагал (Франсуа-Понсе узнал это из надежного источника), что «англичане должны радоваться немецкому перевооружению, “потому что однажды им понадобятся немецкие солдаты для борьбы с Россией”»[1295]. Понятно, что это был всего лишь какой-то служащий, однако кроме него подобных взглядов придерживались многие официальные лица и политики. О том же говорил Франсуа-Понсе, и это подтверждается французскими отчетами из Лондона.

Конечно, британская германофилия тоже принимала разные формы. Так, например, премьер-министр Британии Стэнли Болдуин не видел смысла подталкивать Германию к новой войне, поскольку «вероятно, это закончится лишь тем, что Германия станет большевистской»[1296]. Ванситтарт утратил влияние в МИД. Он сказал Майскому, что его взгляды не изменились, но сам он оказался в несколько более «сложном положении». Ванситтарт надеялся, что «все переменится к лучшему», надо только подождать[1297]. Однако его прогнозы не оправдались.

Во Франции Потемкин продолжал наносить визиты, пытаясь оценить настроения французской элиты. Он встретился в Лионе с Эррио, который пришел в себя после своего разочаровывающего поведения в Париже во время Рейнского кризиса. По мнению Эррио, единственной осью обороны против нацистской Германии может стать Лондон — Париж — Москва. Любые другие участники не справятся.

Затем стороны начали обсуждать французскую политику и предстоящие выборы. По словам Эррио, коммунисты смогли добиться важных результатов, в том числе определенное преимущество есть у социалистов. Радикал-социалисты, скорее всего, останутся при своих голосах. Правые слишком сильно увеличат количество мест. Эррио не стал рассуждать о том, какая партия их потеряет, но кому-то придется их лишиться. По его мнению, подобный расклад политических сил мог привести к власти правительства Даладье. Президент Лебрен консультировался с Эррио относительно будущего кабинета и мимоходом заметил, что Даладье непременно уберет коммунистов с министерских должностей. Эррио отметил «глубокое, хотя и скрываемое нерасположение к коммунистам, но и близость его к Лавалю, с которым его роднит германофильство». На Даладье также оказывал сильное влияние журналист де Бринон, который выступал в поддержку франко-немецкого соглашения. За Даладье нужно было пристально следить. Не исключено было, что он включит Лаваля в свой кабинет. Потемкин, вероятно, надеялся, что с Лавалем покончено, но нет. Эррио признался, что, возможно, ему самому предложат присоединиться к новому правительству, и он не стал бы отказываться от этой возможности, но только не с Лавалем на важной должности и уж, конечно, не в МИД. Он говорил, что не может работать с человеком, подписавшим франко-советский пакт и «затем сделавшим все, чтобы сорвать его ратификацию или превратить в простой клочок бумаги». Прогерманская и проитальянская политика Лаваля «разрушила… на международные связи Франции и приблизила торжество двух фашистских диктатур»[1298]. Так-то оно так, да только к победе фашистов привела еще и нерешительность, раздробленность и слабость некоторых французских правительств и министров, в том числе самого Эррио.

Первый тур выборов в законодательные органы Франции состоялся 26 апреля. Судя по результатам, во втором туре в начале мая должен был победить Народный фронт. Непонятно, с каким количеством голосов и мест в Палате депутатов. Однако в целом прогноз Эррио сбывался. Конечно, Потемкин беспокоился, так как результаты выборов должны были определить будущее коллективной безопасности и взаимопомощи, или, во всяком случае, он так полагал. Перед вторым туром он встретился с Фланденом, которому хотелось обсудить политику.

