С привкусом пепла

Глава 10

Есигеев шел по следу не хуже пограничной ищейки. Взяв однажды, он уже не выпустил путеводную нить из своих маленьких, даже на вид грубых, словно наждачка, рук. Опытный следопыт творит чудеса, вызывая трепет у непосвященных. На первый взгляд кажется, что выслеживание двуногой добычи в сумраке леса – работенка почище поиска иглы в стоге сена. На самом деле это не так. Зотов убедился в этом, вылавливая банды, без меры расплодившиеся во время Гражданской войны. Достаточно большая группа людей, нагруженная оружием и припасами, не может не оставить следов. Ну, при условии, если это не профи из абвера или особых частей НКВД. В данном случае профи не пахло, заметно по запущенному оружию и разнице в возрасте убитых. Есигеев медленно вел группу вперед, кропотливо отыскивая малейшие знаки: заплывшие отпечатки ног, сломанные сухие ветки и травинки, окурки, втоптанные в грязь, кусок окровавленного бинта. Лес – открытая книга для того, кто умеет читать. Нужно родиться в лесу, стать частью леса, пропитаться духом прелой листвы и болотной воды. Для непосвященных есть лишь однообразная картина кружащихся в дикой пляске древесных стволов. Теряешь ориентацию, голова идет кругом, на глазах непроглядная пелена. Сколько ни пялься, ничего не увидишь. Даже Шестаков, охотник и проводник не из последних, завистливо крякал, когда шорец, хитренько щурясь, указывал очевидные, но совершенно незаметные неискушенному глазу следы.

– Индус карацуповский! – восхитился в очередной раз Степан, наблюдая за Есигеевым, кверху задницей торчащим в траве. – Чиначук!

– Кто? – удивился Зотов.

– Чего, не читал? О, а еще образованный. Книжечка така есть, Фениморы Куперы, «Распоследний из магиян»!

– Из могикан.

– Один хер. Мы кады на севера, в санатории казенные, ехали, в теплушке вумный человек был, прохессор из Петрограда, ему десятку впаяли за контрреволюционную деятельность и состояние в троцкистских кружках. Ничего мужик, хлипкий только уж больно, соплею перешибешь, одно слово – интилихент. И была у него книженция эта, про магиян, индеанцев немытых, исконный американский прольтариат и его, значится, героическую борьбу с пришлой буржуазией. Жили эти индеанцы себе, в ус не дули, с голой жопой ходили, на бязонов, коров местных, охотились. Все у них поровну было, натуральный социализм. И понаехали, значится, хранцузы, англичане и прочие капиталюги, принялись индеанцев злостным образом угнетать, с землицы сгонять, где они кукурузу с бананинами сеяли, бабенок их тискать. Как их, етить душу… А, скво по-ихнему, во! Кому такое пондравится? Началась промеж ними война. Индеанцы с, прости господи, луками-стрелами, а капиталюги с пулеметов шпарят, как наши бабы тараканов кипятком жгут, а может, и с еропланов бомбят, о том Фенимора умолчал, он сам, писака этот, из дворян был, но очень простому народному индеанцу сочувствовал.

– И чем дело кончилось? – спросил Зотов, из последних сил сдерживая смех. Молодец Шестаков, идет в ногу со временем, линию партии понимает, хитрец.

– Побили голозадиков, – тяжело вздохнул Шестаков. – Силой взять не срослось, танки с еропланами не помогли, тады буржуи, бесово семя, посеяли меж индеанцами рознь, приманили к себе богатеев, затеялась война наподобие нашей Гражданской. С одной стороны капиталисты с подпевалами, с другой – индеанская беднота. А герой энтой книги, Чиначук, следопыт и охотник навроде нашего нехристя-азиата, боролся с буржуазией, партизанил, оттого страданий множество принял, семью потерял, в конце враги сына злодейски сгубили. Остался Чиначук один как перст, похожая у нас с ним судьба.

– Хорошая книга. – Зотову стало совершенно не смешно.

– Прохесор три раза читал, пока ехали. Тишина в теплушке, детишки не плачут, и жрать неохота, так за душу берет, бабы плакали. А я знаешь чего накумекал?

– Интересно.

– Жалко индеанцев энтих. Прохесор нам рассказал. Паи земельные за связку бус продавали, ну дураки! Мне кто бусов за землю предложит, я в морду плюну и скажу: «Проваливай, мил человек, подобру-поздорову, пока вилы из спины не торчат». Где это видано, столь паскудным образом трудящихся обдирать? Они же как дети, греха не видали, срамоту листиками укрывали. Вот я и надумал, вышла у нас с ними промашка.

