Русская фольклорная демонология

Глава 11. Проклятые, похищенные, подмененные нечистой силой

Конкретная ситуация, в которой происходит похищение человека нечистой силой, зависит от нескольких факторов. Самое существенное значение будет иметь возраст похищенного и тип персонажа-похитителя. Несколько менее значим пол жертвы, хотя и он обуславливает некоторые повороты сюжета: похищенные девушки могут «укорениться» в демоническом мире, став женой лешего, чёрта или водяного, либо, напротив, вернуться в мир людей благодаря браку с человеком; для мужчин такие варианты, как правило, не предусмотрены, хотя в некоторых текстах проклятый муж возвращается к людям благодаря стараниям жены[2181].

Как уже упоминалось, наибольшую угрозу для еще не рожденного ребенка представляют ведьмы-вештицы, извлекающие плод из утробы матери. Такое похищение необратимо: демоницы тут же жарят в печке и пожирают дитя (подробнее см. главу «Колдун и ведьма»).

Новорожденному младенцу, особенно некрещенному, угрожает уже целый сонм демонов. В первую очередь хочется упомянуть банника и обдериху, поскольку традиционно роды проходили именно в бане. Похищенные банными демонами и выросшие у них дети не погибают окончательно и могут вернуться к людям.

^{Елена Поленова. Иллюстрация к сказке «Сынко-Филипко».}

^{Поленова Е. Д. Сынко-Филипко. Русския народныя сказки и прибаутки. Пересказанныя для детей и иллюстрированныя Е. Д. Поленовой. — Москва: Склад издания у И. Кнепель}

Нечистая сила часто не просто крадет, а именно подменивает младенца. Вместо настоящего ребенка на руках родителей оказывается уродливое существо, которое не растет, не разговаривает, не встает с постели, все время кричит, требует еды и тем доводит родителей до полного изнеможения.

В большинстве случаев это существо осмысляется как осиновый чурбан, веник, которому приданы лишь внешние очертания, напоминающие человеческие, то есть как некий обман, морок, насланный чёртом[2183]. Реже подменыш осмысляется как самостоятельный субъект, дитя нечистой силы («лешое детище»[2184], «чертенок»[2185]), подброшенное вместо обычного. Согласно некоторым данным, такой ребенок до одиннадцати лет живет с людьми, проявляя при этом невероятную физическую силу, а затем убегает в лес, к настоящим родителям. Не забывает он и своих воспитателей: подобно демону-обогатителю, он приносит им деньги[2186]. В целом представления о том, что подменыш — отдельное сверхъестественное существо, «дитя чёрта», характерно главным образом для южных регионов России[2187]. Распространены они и на территории Украины (в первую очередь на Карпатах), и в Западной Европе (в фольклоре чехов, поляков, немцев, ирландцев и др.). Согласно свидетельству из Новгородской области, если ребенок подменен чертенком, его следует поднять на руках и сказать: «Сейчас брошу!» — считается, что тогда явится настоящая мать подменыша и вернет похищенного[2188].

Как правило, в распоряжение нечистой силы дети попадают не сами по себе, а в силу обстоятельств: их забыли одних в поле, бане, лесу или на дворе, оставили на ночь без благословения или оберегов. Центральное место здесь будут занимать истории о жертвах родительского (чаще материнского) проклятья, действие которого распространяется на детей постарше, молодежь и взрослых. Из-за брани вроде «понеси тебя леший!» или «иди к чёрту!» младенцы, дети и взрослые исчезают в неизвестном направлении, теряются в лесу, оказываются во власти нечистого духа.

^{Елена Поленова. Иллюстрация к сказке «Сынко-Филипко».}

^{Поленова Е. Д. Сынко-Филипко. Русския народныя сказки и прибаутки. Пересказанныя для детей и иллюстрированныя Е. Д. Поленовой. — Москва: Склад издания у И. Кнепель}

Вообще сила родительского, особенно материнского проклятья очень велика: проклятых не ограждает молитва от нечистого духа[2191], они болеют, «киснут», становятся «уродами»[2192], скоропостижно умирают[2193], после смерти их «не принимает земля», они становятся ходячими мертвецами[2194] (см. главу «Покойник»). Впрочем, иногда считается, что проклясть таким образом человека можно не в любое время, а в особый «неурочный, недобрый час»[2195], однако когда именно он наступает, не всегда понятно.

