Рыцари, закованные в сталь

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Прошло три года, и в жизни Майлза миновала та пора зрелой юности, когда ты уже как бы не юноша, но еще не чувствуешь себя настоящим мужчиной.

Тем памятным днем, когда Майлз посвящал Гаскойна в чудесные перемены в своей судьбе и радостные предчувствия, ему казалось, что он в одночасье расстается с юностью, а завтра проснется мужчиной. Но так в жизни не бывает. Перемены не наступают вдруг, они вызревают, приближаясь шаг за шагом. Возможно, первые дни после разговора в башне Брута он действительно верил в свое внезапное превращение и упивался новизной перемен, но расставание с мальчишеской жизнью оказалось не таким легким и быстрым. Майлза порой тянуло к прежним забавам в кругу резвых сверстников, и он не сразу отошел от их жизни с веселыми играми, потешными состязаниями, вылазками в рощу или на вырубки, охотой на грачей и галок.

Но незаметно для самого себя он стал постепенно утрачивать ту безоглядную живость, ту неистребимую беспечность, что составляет изюминку мальчишеского бытия. Он уже мог быть спокойным созерцателем тех игрищ и забав, которые прежде не позволяли ему усидеть на месте. Ему уже больше нравилось наблюдать за ними, нежели самому в них участвовать.

За три года он отвыкал от праздных развлечений, поскольку каждый день был наполнен изнурительным трудом и многочасовыми упражнениями. Ведь его наставник — сэр Джемс Ли — был неумолим и тверд, как железо. В течение двух, может быть, трех недель Майлз мог заниматься с неподдельным воодушевлением, которое вызывала в нем новизна приемов и упражнений, но они так редко менялись, что учеба вскоре становилась подневольной изматывающей работой. Когда-то ему казалось, что нет ничего скучнее и ненавистнее, чем упражнения на столбах с тяжелым мечом. Но теперь, когда он не слезал с лошади и выполнял бесконечные однообразные упражнения с копьем и мечом, «столбовая потеха» казалась просто отдыхом, которым он охотно пользовался.

Однако и его теперешняя жизнь не была вовсе лишена удовольствий. Иной раз ему разрешали сойтись в учебном поединке с другими молодыми рыцарями и бакалаврами на ристалище у внешней стены. Еще более приятные мгновения доводилось пережить, когда ему удавалось скрестить легкие копья на турнирном дворе с сэром Эверардом Уиллогби, а лорд Джордж, и, может быть, еще один — два человека наблюдали за поединком.

Не забыть ему тот день, когда замок посетил лорд Дадлей, и Майлз с тяжелым копьем вступил в показательный бой с сэром Эверардом. На юного новичка пришел посмотреть сам граф со своим гостем. Майлз старался изо всех сил и не напрасно. Лорд Дадлей похвалил его сноровку и мужество, а лорд Джордж одобряюще кивал и улыбался. Только граф Хаус сидел с, казалось бы, безучастным видом. Майлз дорого бы дал, чтобы проникнуть в его мысли.

За все эти годы сэр Джемс Ли почти никогда не выражал ни одобрения, ни порицания Майлзу, за исключением тех случаев, когда тот проявлял небрежность или невнимательность. Тогда слова наставника били больнее плети. Не раз Майлз падал духом, не раз охватывало его горькое разочарование, и только бульдожья цепкость и редкое упрямство помогали ему преодолеть настроение полной безнадежности.

— Сэр, — вырвалось у него однажды, когда на сердце было особенно тяжело, — скажите мне, молю вас, я хоть чему-нибудь научился? Дано ли мне стать достойным рыцарем и скрестить меч и копье с другими воинами, или я и впрямь тупая колода, которая может служить только мишенью?

— Ты глуп, молокосос! — не церемонясь, ответил сэр Джемс. — Думаешь, можно обучиться рыцарской доблести за полгода или за год? Ты еще слишком зелен, а когда созреешь, я скажу тебе, годишься ли ты для того, чтобы выступить против настоящего рыцаря.

— Ах ты, старый медведь, — подумал про себя Майлз, когда одноглазый рыцарь повернулся и пошел прочь. — Разрази меня гром, если на днях я не покажу, что владею копьем не хуже тебя!

Однако последний год этой изнурительной боевой учебы не был так суров, как первые два. Для упражнений чаще выезжали в поле, и тогда он получал возможность сойтись в дружеской схватке с кем-нибудь из рыцарей замка, по всем правилам — с мечом, копьем или деревянной палицей. В этих единоборствах он всегда умел постоять за себя, причем с немалым мастерством, хотя и сам не всегда понимал это. Вероятно, именно скромность снискала ему особое расположение многих обитателей замка.