– Мы тут при чем?

– Погодь, торопыга ты этакий, щас обскажу. Надо было родной советской власти им оружия пароходом наладить: винтовок, пулеметов, орудий, боеприпасу всякого-разного, шинелей пошить, со специальными карманами, чтобы было куды перья совать. Добровольцев из коммунистов направить опять же, учить индеанцев стратегиям. Чья бы тогда взяла, а? Как бы все обернулось? Степи там, прерии по-ихнему, вот бы первая конная во главе с товарищем Буденным развернулась! Была бы в Америке наша, народная власть, поперли бы гадов! Капиталиста с двух сторон бы зажали! Эх, упущено время, – сокрушенно вздохнул Шестаков.

– События в книге двести лет назад вершились, Степан.

– Ага, не знал, – еще больше помрачнел Шестаков. – При царях, значит. Ну этим да, дела до индеанской бедноты не было. Вот и пропал Чиначук. Такая она штука – жисть.

Он ушел в свои мысли, и Зотову показалось, что представляет себя сейчас Степан рядом с индейским героем Чингачгуком, крадущимся к форту бледнолицых отстаивать свою, сокровенную, выстраданную в мучениях правду. Странным образом уживается в простом русском мужике хитрость, смекалка и большая доверчивость.

А потом Есигеев нашел место ночевки. В низинке, на укромной полянке, примятая тяжестью тел трава так и не поднялась, оставив белесые полосы. В откопанной яме остатки костра – головни, холодный пепел, обгоревшие банки от немецкой тушенки.

– Мал-мала кушал. – Есигеев, прошерстив поляну, предъявил на ладони остатки нехитрой трапезы: хлебные корки, сальные шкурки, яичную скорлупу и два огрызка соленого огурца.

– Сколько их было, Амас? – спросил Решетов.

– Мал-мала посчитаю. – Личико шорца напоминало мордочку лисицы, он растопырил пальцы на руках. – Столько быть, добавь-отними рука, точно будет.

– Около дюжины, – предположил Решетов. – Не так уж и много.

– Товарищ капитан! – Из зарослей выбрался партизан. – Туточки труп!

Гурьбой повалили на голос. Зотов протиснулся между бойцов и увидел в небольшой впадине тело, прикрытое еловыми ветками. Бросили второпях, тело уместилось не полностью, босые грязные ноги торчали из ямки страшным надгробием. Мертвеца выволокли наверх. Мужик лет сорока, заросший седой щетиной, грудь и голова перемотаны окровавленными бинтами.

– Свеженький. – Саватеев пихнул каблуком. – Не окоченел еще, тварь.

– Носью умер. – Есигеев ощупал тело и принялся разматывать присохший бинт, открыв две почерневшие дырки чуть выше правого соска. – Шибко худой рана, в такой рана злой дух жить, лихорадка трясти, силовек горясий-горясий, утра смерть.

– А я его знаю! – изумился немолодой партизан в истертой кожаной куртке. – Это Анисим Ползунов! Сашка, глянь.

К нему бочком подобрался второй, перекрестился и подтвердил:

– Точно Анисим. Вота как свиделись.

– Становится все интересней, – восхитился Решетов. – С этого момента, пожалуйста, поподробнее. Что за фрукт?

– Тракторист с «Красного пахаря», – живо пояснил обладатель кожаной куртки. – Вместе одно время работали. Большой охотник был до бабского полу, гроза матерей, девок портил по всей округе. Его и пугали, и били смертным боем, а ему хоть бы хны, отлежится малехо и по новости кобелит. А в тридцать пятом свели они с друганом со свинофермы хряка-производителя и заготовителям сдали. На следующий день тепленьких милиция и взяла. Получили по трешке, легко отделались, на суде им антиколхозный саботаж шили, да обошлось. Слышал, будто вернулся Анисим перед войной, оказалось и правда, вот он, голубчик.

– И откуда этот красавец? – напрягся Решетов.

– С Тарасовки он, вроде в самообороне там состоял.

– А ларчик просто открылся, – хищно осклабился Решетов. – Значит, в Тарасовку следочки ведут. Ну-ну.

– Знакомое место? – спросил Зотов.

– Деревня от железки километров пять по прямой. – Решетов неопределенно ткнул в лесной океан. – Рядом Шемякино, настоящее гадючье гнездо. Ходят под Локтем, все мужики в полицаях. Я еще по зиме ставил вопрос о уничтожении. Вот и дождались, тарасовцы у самого лагеря трутся.

