Рождественский Грифон

Глава 16. Хартвиг

Хардвик вел себя как последний придурок. Он это знал. Он вел себя так с той самой минуты, как проснулся один и несчастный на диване.

Но он хотел услышать это от нее. Не по какой-то дурацкой мачистской причине. Это не была борьба за власть или какая-то извращенная игра.

Ему просто нужно было услышать, как она говорит правду. Нужно, как нужно дышать, есть или как нужно, чтобы сердце продолжало биться. Глядя на ее сейчас, на ее лицо-маску, он чувствовал, будто раскрыл сердце и вот-вот получит его разбитым вдребезги.

— Я понимаю, почему ты ничего не говорила. Ты наблюдала за мной, пыталась понять меня, и, думаю, я тоже кое-что понял о тебе. Ты не-оборотень, который живет среди оборотней, и тебе приходится убеждать их, что ты одна из них. Ты всегда настороже. Ты не можешь доверять своим собственным чувствам, потому что они не те: ты не можешь посылать или слышать телепатические сообщения, ты не можешь превращаться. Ты даже не можешь встречаться с ними взглядом на случай, если они заглянут внутрь тебя и увидят только человека, — добавил он, вспомнив, как ее взгляд ускользнул от его после того первого, чудесного мгновения связи. — Единственный способ понять, что люди говорят на языке, который ты не слышишь, это ждать их реакций. Язык тела, выражения лиц, звуки… Как мой грифон. Совершенно другой язык, которого они сами даже не осознают.

Он сделал шаг к ней.

— Ты, наверное, уже и своим обычным чувствам не доверяешь.

Она наклонилась к нему, не сходя с места.

— Не своим обычным чувствам.

— У меня нет никаких других, — прошептала она, и он не мог понять, была ли дробь в его черепе новой или все той же фоновой болью. Возможно, она и сама не знала.

Он остановился. Он хотел протянуть к ней руку, изложить все, дать ей ту структуру, на которую она так явно опиралась, и позволить ей выстроить свою историю поверх нее — но он не только хотел протянуть к ней руку.

Он хотел, чтобы и она потянулась к нему.

Она облизнула губы.

— Ты прав, — сказала она.

Правда. Его грифон пропел от облегчения.

— Я не могу доверять чувствам, которых у меня нет. Мне приходится догадываться — строить предположения, основанные на опыте, но я не всегда права. И это касается вещей, которые я знаю. Людей, которых я знаю. Я могу списать это на недопонимание, в основном, или позволить им думать, что я не обращала внимания или мне было все равно, чтобы их слушать, но это никогда… никогда не касается ничего важного. Я слежу за этим. Если бы было… что-то важное… и я почувствовала что-то новое, чего не понимала…

Ее рука снова поднялась к груди.

— Как я могла бы в это поверить?

— Доверься себе, — настоятельно сказал Хардвик. — Перестань думать о том, что ты должна делать, и доверься тому, чего хочет твое сердце.

— Тебе будет больно…

— Мне все равно, — сказал он. — Я думал, что это важно. Я думал, что смогу оттолкнуть тебя, пока не стану лучше, но я только все усугубил.

Ее рука взметнулась к груди.

— Я не знаю, о чем ты…

Вспышка боли во лбу. Она ахнула.

— Пожалуйста, — прошептал он, и ее маска соскользнула.

Дельфина сжала кулаки. У него было чувство, что она бы отвела взгляд, если бы могла, но ее глаза были прикованы к его.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она, и голос ее надломился. Прежде чем он успел ответить, она резко, отрицательно махнула рукой. — Нет, не… не отвечай. Я должна это сделать. Я хочу.

Она сделала неуверенный шаг вперед.

— Я не собиралась ничего говорить. Никогда не говорю. Только если не уверена на все сто. — Уголок ее рта дернулся. — Так что мне лучше быть уверенной.

Она стремительно двинулась вперед и обвила руками его шею. Прежде чем Хардвик успел среагировать, ее губы прижались к его.

И искра, вспыхнувшая внутри него, когда он впервые ее увидел, разгорелась пламенем.