К тому времени он занял свое место во главе отряда оруженосцев и был уже главным бакалавром, как некогда Уолтер Блант, которого сместил когда-то сам, будучи еще неотесанным новичком в замке. Младшие пажи и оруженосцы почитали его как своего кумира, хотя и умело пользовались его добродушием. Все гордились тем, что их отряд возглавляет настоящий рыцарь, и восторженно расхваливали его успехи в единоборствах.

Однако, хотя Майлз и стоял во главе отряда оруженосцев, он, в отличие от других старших бакалавров, не поднялся по лестнице придворной службы. По каким-то своим соображениям граф отвел ему место в свите лорда Джорджа для выполнения особых поручений. Тем не менее граф всегда выделял его в толпе других оруженосцев, невозмутимо кивая ему, где бы они ни встречались, а Майлз, который уже мог оценить, как много граф сделал для него, был готов до последней капли пролить свою кровь за главу дома Бьюмонтов.

Что касается двух молодых леди, то он часто видел их, а порой, даже в присутствии самого графа, обменивался с ними несколькими словами, и лорд Хаус не запрещал этого.

К леди Энн он чувствовал дружеское почтение, какое юноша питает к девушке, старшей по возрасту. Что же касается леди Элис, уже вошедшей в пору ранней женственности, то в глубине сердца он решил стать когда-нибудь ее истинным рыцарем, таким же верным, каким он был в те дни, когда рискуя головой, перелезал через стену сада.

Телесно он уже сложился как мужчина, а мыслями и сердцем стремительно приближался к мужественности, ибо, как было сказано выше, мужчины тех времен созревали быстрее. От юношеской угловатости и нескладности не осталось и следа, любо было смотреть на высокую, развитую фигуру. Его лицо еще сохраняло отроческую округлость, но на щеках, подбородке и губах курчавилась молодая растительность — мягкие, пшеничного цвета усы и бородка. Взгляд голубоватых глаз был быстрым и острым, как у сокола, а в движениях рук, широких плеч и корпуса ощущалась скрытая сила, готовая к мгновенному действию.

И неудивительно, что он все больше занимал мысли юной леди Элис.

Таковы были перемены, которые принесли три минувших года. И с этого рубежа действительно начинается история его зрелости.

Быть может, за всю историю замка Дельвен, даже сейчас, в пору гордого возвышения дома Бьюмонтов, самые знаменательные события пришлись на раннюю осень 1411, когда граф Хаус принимал короля Генриха IV. Король в то время совершал путешествие по некоторым центральным графствам в сопровождении графа Вермуа. Этот граф был секретным эмиссаром партии дофина[13] во Франции, которая в то время яростно соперничала с герцогом Бургундским, и прибыл в Англию, чтобы обеспечить поддержку своему французскому господину.

Не первый раз королевские особы посещали Дельвен. Когда-то, во времена графа Роберта, король Эдуард II провел в замке неделю, во время Шотландских войн. Но в то время замок был всего-навсего военным постом, который король только так и использовал. Теперь же Бьюмонты находились на вершине своего могущества, и к предстоящему королевскому визиту готовились с таким размахом и пышностью, о которых граф Роберт, а, может быть, и сам король Эдуард, не могли и мечтать.

Вот уже несколько недель во всем Дельвене кипела бурная деятельность. Все обитатели замка носились туда-сюда; и каждый день почти ежечасно прибывали обозы, груженные тюками и ящиками. С утра до вечера слышалось постукивание мастерков каменщиков. Вверх и вниз по лестницам и лесам, заслонившим фасад большого северного зала, сновали подносчики кирпичей и раствора. Внутри этой части здания стоял беспрерывный грохот, стук, скрежет. Северный зал готовили для размещения короля и его двора, а Зал святого Джорджа (так называлась старая часть этого здания) был отведен для графа де Вермуа и его свиты. Большой северный зал был сильно изменен и перестроен, вдоль южной торцевой стены появилась красивая, резного дерева галерея для придворных дам, которые должны были присутствовать на церемониях. В стене прорубили два дополнительных окна, а большая анфилада теперь заканчивалась перед королевскими апартаментами. В спальне к стене была пристроена кровать резного дерева с серебряными инкрустациями, над которой нависали шелка балдахина, а вокруг ложа была воздвигнута огромная ширма из деревянных панелей; стены были украшены богатыми гобеленами итальянской и фламандской работы; подушки из бархата и шелка лежали на скамьях и стульях. Пол зала был покрыт тростниковыми циновками, волокна которых создавали разнообразные цветные узоры; а в смежных покоях холодные камни пола были устланы мягкими коврами.

