Родное гнездо

Глава 21. Немытая Россия

Июль 1984 года, Город, 19 лет

И еще одно лето, но уже другое. Все изменилось. И Кедринск переменился тоже, как старый дом, где никто не живет, или как человек, у которого с возрастом все хуже бьется сердце.

После строительства Кедринской ГЭС и городка-сателлита для ее обслуживания все больше активных и работоспособных людей стремились уехать именно туда, на заработки и за лучшей жизнью. Оставались только старые, больные и никчемные. Либо глубоко укоренившиеся, как тетя Таня или Андрей. Теоретически он тоже мог бы отправиться на поиски лучшей жизни. Но работа на радиоузле была стабильной, окрестности он знал до мельчайшей тропинки. Жена тоже нашла работу в местной пекарне. Огород кормил. Куда еще ехать и зачем?

А вот знакомые вокруг уезжали, один за другим. Уехал лучший друг Шершенев, забрав уже немолодых родителей. И соседская девчонка Пересеева из дома напротив, что в юности изводила его, снова и снова запуская песню про черного кота, даже она уехала. Пустых домов становилось все больше. Странно — дом вроде бы стоит, но в нем уже несколько лет никто не живет. Городок потихоньку превращался в призрак.

Кедринск съеживался, терял силу и уверенность, таяли ресурсы, упрощался быт. Закрывались магазины, остались только самые необходимые — хлеб, молоко, аптека, почта. Переоборудованный из бывшей церкви клуб, где раньше показывали кино, пустовал. «Слишком мало людей, нет смысла» — и относилось это не только к кино, это стало символом времени: «вы больше не нужны, в вас нет смысла».

Городок на глазах хирел и деградировал, но пока держался. Странно, но лавка купца Васильева, прапрадеда Торика, уцелела, хотя теперь это был просто пустой дом из красного кирпича старинной кладки. Время разрухи и распада еще не пришло, но его зловонное дыхание уже висело в воздухе.

* * *

Родителей все это тоже очень огорчало. Но при этом — странное дело! — сами они свое присутствие в Кедринске не только не сворачивали, но, наоборот, расширяли! У них наконец-то образовался не чей-то, а собственный дом, а при нем еще фруктовый сад и огромный огород. И вот теперь они все выходные проводили там — улучшая, возделывая, перестраивая и раздвигая границы, куда только можно.

Торик никак не мог понять: когда же случился этот радикальный поворот их интересов? Молодые, нервные и голодные, родители во многом себе отказывали, зато летом непременно отправлялись в путешествия. Либо вдвоем по путевке, либо на байдарке вместе с Ториком, одни или с друзьями-байдарочниками. Они расширяли свой мир, мечтали о новых, еще невиданных краях.

Когда путь в поход начинался с поездки в электричке, туда порой набивалось сразу множество людей в грязной и рваной одежде, в такую впору только пугало наряжать. Пестрые и несуразные, мужчины и женщины самого разного возраста, но при этом все словно на одно лицо, азартно матерились, расталкивали друг друга и все норовили влезть в вагон, оставив менее удачливых позади. Родители посмеивались над их одержимостью и про себя дразнили их презренными дачниками. Они тогда и правда презирали этих дачников, которых ничего в жизни не интересует, кроме копания в земле, бесконечной рассады и борьбы с сорняками!

После Ирака родители перестали быть бедными и даже пару раз съездили в международные круизы. А потом, совершенно неожиданно для Торика, вдруг и сами превратились в точно таких же презренных дачников! Стали собственниками. Все их жизненные интересы перевернулись. Куда же делась их духовность? Почему исчезла тяга к культурной жизни, к путешествиям? И откуда вылезло это потребительское «дай, дай побольше!»?

Внезапно оказалось, что дело-то вовсе не в устремлениях души. Очень легко отказываться от того, чего у тебя нет и не предвидится. Тогда можно позволить себе презирать это, провозглашать, что ты выше этого. Но все меняется, когда ты сам становишься собственником.

Как печально открывать такие стороны в близких людях!

