Рыцари, закованные в сталь

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Заняв позицию на южном краю арены, Майлз увидел, что де ля Монтень уже изготовился к бою. Поперечная прорезь в лобовой пластине шлема, так называемая глазница, приоткрывала какую-то странную, словно сплющенную картину: полоска ристалища, часть трибун с гроздью голов и в отдалении — неподвижная, как статуя, фигура всадника с опущенным копьем. Солнечные лучи сверкающими брызгами разбивались о полированную сталь доспехов, лошадь нервно вздрагивала под порывами холодного ветра.

На этой неподвижной фигуре и остановился его взгляд, ею было поглощено все внимание Майлза. Он знал, что сейчас будет подан сигнал, который принесет ему либо славу, либо позор. Майлз стиснул зубы, еще раз поклявшись себе сделать все возможное и невозможное в предстоящем единоборстве, и прошептал короткую молитву. Потом он чуть откинулся, медленно поднял острие копья и замер. В наступившей тишине он скорее почувствовал, чем увидел, как церемониймейстер поднял свой жезл, и вслед за этим громко и чисто прозвучал звук рожка. Майлз вонзил шпоры в бока своего коня, и благородное животное послушно рванулось вперед.

У Майлза заложило уши от звона собственной брони, он видел несущуюся на него и растущую на глазах железную фигуру на коне. Майлз сжал седло коленями, уперся ступнями в стремена и, пригнувшись, наклонился вперед. В самый момент сшибки, повинуясь инстинкту, он мгновенно перехватил копье и направил его на красную лилию в центре щита своего противника. Раздался громовой удар, отозвавшийся болью во всем теле. Майлз услышал треск расщепленного дерева, почувствовал, как вздрогнула лошадь, но он уже несся к другому краю арены. Осадив коня, он смутно услышал приглушенные пластинами шлема крики и рукоплескания зрителей и внезапно осознал, что судорожно сжимает в руке древко сломанного копья. Во рту пересохло от волнения, сердце гулко стучало где-то у самого горла.

Тут он понял, что достойно встретил натиск противника. Развернувшись, он увидел де ля Монтейна, который неторопливой рысью ехал к своей позиции, также держа в руке древко сломанного копья.

Когда он поравнялся с его железной фигурой, рыцарь приподнял забрало и крикнул:

— Славное начало, сэр Майлз! Просто великолепно!

От этих слов сердце Майлза забилось еще сильнее. Вернувшись на свою позицию, он отбросил в сторону сломанное копье, и Гаскойн подал ему новое.

— О, Майлз! — воскликнул он со слезами в голосе. — Ты был великолепен. Более красивой схватки я еще не видел. Честно говоря, я не очень на это надеялся. Заклинаю тебя, Майлз, вышиби его из седла!

Напряжение Майлза было так велико, что слова друга вызвали у него короткий нервный смех. Он взял копье, но увидев, что его противник медленно разъезжает взад и вперед, не давая лошади застояться, последовал его примеру.

Когда в ответ на команду церемониймейстера Майлз изготовился во второй раз, он чувствовал себя более спокойным и собранным, чем раньше, но все его душевные струны были по-прежнему напряжены. Распорядитель вновь поднял свой жезл, еще раз прозвучал рожок, и еще раз оба противника столкнулись друг с другом с тем же громоподобным звуком, расщепив древки своих копий, опять же вздрогнула лошадь, и соперники разъехались в разные стороны под восторженный рев зрителей.

На сей раз, проезжая мимо, де ля Монтень остановил свою лошадь.

— Сэр Майлз, — раздался его приглушенный голос, — клянусь всеми святыми, я не думал встретить здесь такого мощного противника. Я ожидал увидеть незрелого юнца, а встретил паладина[18]. До сих пор я оказывал вам снисхождение, собираясь лишь дать вам возможность преломить свое копье. Теперь же я буду стараться выбить вас из седла, так как признаю в вас равного. Тем не менее, принимая в расчет вашу молодость, предупреждаю, чтобы вы были наготове.