– Наказать хочешь? – с полуслова уловил настроение Зотов.

– Очень хочу! – признался Решетов. – Аж зудит. Но колется, у них гарнизон в сотню рыл, а нас два десятка.

– Не мешает помощи запросить.

– Ха, и всю славу отдать? Не, не пойдет. Да и не согласятся наши, утонем в бюрократии. Начнут судить да рядить, планы строить, прикидывать. Нет уж, сами справимся. Смелость города берет, а наглость – поселки.

– Уверен?

– На все сто. – Решетов повысил голос. – Снимаемся! Есигеев, выводи севернее Кокоревки, чтобы со стороны села не просматривали. Вперед!

Зотов покачал головой. Впечатление вертопраха Решетов не производил, хороший, вдумчивый командир. Довериться ему? Или вернуться в лагерь? Нет, не вариант, на всю жизнь останешься трусом, среди партизан слухи быстро расходятся. Осудить не осудят, но воспринимать всерьез перестанут, репутация не то чтобы пострадает, вылетит в топку. С другой стороны, зачем мертвому репутация?

Отряд двигался по мрачному ельнику, наполненному резкими смолистыми ароматами. Шуршали потревоженные ветки. Потрескивал под каблуками валежник. Мерно постукивал дятел. В стороне от тропы надувались и лопались болотные пузыри, принося запах тухлых яиц. Левее, насколько хватало глаз, поднимались голые вершины мертвого леса. За следующий час Зотов выслушал небольшой ликбез от Решетова о состоянии дел в этом районе. Оказалось, впереди железнодорожная ветка Навля-Суземка, протянувшаяся через сердце партизанского края и по этой причине немцами не используемая. Пытались они гонять по ней паровозы осенью сорок первого да обожглись крепко, кругом глухомань, партизаны и комары. Населенных пунктов раз-два и обчелся, уцепиться не за что. Опорной базы не построишь, две первые партизаны вырезали, как только бургомистр отчитался о победе над лесными бандитами. Пришлось поезда в обход пускать, через Борщево и Погребы на Локоть и Льгов. Две станции седлают железнодорожное полотно, Алтухово и Кокоревка. В Кокоревке партизаны, в Алтухово карательный батальон, носа за пределы села не высовывающий. А за дорогой начинается земля Локотского самоуправления, территория враждебная и опасная для партизан.

На пути встретилась узкая, заросшая кустарником и осокой речушка, укрытая кронами развесистых вязов. Сразу за ней – железка, которую преодолели ползком, скребя брюхом по гравию и бренча по рельсам оружием. Скатились с насыпи и исчезли в густом темном лесу. Еще через час под ногами захлюпала ржавая болотная вода, зеленая трава сменилась упругим покрывалом влажного мха. Колька специально попер в самую сырь, проверяя трофейную обувь, и остался доволен. На отдых остановились, углубившись в молодой, уютно задремавший на солнышке ельник. Несколько партизан с Есигеевым ушли в разведку, отсутствовав буквально двадцать минут.

Шорец неслышно проскользнул в зарослях, лег рядом с Решетовым и доложил:

– Хоросий подход, насяльник, мал-мала видна все.

– Пойдем глянем на тарасовский гарнизон, – позвал Решетов.

Зотов кивнул Карпину, взглядом осадил обиженно засопевшего Воробья и устремился за остальными. Дальше поползли и затаились на пригорке, заросшем земляникой и корявыми соснами. Впереди раскинулась свежая пашня, а за ней, метрах в трехстах, – неожиданно большая деревня чуть не в сотню дворов, темнеющая покатыми крышами и коптящая небо дымом бесчисленных труб. В пруду гоготали гуси, на поле сонно паслось стадо коров, на околице пацанята играли в войну, прячась в сирени и нещадно рубя палками молодую крапиву. Заливисто, с подвывом лаяли псы.

– Серьезно устроились. – Карпин передал бинокль.

Село опоясалось системой окопов, с ходами сообщения к ближним домам. Виднелись кольца пулеметных гнезд. Аккурат напротив залегших партизан чернели амбразурами замаскированные, похожие на невинные холмики, доты. В окуляре замаячила полицейская кепка, мелькнуло лицо. В противоположном конце окопа еще одна. Кепки постояли, двинулись навстречу и замерли. Поднялись клубы сизого табачного дыма.

– Гиблое дело, – прошептал Зотов. – Без артиллерийской подготовки и трехкратного преимущества в живой силе тут ловить нечего.