Дети, вышедшие из младенческого возраста и способные самостоятельно передвигаться и разговаривать, — частые персонажи быличек о потерянных в лесу или похищенных лесным демоном. Блуждая вместе с лешим-«дедушкой», принимая его угощение (которое дома окажется только листьями или мхом), они укореняются в ином, нечеловеческом мире: становятся, подобно многим демонам, нагими, грязными, а иногда — невидимыми для остальных, теряют способность разговаривать. При этом бывает, что после возвращения к людям у таких детей обнаруживаются колдовские способности (тоже осмысляемые как не вполне человеческие).

Взрослых также могут похитить из-за ругани и проклятий со стороны кого-либо из родственников. В быличке из Владимирской губернии муж обругал свою жену и послал ее «к шутам»[2197]. Ночью женщина вышла из дома по нужде и пропала, «как в воду канула». Обеспокоенный муж по совету добрых людей стал молиться и щедро давать милостыню нищим. Через некоторое время женщина вернулась домой и рассказала, что в ту ночь на дворе ее обступила «какая-то невидимая сила» и повела к реке, затянула в воду. Под водой она оказалась в «гнезде шутовок», где до некоторых пор жила неплохо. Однако, когда муж принял меры, чтобы вернуть жену, шутовки стали морить ее голодом и наконец привезли и бросили возле избы[2198].

В целом мир, в котором оказывается проклятый или потерявшийся, похищенный нечистой силой человек, может быть описан как иной, демонический, потусторонний, даже если речь идет о конкретном лесе, а не о каком-то сверхъестественном пространстве, каким бы его представил современный горожанин. «Иномирность» такого пространства раскрывается через особую удаленность, недоступность для людей при нормальных условиях, без вмешательства демонических сил. Неслучайно мужик, обманутый лешим, неизвестно как оказывается на крутой скале без возможности спуститься самостоятельно[2200], мужчина, которого увела из бани русалка, — на утесе посредине реки, откуда его приходится снимать на веревках[2201], а женщина, унесенная шутами, — в их «гнезде» под водой[2202]. Это представление хорошо согласуется с тем, что многие люди, замороченные, похищенные, подхваченные нечистой силой или даже просто вступившие с ней в контакт, несутся со страшной скоростью, с легкостью преодолевают овраги и водные преграды, не вязнут в грязи. В каком-то смысле они не ходят по той же земле, что обычные люди, — так же как и несущая их нечистая сила (она, например, может не оставлять следов на снегу или передвигаться по вершинам деревьев). Другими словами, земля, по которой они идут, только кажется той же самой, «нормальной», но это не так, она другая. Любопытная особенность «другой» земли, «другой» дороги в ее меньшей материальности, собственно «заземленности»: движения похищенных отчетливо стремятся к полету. Например, в быличке из Псковской области чёрт проклятую девушку «на воздух поднял, все равно как птица на крылья посадила, и таскал ее трои сутки»[2203]. В нижегородском тексте проклятая матерью девушка летает по лесу: «летит и кричит накриком»[2204]. Закономерно, что похищенных часто обнаруживают на каком-нибудь возвышенном месте: крыше сарая[2205], вершине ели[2206], крутом утесе[2207].

Другая черта, указывающая, что похищенные пребывают именно в ином мире, — его иллюзорность, обманчивость. Все там не то, чем кажется: рюмка с водкой оказывается шишкой, деньги — листьями, булочки — конским навозом, курительная трубка — сучком, а знакомый попутчик — демоном. На первый взгляд эти перемены — просто морок, обман, дурной розыгрыш. С другой стороны, в них можно увидеть еще один способ описать сущностные отношения между «тем» и «этим» светом. Трансформации можно уподобить переводу с одного языка на другой. Используя понимание превращения как перевода (а не как обмана), мы вводим этот мотив в более широкий круг явлений. В мифологическом контексте предметы наделены разными смыслами, условно говоря, «земными» и «потусторонними». Бьющаяся в окно птичка одновременно и душа покойника, вихрь — свадьба лешего, а тина — клок волос из бороды водяного. В этих историях мы можем наблюдать не только злонамеренный обман со стороны лукавых духов, но и гораздо более глубокую мифологическую неоднозначность, особые отношения между двумя мирами, при которых предметы одного мира оказываются как бы символическими эквивалентами предметов другого.