— Благодарю вас за великодушие, милорд, — ответил Майлз по-французски, — я приложу все силы, чтобы достойно противостоять вам. И не сочтите за дерзость мой совет: на вашем месте я бы сменил грудной ремень и подпругу седла, они расползаются по швам.

— Нет, — сказал сир де ля Монтень, смеясь, — этот ремень и подпруга прошли со мной через множество боев, не подведут и сегодня. Если ты наградишь меня ударом столь сильным, что порвется грудной ремень и подпруга, я признаю себя поверженным.

С этими словами он отсалютовал Майлзу обломком копья и дал коню шпоры.

Майлз с бегущим сбоку Гаскойном подъехал к своему шатру и попросил Эдмонда Уилкса принести чашу приправленного пряностями вина. Гаскойн снял с него шлем, Майлз присел на скамью, вытирая испарину с лица, тут к нему подошел сэр Джемс.

— Мой дорогой мальчик, — сказал он, сжимая его руку, — вот уж не чаял такой радости на старости лет. Я, право, горжусь тобой. Ты сражаешься как рыцарь, прошедший через десятки турниров.

— А ваши слова удесятеряют мое мужество, дорогой наставник. В этой схватке оно мне понадобится; господин де ля Монтень сказал мне, что теперь попытается выбить меня из седла.

— Он в самом деле так сказал? — спросил сэр Джемс. — Тогда, думаю, он попытается ударить тебя в шлем. Тебе остается делать то же самое. У тебя дрожат руки?

— Теперь нет, — ответил Майлз.

— Тогда держи голову холодной, а глаза открытыми, верь в Господа и, возможно, выйдешь из этого поединка с честью, несмотря на твою молодость.

Эдмонд Уилкс подал Майлзу чашу вина, и Майлз разом осушил ее, а Гаскойн начал надевать на него шлем и затягивать ремни.

Удар по шлему, о чем говорил сэр Джемс, старый рыцарь считал крайним средством и очень редко советовал прибегать к нему молодым воинам. Хорошо направленный удар в шлем мог сокрушить противника, но удавался он не чаще одного раза на пятьдесят попыток. Большой турнирный шлем имел впереди выступ, образованный крестообразным соединением стальных пластин, наваренных на лицевую часть шлема в тех местах, где он был ослаблен прорезью для глаз — «глазницей». Именно в центр этого креста и следовало направить удар, к которому готовился Майлз.

По пути к арене его догнал Эдмонд Уилкс и попросил сменить копье, которое дал Гаскойн, на новое, выбранное самим сэром Джемсом. Древко было сделано из ствола молодого дуба и заметно отличалось толщиной, такое могло выдержать и самые мощные удары. Майлз подбросил его и убедился, что оно вполне по руке. Когда он поднял острие вверх, противник занял свою позицию на дальнем краю ристалища, и снова воцарилась полная тишина. Майлз сам подивился своему хладнокровию; от нервной дрожи не осталось и следа. Раньше его смущали напряженные взгляды зрителей, теперь же он не видел никого, кроме соперника, и поединок с ним не внушал ни малейшего страха.

Все вокруг понимали, что наступил решающий момент схватки, и, затаив дыхание, ждали развязки.

Майлз еще раз произнес свою короткую молитву: «Святая Дева, защити меня!» Снова, уже в третий раз, главный герольд поднял свой жезл, прозвучал рожок, и Майлз вонзил шпоры в бока своего коня. Снова на него стремительно надвигалась железная фигура. Вся воля, вся энергия Майлза устремились к одной цели — едва заметному перекрестью на выступе шлема противника. Он напрягся в ожидании мощного удара, и в этот миг раздался удар чудовищной силы. Слепящий свет вспыхнул перед глазами Майлза, рассыпаясь мириадами пляшущих искр. Он почувствовал, как лошадь качнулась под ним и начала заваливаться. Подчиняясь безотчетному порыву, он с криком вонзил шпоры в бока животного. И тут до его ушей донеслись грохот и скрежет, Майлз поначалу не мог понять, в чем дело, но его лошадь выпрямилась и рванула вперед. Миг замешательства был позади, и Майлз обнаружил, что у него сорван шлем. Он услышал, как на трибунах поднялся громкий шум, и душу Майлза полоснула горькая мысль о том, что крик означает его поражение. В дальнем конце ристалища он развернул лошадь, и тут его сердце содрогнулось от радости, Майлз возликовал всем своим существом. На изрытой копытами земле, запутавшись в сбруе и ремнях свалившейся попоны, лежал распростертый де ля Монтень, а лошадь без седока топталась в дальнем конце арены.