* * *

Бабушку Софию вновь навестил брат, дядя Миша. Время не щадило его: ходил он с трудом, пальцы на руках скрючились и теперь почти не разжимались.

А на следующий день гостей в «Гнезде» еще прибавилось. Из Ленинграда приехал Борис Михайлович Колюмбов, дальний родственник Васильевых, фронтовой хирург и человек незаурядный. Нога ниже колена у него торчала деревянной палкой, как у пирата из книжки. Разговоры с дядей Мишей и бабушкой не стихали почти до полуночи — вот как много было у них общих тем.

Уже дома Торик поинтересовался у отца, откуда взялась такая странная и необычная фамилия — Колюмбов. Но тот и сам точно не знал. И на следующий день Торик спросил об этом у гостя.

Борис Михайлович вопросу ничуть не удивился.

— Меня всю жизнь об этом спрашивают. Фамилия и правда редкая, мало кто с первого раза может ее правильно произнести или написать. Но я скажу тебе одно: где бы ни встретил ты человека с этой фамилией, знай: он — наш родственник. Ближний или дальний — но в любом случае человек для нас неслучайный.

— Но что означает ваша фамилия? Она ненастоящая, придуманная?

— Тут все непросто. Она настоящая, поскольку следы ее в нашем фамильном древе уводят в давние века, по крайней мере лет на двести. Придуманные фамилии столько не живут. Но ты прав: она искусственного происхождения, поскольку в русском языке не имеет ни одного родственного слова. Зато в других — имеет.

— Выходит, она иностранная?

— Не совсем. Есть несколько версий ее возникновения. По одной из них, мой дальний предок учился в семинарии и готовился стать священником. В ту пору молодым священникам при выпуске меняли не только имя, но и фамилию. Был, скажем, Потап Смирнов, а выпускается уже отец Иероним с фамилией Алов или Огнев.

— Эффектно, как у артистов!

— Пожалуй, но не только. В новых фамилиях старались отразить главное качество человека. Кто-то был силен телом, кто-то — верой. Алов поражал пламенностью речей и упорством.

— А Колюмбов? Какое у него главное качество?

— Кротость. О нем в ведомости записано так: «Нрав имел кроткий и тихий, аки голубь». На латыни голубь будет «колюмба» (Columba). Добавь традиционное русское окончание, вот и получишь «Колюмбов»! — Он улыбнулся.

— Красивая легенда.

— Да, звучит романтично. Но мне больше по душе другая версия.

— И кем теперь оказался наш предок?

— Священником! — развел руками Борис Михайлович. — От этого мне, похоже, уйти не суждено. Зато на сей раз мой предок числился не простым священником, а корабельным. Он отправлялся вместе с командой к новым землям и нес людям уверенность и покой.

— И его снова назвали в честь голубя?

— Нет-нет, здесь связь поинтересней будет. На сей раз с греческим словом «колюмби», что означает «плавание», «навигация по морю».

— О, вот это уже по моей части! — внезапно подключился к беседе отец.

— Миша у нас провожал международный экипаж тростниковой лодки «Тигрис», — пояснила тетя Таня, — той самой, где были Тур Хейердал и Юрий Сенкевич.

— Неужели? — изумился Борис Михайлович, и беседа свернула на новую тему.

Разговор затих только за полночь. Как в старые добрые времена.

Лишь на следующий день речь зашла о глубинной цели визита. Борис Михайлович немного помедлил, собираясь с мыслями, а потом сказал:

— Раз уж мы все сегодня здесь собрались, хочу оставить вам, так сказать, последнее распоряжение. Мне бы хотелось, чтобы меня похоронили в Кедринске, на родине. У себя, в Ленинграде, я уже все оформил, так что мой прах приедет сюда в любом случае. Татьяна, я прошу помочь с похоронами.

— Конечно, все сделаем, закажем крест…

— Нет-нет, вот этого как раз не нужно. Я уже говорил, что атеист, и христианские символы для меня ничего не значат. Мне бы хотелось другого.

— Чего же?

— Миша, помнишь, мы с тобой ходили по тропинке мимо Рожковых, и там еще был такой здоровенный камень?

— Конечно, об него еще наш дед спотыкался.