Съехались все члены семейства, все приближенные, бароны и рыцари. Замок казался переполненным; даже спальня оруженосцев была использована для размещения дворян попроще.

И вот наконец, в разгар всех этих сумасшедших сборов наступил день, когда должен был прибыть король. Днем раньше прискакал курьер с вестью, что король остановился на ночь в Донастерском аббатстве и на следующий день прибудет в Дельвен.

Тем утром, когда Майлз едва успел построить пажей и оруженосцев и со списком в руках собирался объявить наряд на службу: кому — в апартаменты, кому — в свиту, один из джентльменов лорда Джорджа пришел с приказом, предписывающим Майлзу немедленно явиться в покои молодых дворян. Майлз торопливо перепоручил свои обязанности Гаскойну и Уилксу и поспешил к своему патрону. Он нашел лорда Джорджа в передней, три джентльмена-оруженосца облачали его в великолепные миланские латы. Он приветствовал Майлза кивком и улыбкой.

— Послушай, — сказал он, — сегодня утром я говорил о тебе с графом и, надеюсь, могу тебя порадовать. Как ты смотришь на то, чтобы присоединиться к моей свите в качестве личного оруженосца?

Майлз покраснел до корней волос.

— О, сэр! — радостно воскликнул он. — Если вы сочтете меня пригодным, это будет для меня наивысшей честью! Но хватит ли мне ловкости для этого?

Лорд Джордж рассмеялся.

— Тебя так сильно радует столь незначительная роль, — сказал он. — Что же касается твоих сомнений, то это у тебя от излишней только скромности. Ловкости тебе не занимать, Майлз. Но не это главное. Я выбрал тебя на сегодня моим конюшим, так что поторопись и надень доспехи, а потом снова приходи сюда, Холлингвуд выдаст тебе турнирный шлем и плащ моих цветов с гербами.

Когда Майлз откланялся и покинул патрона, он словно на крыльях пересек двор и ворвался в оружейную за Гаскойном, которого застал здесь за разговором с двумя бакалаврами.

— Что ты думаешь, Френсис? — воскликнул он в радостном возбуждении. — Сегодня мне оказана такая честь, на которую я никогда не смел и надеяться. Из всех своих приближенных сэр Джордж выбрал меня своим конюшим для встречи короля. Пойдем, поможешь мне надеть доспехи! Ты не рад за меня, Френсис?

— Очень рад! — воскликнул преданный Гаскойн. — Не меньше, чем если бы я сам удостоился этого!

И Гаскойн не кривил душой.

Пять минут спустя Майлз уже возился со своим вооружением в маленькой комнатке в конце казармы, где недавно выгородили помещение для старшего бакалавра.

— Ты только подумай, — сказал Френсис, стоя на коленях и привязывая щитки на голени своего друга, — он выбрал тебя из всех рыцарей и джентльменов!

— Да, — ответил Майлз. — Я и сам удивляюсь такой чести. Просто чудо какое-то.

— Нет, — ответил Гаскойн, — в этом нет чуда, и я хорошо знаю, почему он выбрал тебя. Ведь он видит, как, впрочем, и все мы, что ты самый сильный, больше всех искушен в боевом искусстве и лучше всех в замке управляешься с конем.

Майлз засмеялся.

— Уж не шутишь ли ты надо мной? — сказал Майлз. — Смотри, Френсис, получишь по голове рукояткой вот этого кинжала. Но скажи мне, ты слышал, кто скачет с милордом?

— Да, слышал, Уилкс говорил, что сэр Джемс Ли.

— Рад слышать это, — сказал Майлз. — Он покажет мне, что делать и как себя держать. Мне страшно подумать, что я допущу какую-нибудь оплошность, и лорд Джордж уже никогда больше не возьмет меня с собой. Только бы не осрамиться.

— Ничего не бойся, — сказал Гаскойн, — ты справишься.

И вот наконец граф, лорд Джордж и вся их свита могли отправляться в путь. Лошади нетерпеливо били копытами, прозвучал рожок, и весь блещущий парадными доспехами отряд рванулся вперед, нарушая туманную тишину раннего утра. Тусклое осеннее солнце мягкими отблесками играло на полированных шлемах и щитах, искрами рассыпалось на острых гранях оружия. Сердце Майлза трепетало от радости, и он полной грудью вдыхал сладкий запах прелой листвы и вольного простора. Сэр Джемс Ли, который в этот день исполнял обязанности конюшего графа, скакал немного в стороне, и суровая невозмутимость старого воина в сравнении с едва справляемым восторгом его молодого воспитанника создавала разительный контраст, достойный кисти живописца.