Надо сказать, что, помимо пищи, которая в мире людей превращается в заведомо несъедобные предметы, нечистый дух может кормить похищенного едой, оставленной хозяйкой без благословения. Это отсылает нас к еще одной важной мифологической идее: любые объекты, выпавшие из «правильного» обихода, в какой-либо степени становятся сопричастны иному миру и, соответственно, доступны нечистой силе. Та же мифологическая идея развивается в традиционных представлениях о жилище и строительстве — дом, построенный с нарушением ритуальных норм, в большей мере принадлежит нечистой силе и «тому свету», чем людям[2209] (см. главу «Кикимора»). Формой презентации иного мира может быть нежилое помещение, например заброшенный дом или кабак, баня и т. п. Пространством, доступным для нечистой силы, оказываются и человеческие дома, где не соблюдают правил благочестия[2210]: бросают на пол куски, смеются за едой, не осеняют крестным знамением окна и двери[2211], садятся за стол без молитвы (особенно это касается пьяных людей)[2212]. Вообще места, где готовят и употребляют самогон, торгуют водкой, пьют, пьянствуют и так далее, становятся притягательными, доступными для нечистой силы, что отражено в целом ряде текстов. Так, в сообщении из Самарской губернии сын, проклятый родителями, селится в кабаке и поначалу ведет себя как шумный, беспокойный дух, а затем, оставаясь невидимым, помогает целовальнику торговать[2213]. В быличке из Вологодской губернии обыгрывается обратная ситуация: в ином мире (во «дворце сатаны») проклятые все время заняты торговлей и употреблением водки[2214].

Еще одна черта, показывающая «инакость» того пространства, в котором находятся проклятые и заблудившиеся, — это его ассоциации с миром мертвых. В сибирской быличке девочку уводит в лес ее покойный отец, и вместо ожидаемой лесной избушки она оказывается как будто в квартире, где «все простынями белыми затянуто»[2215]. Иногда проклятых постигает скоропостижная смерть[2216], после которой проклятый становится «ходячим покойником»[2217] (см. главу «Покойник»). Смерть проклятых может оказаться и мнимой: на самом деле хоронят не их, а осиновые чурбаны, которым только приданы очертания людей, в то время как сами проклятые похищены нечистой силой. В быличке из Вологодской губернии дьявол похитил таким способом двоих крестьян и унес в один из «дворцов сатаны, где и поныне живут»[2218]. В другой истории священник оказывается в жилище нечистой силы и обнаруживает там будто бы похороненную накануне девочку[2219]. В итоге происходит многомерное смешение представлений о проклятых, заблудившихся, похищенных нечистой силой и мертвецах: последствием проклятия может стать смерть, в ином мире заблудившиеся встречают мертвецов, смерть в результате проклятия оказывается мнимой — на самом деле человек был похищен нечистой силой. Кроме того, в более широком мифопоэтическом контексте места, где оказываются похищенные, лес[2220] и вода[2221]^, [2222] — это пространства, которые традиционно связаны со смертью, мертвецами и «тем светом».

В каком-то смысле «незаземленность» похищенных стремится к бестелесности мертвецов — по крайней мере, в нашем, человеческом мире. Бестелесность похищенных «рифмуется» с их невидимостью, соответственно, и с невозможностью обнаружить их без специальных действий.

Нечеловечность иного мира также можно продемонстрировать через его сближение с миром животных. Согласно свидетельству из Вологодской губернии, леший способен обращать похищенных в зверей. В ярославской быличке проклятый родителями парень становится оборотнем и бегает «в песьей шкуре» семь лет по лесу[2225]. В нижегородских поверьях проклятые покрыты шерстью[2226]. Нагота, немота и дикость, нелюдимость, страх перед людьми часто характерны для найденного человека (возвратившаяся домой проклятая девушка «косматая», «смотрит зверем»[2227]), что тоже можно расценить как сближение с животными.