Фланден сказал, что победит точно Народный фронт, Коммунистическая партия получит примерно 60–65 мест, а может быть, и больше. По словам Потемкина, Фландена не беспокоил этот результат. «Коммунисты Франции, — сказал он, — проявляют политическую зрелость и патриотизм, привлекающие к ним симпатии не только рабочих масс, но и буржуазных элементов». Фландена сильнее волновали социалисты. Их фракция получит достаточно много мест в новой Палате. «Между тем политика и тактика социалистов представляются Фландену сомнительными и даже опасными. В частности, это относится к позиции социалистов в области внешнеполитической». Они враждебно относились к Италии, отметил Фланден, и постоянно требовали все больше санкций против итальянского правительства. Однако по отношению к Германии они занимали другую позицию. «Пацифизм социалистов приводит их к соглашательской позиции в отношении Германии». Фланден по секрету рассказал Потемкину, что во время лондонской встречи стран Восточного пакта генеральный секретарь Социалистической партии Поль Фор подошел к Сарро и потребовал, чтобы Фландену велели смягчить позицию в отношении Германии. «Руководящая роль, которую социалисты, по-видимому, будут играть в новой Палате, может, по мнению Фландена, значительно затруднить проведение правительством твердой линии в отношении гитлеровской Германии». Это было не очень хорошо. На самом деле Фор был убежденным «пацифистом» и пораженцем перед лицом Германии. Он постоянно мешал Блюму, с которым они вместе были председателями Социалистической партии. Фор настаивал на уступках нацистской Германии, что было на руку Гитлеру. После падения Франции он поддерживал режим Виши Петена, из-за чего в 1944 году его выгнали из Социалистической партии. Повезло, что не расстреляли. Во Франции было много коллаборационистов, которые «переобулись» в последнюю минуту и смогли избежать правосудия в конце войны.

Именно поэтому Фланден поделился этим удивительным комментарием с Потемкиным. По его словам, в некоторых округах коммунисты намеревались снять своих кандидатов в пользу социалистов во время второго тура. Фланден считал эту тактику ошибочной. Коммунисты должны понимать, что таким образом они уступают дорогу «германофилам» и прочим неподходящим кандидатам. Особое внимание стоит обратить на социалистов в избирательных округах на севере и в Па-де-Кале. Там они больше склоняются к заключению соглашения с Германией. С точки зрения Фландена, в этих областях коммунисты должны изо всех сил поддерживать своих кандидатов на выборах[1299].

Фланден пытался попросить Потемкина секретно передать эту информацию? Вероятно, да. Если коммунисты останутся во втором туре, будет ли это означать, что кандидаты от правоцентристов или правых не победят? Потемкин никак это не прокомментировал.

Фланден хотел сказать кое-что еще. В феврале 1936 года в Мадриде к власти пришло правительство Народного фронта. Это была левоцентристская коалиция, похожая на французскую. Когда Потемкин уже собирался уходить, Фланден его задержал, чтобы передать еще одно сообщение. «Эксцессы» в Испании, которые терпит новое правительство, плохо влияют на общественное мнение во Франции, чтобы убедиться в этом, достаточно почитать французскую правую прессу. Под «эксцессами» он подразумевал столкновения между левыми и правыми активистами. По словам Потемкина, «сам Фланден опасается, что победа демократических идей далеко не обеспечена в Испании. Он не исключает того, что эта страна скатится к фашистской диктатуре. Если бы это случилось, фашизм в Европе, уже восторжествовавший в Германии и Италии, получил бы сильнейшее подкрепление, и демократическая Франция оказалась бы в самом тревожном соседстве с тремя странами, воплощающими опаснейшую форму социальной и политической реакции»[1300]. Конечно, Фланден не просил Потемкина напрямую повлиять на позицию Москвы, хотя депеша сводится примерно к этому. Предупреждение насчет Испании оказалось верным. В середине июля там началась гражданская война.

Второй тур выборов состоялся 3 мая 1936 года, и результаты оказались примерно такими, как ожидали Эррио и Фланден. Коммунистическая партия получила 72 места вместо 10 — немного больше, чем полагал Фланден. Это стало для них большой победой. Социалисты тоже получили больше мест — 146 вместо 97. Эррио не хотел обсуждать с Потемкиным, откуда возьмутся эти новые места. Их забрали у его партии — радикал-социалистов. Они получили 115 вместо 158 мест. А что еще хуже, они получили меньше процентов голосов, чем коммунисты. Коммунисты оттянули голоса у социалистов, а социалисты — у радикалов, которые отдали голоса еще и правым. Радикалы были недовольны и затаили на коммунистов обиду. Слева к коалиции присоединились более мелкие партии. В теории Народный фронт добился уверенной победы, получив всего 378 мест, то есть 57 % голосов, а правые — 236 мест. Но на самом деле коалиция была хрупкой из-за раскола между социалистами, на который Фланден обратил внимание Потемкина, и из-за того, что радикалы презирали коммунистов и конфликтовали с ними.