Во главе отряда рука об руку скакали граф и его брат лорд Джордж, с ног до головы облаченные в миланские латы, их кирасы были прикрыты бархатными плащами с вышитыми серебряной нитью гербами рода Бьюмонтов.

На шее у графа сверкало ожерелье, с которого свисал украшенный драгоценными камнями орден Святого Георга, на голове был легкий шлем с забралом, украшенный насечкой и охваченный черным и желтым бархатом, усыпанным бриллиантами.

Лорд Джордж роскошью и продуманностью своего облачения мало чем отличался от брата. Позади двух господ и их конюших в строгом уставном порядке скакали рыцари, джентльмены, эсквайры, тяжело вооруженные всадники — числом около двухсот пятидесяти — с копьями и пиками наперевес, с черно-желтыми знаменами и вымпелами, развевающимися на сентябрьском ветру.

Они достигли городских стен, проскакали через мост, а затем загрохотали по мощенной камнем улице, заставляя обывателей прилипать к окнам и почтительно замирать возле лавок торговцев. То и дело слышались приветствия в адрес графа, но гордый лорд не отвечал на них даже легким кивком. Выехав из города, они понеслись по проселочным дорогам, и следом тянулся целый шлейф пыли. Скачка продолжалась до тех пор, пока они не достигли продуваемой ветрами вершины Уиллогби-Крофта, в десяти милях от города, где должна была состояться встреча. Наконец всадники натянули поводья, и оба отряда остановились ярдах в пятидесяти друг от друга.

Тут Майлз увидел, что какой-то всадник, одетый в простую серо-голубую дорожную одежду и сидящий на красивом белом мерине, встал впереди остальных, и он подумал, что это, должно быть, король. Сэр Джемс кивнул Майлзу и, спрыгнув с лошади, бросил поводья одному из слуг. Майлз сделал то же самое и потом, следя за действиями сэра Джемса, вышел вперед и ухватился за стремя лошади лорда Джорджа, помогая ему спешиться. Оба вельможи быстро сняли свои шлемы, и Майлз, держа повод лошади лорда Джорджа левой рукой, взял в правую его шлем и прижал к своему бедру.

Затем граф и лорд Джордж с непокрытыми головами двинулись вперед, при этом младший брат чуть отставал. Приблизившись к королю, граф не без труда, так как ему мешали латы, преклонил колени. Король протянул ему руку, и граф, поднимаясь, поднес ее к губам.

Потом лорд Джордж в точности повторил действия брата и также поцеловал королевскую руку.

Майлз не слышал их разговора, но мог догадаться, что все трое обменялись словами приветствия, затем король обернулся и сделал знак рыцарю, стоявшему впереди прочих. Тот выехал вперед. Король сказал несколько слов, представляя его Бьюмонтам. Незнакомец церемонно снял свою правую латную рукавицу и пожал руку сперва графу, а затем лорду Джорджу. Майлз понял, что это, должно быть, сам граф де Вермуа, о котором он так много слышал.

Беседа длилась несколько минут, после чего король слегка поклонился. Французский дворянин тут же отъехал назад. Прозвучала команда, и затем все высокие особы двинулись вперед, братья шли по обе стороны от короля, граф слегка касался поводьев его коня своей обнаженной ладонью.

Тем временем свита лорда Хауса выстроилась в две цепочки по обеим сторонам дороги, освобождая путь королевской свите. Когда король поравнялся с первым рядом, последовала еще одна остановка, во время которой он сказал несколько любезных слов некоторым из сопровождавших графа дворян. Майлз оказался в нескольких шагах от короля и в этот миг походил на статую со шлемом в руке.

Он увидел перед собой невзрачного толстяка с жирным, лоснящимся лицом, бледно-голубыми глазами и набухшими веками. Щеки вокруг бородки и усов были чисто выбриты. Майлз почувствовал себя обманутым. Он ожидал увидеть человека, похожего на льва, поистине царственного господина, а король Генрих оказался обыкновенным тучным мужчиной нездорового вида. Его просто сразило это страшное открытие: король ничем не отличается от остальных людей.

Тем временем граф и его брат надели свои шлемы, и наконец весь отряд всадников тронулся в путь.