— Вот пусть тот камень и станет мне памятником. Никаких скульптур и надписей, просто камень на кладбище и на нем небольшая медная табличка, где фамилия и дата, больше мне ничего не нужно. Только уж сделайте обязательно. Сможете?

Тетя Таня никогда не давала пустых обещаний, просто так, чтобы успокоить собеседника. Да и вопрос был серьезный, поэтому она подробно продумала кому и что нужно будет сделать, с кем поговорить и кому заплатить, и только после этого сказала:

— Хорошо, Борис Михайлович, я все сделаю, не волнуйтесь.

И он знал: она действительно сделает все, что в ее силах. В свое время настал день, и грубый серый камень с табличкой появился на Кедринском кладбище, где удивляет редких посетителей и поныне. Надпись на табличке гласит: «Колюмбов Борис Михайлович 1919 — 1995 гг. Военный врач, хирург». Вот так, лаконично и строго, точно как он хотел.

* * *

Сентябрь 1984 года, Город, 19 лет

Сентябрь уже не просто всплакивал. Он рыдал артиллерийскими залпами ливней. Возможно, поэтому третий курс у студентов начался не с занятий, а с поездки в колхоз почти на месяц. Холод, нескончаемые дожди, грязь, странная и малосъедобная еда, обитание в бывшем коровнике, наскоро переделанном во временное общежитие, — это была совсем другая реальность.

Разумеется, Торик тоже оказался там, но он присутствовал на месте чисто физически. А мысли его чаще всего занимало изучение новой книги по программированию. Впрочем, некоторые события или картинки из той жизни настолько его удивили, что пробились даже в его спящее сознание и прочно осели в памяти.

* * *

Картинка первая. Зарядили те самые дожди, лупят уже пятый день. На работу не возят: в поле не въехать, но наружу-то выбираться все же приходится. На главной улице деревни глина раскисла так, что и на грузовике не проехать, хотя в сапогах кое-как пройти можно. Торик идет в столовую, проваливаясь в сметану грязи на всю ступню и оставляя глубокие следы.

Работают ноги — шагать, руки — держать равновесие, чтобы не рухнуть в жижу, а голова свободна. Лезут мысли, самые нелепые, странные и необычные. Беспричинно, без единой осмысленной ассоциации, вдруг вспомнились мастера восточных единоборств, утверждавшие, что при хорошей тренировке массой тела легко можно управлять. Торик от всего этого страшно далек, ему нет до них никакого дела, но мысль не уходит. И он просто так, со скуки, продолжая мерно шагать по грязи, мысленно сильно-сильно тянет себя за уши точно вверх. Конечно, все это чушь! Масса не может исчезать, да и он совсем не ниндзя.

Навстречу осторожно пробирается Рената, сомнамбулически глядя под ноги, и Торик вынужден на минутку отстраниться и пропустить ее, иначе свалятся в грязь оба. Он оборачивается, машинально смотрит на цепочку своих следов и безмерно удивляется. На последнем отрезке, том самом, где он мысленно тянул себя за уши, шаги, конечно, тоже отпечатались. Вот только глубина их оказалась раза в три мельче, чем раньше! Как такое может быть?! Случайно попалась почва потверже, не так раскисла от дождей? Или все-таки в подходе ниндзя и правда есть что-то рационально-мистическое?

* * *

Картинка вторая. Кое-как Торик доплюхал до столовой. Сегодня за одним из столов сидят не студенты, а местные, механизаторы. Пьяные? Да вроде нет, просто возбужденные, что-то обсуждают. Доедают свои порции и вдруг говорят: «А пойдем, покажешь?» Спорщики направляются к выходу. Один из них, кряжистый мужичок в картузе, лихо сдвинутом набок, бросает студентам: «Пошли тоже, вы такого нигде не видали, ежели Семеныч не соврал». Торик вопросительно оглядывается на «своих» — Коля Перчик деловито кивает и устремляется за мужиками, за ним неторопливо идет грузный Игорь Фокин. Девчонки на провокацию не поддались и остались доедать обед.