Литвинов написал Потемкину из Москвы, что он недоволен результатами выборов. «Как ни радостны эти результаты на первый взгляд, в особенности победа Компартии, я предвижу в результате выборов усиление работы правых партий и дальнейший уклон в сторону фашизации Франции». Литвинов по-прежнему опасался возвращения Лаваля в МИД, а также того, что правительство будет формировать Даладье. Как это могло произойти? Литвинов интересовался вслух. «Неужели столь окрепшие Коммунистическая и Социалистическая партии не могут преградить дорогу к власти фашиствующему Лавалю и его единомышленнику по внешней политике Даладье? Сохранение нынешнего кабинета Сарро — Фланден является довольно желательной комбинацией, если невозможна лучшая»[1301]. На настоящий момент историк Джонатан Хэслем (полемизируя со своими убеждениями 1984 года) говорит, что «большевизм вернулся» в лице Народного фронта[1302]. На самом деле эта коалиция появилась благодаря страху перед распространением фашизма. В нее входили три партии, и им необходимо было смириться с разногласиями, чтобы добиться успеха. Однако, как бы парадоксально это ни было, Литвинов волновался, что Народный фронт только укрепит фашизм во Франции вместо того, чтобы его уничтожить.

Примерно то же самое Литвинов сказал Майскому. Что касается Германии: «Все, что укрепляет такое государство и поэтому увеличивает опасность нарушения мира, должно быть отметено». Лучше всего было бы организовать секретные переговоры между Францией, Великобританией и СССР. Это было продолжением курса Эррио. Однако инициативу должны проявить французы и британцы. Инициатива СССР была обречена на провал. В конце Литвинов написал Майскому следующие строки: «Надо поориентироваться и выяснить, куда ветер дует. Могу Вам сказать, что настроен я весьма пессимистически и, как это Вам ни покажется парадоксальным, исход французских выборов этот мой пессимизм сильно усиливает. Будем, однако, бороться. На меня собственный пессимизм никогда не действует расслабляющее в сторону фатализма, а наоборот. Стремлюсь как бы доказать самому себе неосновательность моего собственного пессимизма»[1303].

В 1920-х годах Литвинов считал, что НКИД, а точнее говоря, он сам, подобно Сизифу, катит свой валун в гору и стремится достичь вершины вопреки воле богов, наказывающих его. Он не сильно изменился за эти годы. Литвинов был предан делу обеспечения безопасности СССР. В основном он был уверен в себе, и вот, наконец, он смог признаться Майскому, что единственный раз в жизни у него появились сомнения относительно будущего и своих возможностей перед лицом всех препятствий организовать защиту Европы от угрозы нацистской Германии. В последних фразах его депеши звучало благородство духа, благородство Сизифа, который никогда не сдается даже богам.

В Париже кабинету Сарро пришлось уступить место Народному фронту. Правительство формировал социалист Леон Блюм, а не Даладье. В кабинете было 12 социалистов и 9 радикал-социалистов. Эррио и Поль-Бонкур не вошли в правительство, как и, очевидно, Мандель и Фланден от правоцентристов. Блюм предлагал МИД Эррио, но тот отказался, так как не очень любил Народный фронт. По его словам, он предпочел бы остаться председателем Палаты депутатов. Литвинов вряд ли слишком расстроился из-за отказа Эррио, учитывая его слабохарактерность во время Рейнского кризиса. Поль-Бонкура не могли избрать из-за его странной преданности Социалистической партии. Это была потеря. «Фашистский» Лаваль отсутствовал, но Фора, у которого не было места в Палате, назначили государственным министром. Это представляло собой проблему, так как Фор был пацифистом и обвинял Блюма и его сторонников в милитаризме. Так уничижительно он называл их стремление занять жесткую позицию в отношении нацистской Германии. Однако его трудно было не включить в кабинет из-за его места в Социалистической партии. Еще один германофил, Даладье, стал министром обороны и заместителем председателя Совета министров. Пьер Кот вернулся на должность министра авиации. Это помогало уравновешивать Фора в кабинете, но ничего нельзя было поделать с расколом у социалистов.