Часто пространство, в котором оказывается похищенный нечистой силой человек, неоднородно, как бы двоится: с одной стороны, оно представлено полностью недоступным для обычного человека демоническим «иным миром» (подводное «гнездо» или «царство», нора, подполье), а с другой — пограничной, «ничьей» или «общей» территорией, где могут одновременно присутствовать и полудемоны-проклятые, и люди. Эта пограничная территория чаще всего представлена как периферия «нормального», «правильного», человеческого мира: дом, в котором не соблюдают нормы поведения[2228], нежилой дом[2229], заброшенный кабак[2230], лесная избушка, зимовье промысловика на острове. В быличке из Владимирской губернии женщина попадает в подводное «гнездо шутовок», где шутовки живут «артелью», но одновременно она вместе с ними ходит по ночам в избы людей. Однако и эти человеческие жилища не вполне нормальны: там не соблюдают нормы поведения, садятся за стол не молясь, смеются за едой и т. д. Другой пример пограничного пространства — лесная избушка, где свекор обнаруживает проклятого зятя. Проклятый не может пойти за свекром к людям, да и в избушке оказывается лишь на время: после встречи он уходит в лес и скрывается в норе, куда человек за ним последовать тоже не может[2231]. Таким местом встречи оказывается и нежилой дом, где солдат-ночлежник видит проклятых детей, которые после полуночи бесследно исчезают в подполье или чулане[2232]. В тексте из Архангельской губернии, имеющем выраженные сказочные черты, промысловик поначалу встречает проклятую девушку в уединенном зимовье на одном из островов Груманта (ныне — Шпицберген), а затем бросается в воду и находит ее уже «в подводном царстве», в замужестве у нечистого[2233]. Это представление о неоднородности иного мира, который как бы разделен на два сектора и имеет «представительство» в мире людей, реализуется и в многочленных быличках о людях, похищенных лешим и вернувшихся обратно. Часто леший оставляет свою жертву именно на «периферии», которая, с одной стороны, уже принадлежит человеческому пространству, а с другой — отчетливо ассоциируется с иным миром. Такими местами могут быть верхушка дерева, сарай, яма, образованная вывороченными корнями поваленного дерева, и т. п.

Представление о промежуточном положении проклятого специфически отражено в псковской быличке. Одна женщина прокляла своего ребенка, и он тут же скрылся из глаз, однако мать продолжала слышать его голос. Женщина обратилась к священнику, чтобы вернуть сына, однако священник не смог помочь и рекомендовал матери проклясть ребенка «совсем, достатку, чтобы не слышать его голоса»[2235]. В этом рассказе пограничному пространству, в котором находится проклятый, аналогично его частичное присутствие в мире людей: он уже невидим, но еще слышен (представление о том, что проклятые невидимы, но их можно услышать, отражены и в других фольклорных текстах[2236]). Окончательное проклятие мальчика приведет к тому, что он полностью переместится в иной мир, где его будет уже «не видно, не слышно».

Пограничность конкретной внешней территории, на которой наблюдают полудемона-проклятого, может переноситься на внутренний мир, переосмысляться как пограничное состояние человека, вступающего с проклятым в контакт. В нижегородской быличке таким пограничным состоянием между жизнью и смертью, «тем» и «этим» светом оказывается тяжелая болезнь. К умирающему солдату является проклятая девушка и просит у него креста. Солдат поначалу сомневается, потом соглашается и в результате возвращает проклятую в мир людей, выздоравливает сам и берет девушку в жены[2237]. Сюжет этой былички перекликается с представлениями о том, что тяжелая болезнь так или иначе связана с возможностью видеть демонических существ в облике девушек: человек встречает их, после чего заболевает, сходит с ума[2238] или во время болезни видит собственный недуг в виде девушки[2239].

Итак, проклятые, похищенные нечистой силой, заблудившиеся в лесу люди как бы находятся в ином, потустороннем мире. При этом сами они тоже приобретают черты, свойственные нечистым духам. Таким образом проклятые люди сближаются, смешиваются с демонами, пребывая в их мире, они как бы «впитывают» в себя атрибуты и функции демонических существ и в итоге часто почти неотличимы от них: «впоследствии он [украденный лешим ребенок — В. Р.] будет таким же лешим»[2240], «в русалку обращается, говорят, проклятый человек»[2241], «кикимора — ребенок, проклятый родителями»[2242], «домовой — ребенок, проклятый в гневе его родителями»[2243].

Представление о том, что нечистая сила происходит от проклятых людей, реализуется в разных жанрах фольклора, не только в быличках и поверьях, но и в легендах: демонами становятся строители Вавилонской башни[2244], воины фараонова войска, преследовавшие евреев при выходе из Египта[2245], «некрещенные», которые донимали Спасителя во время его Крестного пути[2246], и т. п.