Далеко идти этой странной компании не пришлось. То, что с виду напоминало небольшой пруд, на деле оказалось огромной грязной лужей, куда вполне могли бы вместиться сразу несколько человек в полный рост. Что там у них, интересно? В яму угодила лошадь? Человек? Кто-то из местных?

Мужики машут руками, азартно подначивают друг друга, спорят. Раздобыли где-то длинную палку и суют ее в центр лужи. Раздается глухой звук от удара под водой: ага, значит, там точно что-то есть, и большое. Загадка, видимо, скоро прояснится, ведь Василич уже подгоняет гусеничный трактор, а мужики стальным тросом прицепляют его к чему-то пока невидимому в центре суперлужи.

Василич — мастер своего дела. Местные рассказывали, что однажды пригласили его на свадьбу. Разумеется, приехал он на своем тракторе. Свадьба пела и плясала два дня, сколько было съедено и выпито — не перечесть. Но тут приключился перебор даже в бездонных масштабах Василича: напился так, что стал совершенно невменяем. Он не ругался и на людей не бросался, но имелась у него особая Миссия, помешать которой физически не могли никакие обстоятельства, не говоря уж о десятке односельчан, пытавшихся его отговаривать.

Великая Миссия его состояла в том, чтобы прибыть домой в целости и сохранности. Вместе с трактором. Без вариантов, только так! Это был абсолютный закон, сильнее закона всемирного тяготения и более обязательный, чем даже распоряжения председателя. Сколько потом ни расспрашивали Василича, он не помнил, как ехал, где ехал, не помнил даже самого факта поездки. Время это для него схлопнулось и бесследно исчезло в черной дыре. Вот он гуляет в самом начале второго дня свадьбы. Хлоп! А вот уже жена пытается привести его в чувство или хотя бы втащить в дом. Вечером она нашла его, лежащего без сознания возле верного трактора. Одной рукой он ухватился за трек гусеницы, и разомкнуть это рукопожатие удалось только совместными усилиями троих механизаторов, подогретых поднесенной традиционной рюмкой.

Как Василич смог в таком состоянии доехать куда надо, никого не задавить и ничего не сломать, навсегда осталось тайной! Но даже не это оказалось самым удивительным. Внушительный механизм, тяжелый гусеничный трактор в полной оснастке, стоял у нужного дома не абы как. Располагался он настолько идеально ровно, что по нему хоть часы сверяй или юстируй компасы! Мужики потом только руками разводили, крякали да отделывались поговоркой: «Мастерство не пропьешь!».

И вот теперь этот самый Василич уверенно, но очень чутко тянул нечто необозначенное из грязевого плена, а оно мутило воду, пускало огромные пузыри и всячески сопротивлялось своему спасению. Еще полметра, и — смотри-ка! — над грязной водой показалась голубая крыша, мутные потоки стекают вниз, являя жадным взглядам наблюдателей кабину с открытой дверцей. Тянем-потянем, вытянуть поможем, и вот весь колесный трактор выбрался наружу.

— Ничего себе, у них тут лужи! — Перчик вслух высказывает то, о чем думают все свидетели чуда. — Он же высотой… метра два, наверное, да?

— Двести десять, — деловито уточняют местные, и в этом им точно можно верить.

Механизаторам жизненно важно знать, пройдет трактор в конкретный проем или нет. Поэтому они легко могут забыть свое имя или день рождения, но ходовые габариты вверенной им техники — никогда!

— Смори-ка, дверца открыта, — откликается другой, — сталбыть, хоронить Митрича покашто рано.

— Какого Митрича? — на всякий случай уточняет Перчик.

— А вона евойный номер-то на тракторе видать, а сам он намедни пропал, никто и не встренул его. Ну хучь в кабине не утоп, сталбыть, выпрыгнул, успел.

— А почему найти не можете? Дезертировал? — В важных для него вопросах Перчик, еще не забывший недавней службы в армии, любил докопаться до истины.

— Дезертируешь тут… Коли колхозный агрегат незнамо где утопил. Я бы тоже на дно залег…

Все засмеялись, осознав второй смысл фразы…

Картинок Торику запомнилось еще много, но эти — самые яркие.