Радикал-социалист Дельбос стал министром иностранных дел. Он был министром юстиции в кабинете Сарро. Он был также в группе министров и политиков, которые приезжали в советское посольство. Однако для Потемкина он все еще оставался темной лошадкой. Он оказался слабым министром, настоящим воском в руках Леже. Новым министром стал Жан Зей, молодой активист Радикальной партии. Он родился в 1904 году, и, таким образом, ему было всего 32 года, когда он стал министром просвещения. В критической ситуации он проявил стойкость — редкое качество для радикал-социалистов уровня кабинета. Зей был патриотом. Его арестовало правительство Виши в 1940 году, а затем в 1944 году он был убит фашистской милицией — всего через две недели после высадки в Нормандии. Говорят, перед расстрелом он дерзко крикнул: «Да здравствует Франция!» В 1940 году Франция не погибла окончательно только благодаря таким лидерам, как Мандель, Пери и Зей. Ответственность за происходящее несли другие — «могильщики», как назвал их журналист Пертинакс.

В новом правительстве не было министров-коммунистов, хотя по количеству мест и голосов они имели право на посты в кабинете. В Москве не знали, произошло это из-за Даладье или деятельности Коминтерна. Коммунисты согласились поддерживать правительство. В кабинете господствовали радикал-социалисты, несмотря на потерю голосов и мест, если бы они решили выйти из коалиции, правительство стало бы правоцентристским. Новый кабинет Блюма начал работу 4 июня 1936 года. Литвинов не знал, чем все обернется. Это понятно, ведь коллективная безопасность не могла быть политикой только левых, как умело ее ни защищали коммунисты, подобные Пери.

Таким образом, Народный фронт был неустойчивой коалицией, хоть и получившей как будто впечатляющее большинство. Как и Картель левых до этого, он хорошо выступил на выборах, но затем не смог сохранить единства. Лаваль полагал, что социалисты и коммунисты не смогут удержаться вместе. Народному фронту тоже не повезло. Еще до того, как новое правительство пришло к власти, Францию накрыла волна забастовок. Не было времени пробовать различные рычаги власти, необходимо было успокоить бастующих. Поначалу левые радовались и вели себя дружелюбно, но летом все закончилось. 8 июня новое правительство рассматривало «Матиньонские соглашения» между предпринимателями и профсоюзами. В соглашениях закреплялась длительность рабочей недели — 40 часов, оплачиваемые отпуска и переговоры о заключении коллективного договора. План большевизма был несколько иным. Спустя несколько дней национальное собрание одобрило соглашения, но на этом экономические сложности правительства не закончились[1304].

Правительство Народного фронта пришло к власти под огнем. 14 июля 1936 года, в День взятия Бастилии в Париже проходил традиционный военный парад. На трибуне присутствовали все лидеры Народного фронта и все, кроме одного, были рады, что они тут, подняв кулаки в знак победы. Исключение составлял министр внутренних дел, социалист Роже Салангро, ставший целью клеветнической кампании правых. В ноябре он совершил самоубийство, так как не смог справиться с нападками в прессе, которая лживо обвиняла его в дезертирстве во время Первой мировой войны. Его смерть аллегорически увязывалась с судьбой Народного фронта, которому не хватило стойкости, чтобы управлять и принимать жесткие решения.

Через четыре дня после национального праздника во Франции в Испании началась гражданская война, как и предвидел Фланден. Салангро и его коллеги даже не представляли, какие неприятности на них обрушатся. Это была настоящая катастрофа — кровавое сведение счетов между правыми и левыми, отзвуки которого раздавались по всей Европе. Сотрудничество между партиями, «священное единение» для поддержки коллективной безопасности и взаимопомощи было невозможно в такой обстановке. Гражданская война в Испании стала сильным ударом по советской политике, хотя, как мы уже видели, у нее и так стало намного меньше шансов на успех из-за прежних провалов. Кто-то скажет, что обстоятельства можно преодолеть, но СССР в одиночку с этим не мог справиться. В коллективную безопасность должны были включиться Франция и Великобритания, но они так этого и не сделали, даже в самые критические моменты. Формула была проста: мелкие европейские государства, вроде Румынии и Чехословакии, смотрели, будет ли Франция противостоять нацистской Германии. Франция смотрела на Великобританию, а Великобритания так ничего и не предприняла. Поразительный вывод, подумаете вы. Даже когда уже все, кроме тех, кто добровольно пребывал в неведении, понимали, что война в Европе неизбежна, советская сторона выступала за взаимопомощь в борьбе с общим нацистским врагом. А может, Гитлер просто не был общим врагом, и в этом была проблема? Если никто не хотел остановить нацистскую Германию, почему СССР должен был пытаться сделать это в одиночку? Мы узнаем о трагических событиях последующих трех лет, которые начались летом 1936 года. Но об этом — в следующей части.