В Саратовской губернии о проклятых рассказывали, что они могут сами начать похищать людей, предлагая им своих лошадей на дороге. Если человек согласится, он сам станет проклятым, «останется у них навсегда»[2247]. В нижегородских быличках проклятые в облике косматых малорослых существ пугают, преследуют, щекочут людей до смерти[2248].

Такие действия проклятых (похищенных) мало отличаются от действий лешего, русалки, чёрта (похитителей). В разных текстах проклятые, часто вместе с нечистыми духами, могут причинять людям всяческий вред: пугать и угрожать задушить[2250], раздувать огонь на пожаре и подкладывать туда лоскуты от одежды, чтобы лучше разгоралось, воровать или подменять собственными фекалиями еду[2251], разбавлять, «портить» водку в кабаке[2252]. Такие сюжетные ходы перекликаются с представлением о том, что похищенные водяным утопленники сами начинают топить людей (см. главу «Водяной»).

Несмотря на то что проклятые очень похожи на демонов, есть и черта, разительно отличающая их от других представителей нечистой силы: принципиальная возможность вернуться в мир людей. Для этого и самому похищенному, и людям, которые заняты его поисками, нужно прибегать к специальным мерам[2253].

Для возвращения похищенных молятся, делают «относы» лешему (см. главу «Леший»), обращаются к специалистам, священникам[2254] или колдунам[2255]. У колдунов можно узнать, жив ли похищенный и найдется ли он, место, где его следует искать[2256], выяснить об особых запретах и предписаниях, которые нужно соблюдать при возвращении похищенного. Так, в вологодской быличке женщина обращается к «знающему» старичку, и тот велит отправиться к определенной копне сена и там взять руками «что бы ни лежало». Женщина обнаруживает под копной змею, пугается, кричит. Копна и змея внезапно исчезают, и только из лесу доносится детский крик, но самого мальчика после этого случая так и не удается обнаружить[2257].

Согласно сообщению из Новгородской губернии, нечистая сила может мстить колдуну за то, что тот помогал с поисками и тем лишил ее добычи: чёрт, обернувшись лошадью, лягает колдуна копытом в бок[2259].

^{Мальчик у люльки. Неизвестный художник, копия картины В. Г. Перова.}

^{© Государственное бюджетное учреждение культуры «Волгоградский музей изобразительных искусств им. И. И. Машкова», 2023}

Иногда сами похищенные, находясь в ином мире, принимают меры, чтобы вернуться домой: отказываются снять крест, несмотря на настойчивые просьбы нечистого[2260], не принимают угощение лешего[2261], прибегают к хитрости (просят лешего показать родных, сначала издалека, потом поближе, и сбегают)[2262].

Возвращая человека, нечистая сила часто действует грубо, так что у человека трещат кости[2263], он летит кубарем[2264], падает растянувшись[2265]. Иногда человек оказывается так измучен душевно и физически, что вскоре после возвращения умирает[2266].

Если проклятые долго не возвращаются к людям, они тем не менее могут являться, подобно нечистой силе. Такая встреча часто происходит на «нейтральной территории», о которой говорилось выше, спонтанно либо ее вольно или невольно провоцирует человек. Такой «провокацией» может быть игра на музыкальных инструментах. Так, свекор, разыскивающий пропавшего зятя, оказывается в лесной избушке, где он «в срыпку выскрипливаэт, а в балалайку выигрваэт» — после чего ему является зять[2268]. В другой истории проклятая дочь попа является парню-музыканту на мельнице: «пришел в избушку, сел на лавоцьку и заиграл в балалайку. И вдруг является к нему барышня и давай плясать по этой балалайке»[2269]. В новгородской быличке парень рассказывает о своей встрече с проклятой девушкой: «Сеночную ночь пришла ко мне девушка, такая девушка-красавица. <…> Я играл в балалайку, а ена все плясала»[2270]. В такой ситуации можно попробовать вернуть проклятого к людям. Часто встречающийся прием: набрасывание на проклятых нательного креста и одежды. Так, в рассказе из Вологодской губернии солдат обматывает являющегося по ночам проклятого мальчика шелковым подвенечным платьем матери[2271]. В другой быличке мужик обнаруживает проклятую девочку голой у проруби. Он закутывает ее в свой тулуп и возвращает родителям[2272]. Иногда эпизод о возвращении усложняется, проклятый как бы переходит из одного мира в другой в несколько этапов. В рассказе из Новгородской губернии парень сперва ловит проклятую девушку, привлеченную игрой на балалайке, затем ему следует приехать за ней с соблюдением особых предписаний: повозка должна быть непременно запряжена тремя вороными жеребцами, сидеть в ней могут только три человека (сам жених, его крестный отец и кучер), других же гостей брать не следует, хоть они и начнут проситься. Далее на полдороге свадебную процессию встречает священник с крестом и трижды оббегает ее. После этого молодые венчаются в церкви, приходят в гости к попу, где тот узнает свою дочку[2273].