Майлз видел, как два оруженосца поверженного рыцаря бежали через ристалище к своему господину. Он видел дам, размахивающих своими платками и шалями, и восторженную толпу простолюдинов, подбрасывающих в воздух шляпы. Майлз направил коня в тот угол, где оруженосцы помогали упавшему рыцарю подняться. Старший из них вытащил кинжал, разрезал кожаные ремни и снял шлем, открыв лицо рыцаря. Белое, как мрамор, оно было искажено гримасой гнева и горького разочарования.

— Это против правил! — хрипло выкрикнул он, с трудом шевеля посиневшими губами и повернув голову к подъехавшему церемониймейстеру. — Я нанес точный удар ему по шлему, но у меня лопнула подпруга, и седло слетело. Я сбил ему шлем!

— Сэр, — спокойно сказал церемониймейстер, переходя на французский, — вам, конечно, известно, что потеря шлема не решает исход единоборства. Мне не нужно напоминать вам, милорд, что правило было установлено Джоном Гонтом, герцогом Ланкастерским, когда в турнирном поединке между Рэйнардом де Руа и Джоном де Холандом сэр Рэйнард оставил незавязанными все ремни своего шлема, так что шлем сбивали с головы при каждом ударе. Уж если даже это не было принято во внимание, то в чем можно упрекать вашего противника, который потерял шлем не по собственной беспечности?

— Нет! — прохрипел де ля Монтень. — Я утверждаю и готов доказать, что упал только из-за того, что у меня лопнула подпруга!

— Это правда, — подтвердил Майлз, — я сам видел, что швы его ремней были слегка надорваны, и предупредил его перед началом схватки.

— Сэр, — сказал церемониймейстер де ля Монтеню, — как вы можете ссылаться на непрочность ремней, если ваш собственный противник предупредил вас об этом и советовал их сменить? Разве он поступил не по-рыцарски?

Де ля Монтень молча стоял, опершись на плечо своего старшего оруженосца, и хмуро уставился в землю. А потом, не сказав ни слова, двинулся к своему шатру, повиснув на плече оруженосца. Следом со щитом и шлемом в руках шел другой оруженосец.

Гаскойн подобрал шлем Майлза. К нему через все ристалище уже спешил лорд Джордж и сэр Джемс Ли. Старый рыцарь взял поводья его лошади, и все трое направились к помосту, где сидел король.

Даже граф де Вермуа, подавленный и изумленный поражением своего лучшего рыцаря, присоединился к похвалам и поздравлениям, которые изливались на юного победителя. Майлз наконец поднял глаза и встретил взгляд леди Элис, которая неотрывно смотрела на него. Как бы ни был Майлз разгорячен, он покраснел еще больше, кивнув в ответ на взгляд девушки и садясь на коня.

Едва успел Гаскойн снять с него кирасу и латный воротник, как в шатер буквально влетел сэр Джемс, вмиг утративший свою суровую холодность. Он обнял Майлза и расцеловал его в обе щеки.

— Мой дорогой мальчик, — сказал он, держа его за плечи и часто моргая своим единственным глазом, словно желая удержать предательски выступившую влагу, — мой дорогой мальчик, я так рад, словно увидел подвиг собственного сына. Я не знал такой радости даже в тот день, когда сам преломил свое копье, впервые вырвав победу, и почувствовал себя настоящим рыцарем.

— Сэр, — ответил Майлз, — ваши слова радуют мое сердце, однако все дело в ветхой подпруге, которую я видел собственными глазами.

— В подпруге! — фыркнул сэр Джемс. — Думаешь, он не знал, в каком состоянии его сбруя? Поверь мне, он слетел с лошади потому, что твой удар был точен и силен, а он не сумел ответить тем же. Будь он самим Галаадом, он точно так же слетел бы от этого удара.