Похожую структуру имеет и известный во многих вариантах сюжет о «невесте из бани», который в обобщенном виде может быть представлен следующим образом. Молодой парень отправляется ночью в пустую баню (или в другое нежилое помещение). В темноте кто-то хватает его за руку и требует взять в жены. Парень, несмотря на испуг, соглашается, приносит в баню женскую одежду, пояс и нательный крест. Облачившись и надев крест, превратившись из черной, демонической в белую и румяную[2274], невеста покидает баню. Иногда, чтобы невеста покинула «демоническое пространство», жених должен пройти испытания наподобие сказочных[2275]^, [2276]: не вкушать яства, которые будут расставлены на внезапно появившемся столе[2277], узнать и выбрать свою невесту из других девушек по особой примете[2278], скрыться от преследований нечистой силы[2279]. После этого молодые люди отправляются в церковь и играют свадьбу. Через какое-то время молодая жена решает отправиться в другое село. Там она обнаруживает пожилую семейную пару, на руках у которой странный ребенок: уродливый, крикливый и уже много лет не покидающий колыбель. Молодая женщина выбрасывает урода из колыбели (на поверку он оказывается не более чем чурбаном или веником). Оторопевшим родителям она сообщает, что именно она и есть их настоящая дочь, похищенная нечистой силой много лет назад, а уродец — подменыш, которого черти некогда оставили вместо нее в колыбели.

В подобных рассказах похищенная девушка поначалу во всем уподобляется демону: она кричит ночью в темном нежилом помещении или пляшет (как девки-боровухи или черти), встреча с ней внушает страх, ее внешность типична для описания «чертовок» (нагая, с распущенными волосами). Однако далее она поэтапно входит (или возвращается) в мир людей: сперва становится видимой, затем заговаривает с парнем, принимает на себя внешние признаки атрибуты человеческого облика (нательный крест, одежду, белизну кожи и румянец), после вступает в брак, что, безусловно, способствует укоренению в обществе людей, и, наконец, «набравшись сил» на предыдущих этапах, с большим или меньшим сопротивлением со стороны демонических сил «отвоевывает», возвращает себе место в родительской семье.

Как уже упоминалось, чтобы уберечь человека от похищения и обмена, необходимо соблюдать ряд запретов и предписаний: не оставлять ребенка одного, класть в люльку обереги (например, нож или ножницы возле головы[2281]), следовать ритуальным правилам при посещении леса (см. главу «Леший») и бани (см. главу «Банник») и т. п. Особое значение имеют речевые нормы: нельзя ругаться, произносить проклятий, особенно с упоминанием чёрта и лешего, следует благословлять выходящих из дома. О важности соблюдения речевых норм повествует следующая история. Неимущий отец многодетного семейства решил украсть коня. По дороге он встретил чёрта, который собирался в тот же дом красть ребенка. Чёрт заранее знал, что ребенок чихнет, а родители не скажут ему: «Будь здоров, ангел-хранитель!» — и тем самым допустят до него нечистую силу. Два вора — мужик и чёрт — договорились между собой, что каждый получит из этого дома свою добычу. Они зашли в дом, ребенок чихнул, однако мужик не выдержал и пожелал ему доброго здоровья. Раздосадованный чёрт выдал вора, однако хозяева простили мужику его намерение и даже подарили лошадь[2282].

Иногда считается, что ребенка можно спасти, спрятав его от демона-похитителя. В одном рассказе баба прокляла ребенка и за ним уже явился «нечистый», однако мать догадалась вместе с ребенком залезть в хомут — там чёрт не смог их обнаружить[2283].