– Твоя правда. – Решетов жадно облизнул пересохшие губы и ткнул за спину: – Метров двести, за перелеском, Шемякино, деревня немногим меньше Тарасовки, и полицаев до чертиков. На рожон сунемся – меж двух огней загремим.

– Будем отходить?

– Ну что ты, Виктор Палыч, обижаешь, капитан Решетов не отступает. – Партизан начал отползать задом и без ложной скромности заявил: – Есть одна гениальнейшая идейка. Сейчас не пытай – не скажу, возьмем голубчиков тепленькими, слово офицера.

– В окопах движение, – прошипел Карпин.

Решетов перестал отползать и вжался в опавшие сосновые иглы. Зотов приник к биноклю. На тропинке, идущей из деревни в лес, появился седобородый старик в дождевике, с громадной корзиной в руке, а впереди, шагах в пяти, бойкой козой прыгала девочка-кроха, в синем платьице и белом платке. Дед степенно раскланялся с часовыми, о чем-то переговорил, и парочка направилась дальше.

– Отлично, просто отлично, – осклабился Решетов. – Все за мной.

«Снова что-то задумал», – усмехнулся про себя Зотов, на пятой точке съезжая с пригорка. Неугомонный какой.

– Есигеев, – шепотом позвал Решетов. Шорец тут же материализовался из кустов.

– Да, насяльник.

– Ты с разведчиком встреть дедушку и вежливо к нам проводи.

– Сделаю, насяльник.

– Человека выделите, Виктор Палыч? – спросил Решетов, искоса поглядывая на Карпина.

– Мы быстренько. – Лейтенант закинул автомат за спину, и две низко пригнувшиеся фигуры исчезли в нежно шумящем под ветром осиннике.

– Отдохнем до темноты, покемарим, люди устали, – пояснил Решетов. Группа партизан успела занять оборону вдоль болотца, ощетинившись стволами пулеметов. Зотов снова отметил жесткую дисциплину. Никто не курил, не травил баек, не перематывал сырые портянки. Отряд, дерзко занявший позиции в нескольких сотнях метров от противника, ничем себя не проявлял. В трех шагах пройди – не заметишь.

Как там, интересно, Карпин? Справились с девочкой и стариком? На правом фланге колыхнулась зеленка, показались люди: Карпин, семенящий дед с корзинкой и батожком и широко улыбающийся Есигеев с довольной розовощекой девочкой на закорках.

– Хороши языки, залюбуешься, – хмыкнул Зотов.

– Чем богаты, – отшутился Решетов.

– Здравствуйте, люди добрые, – поприветствовал старик, взволнованно, но без особого страха поглядывающий выцветшими серыми глазами из-под лохматых бровей. Лицом он напоминал весенний сморчок, и пахло от него чем-то родным и знакомым, сеном, солнцем, табаком и чем-то неуловимо сладким. – Партизаны будете?

– Партизаны, отец, здравствуй, – откликнулся Решетов. – Ребята вас не очень напугали?

– Да не, вежливые таки, обходительные. Мы по тропке чапаем, смотрим – из кустиков двое вышли с оружием и манят так ласково. Как тут не подойти?

– Тебя звать как, отец?

– Дедом Афанасием кличут, пасечник тутошний я, в Шемякино обитаю, пчелок держу.

Теперь Зотов понял, чем неуловимо сладко пахло от деда: липовым медом и воском.

– Внучка ваша? – спросил он.

– Внучка, Машенька, – с заметной теплотой откликнулся дед.

– Какой Масенька? – изумился Есигеев и закрутил головой. – Где девоська? Не видели девоську? Ой пропал девоська! Ой беда!

– Тута я, дяденька, – захихикала девочка лет шести, со светлой челкой и радостными васильковыми глазешками.

– Где? Кто ито говорить? Ой хитрый девоська! – Амас стащил ребенка с шеи, поставил на землю и вручил Машеньке кус сахара, предварительно сдув крошки и табачную пыль.

– Спасибо, дяденька. – Маша дождалась одобрительного кивка дедушки и принялась сосредоточенно грызть сахар, стреляя глазенками по сторонам.

– Сиротка она, – пояснил дед Афанасий. – Отец, сынок мой, на фронтах сгинул, а маманьку-страдалицу в прошлом годе бревном в лесу задавило. Вдвоем и остались, старый да малый.

– Полицаев много в деревне? – перешел к деловому разговору Решетов.

– В Тарасовке рота, у нас в Шемякино полусотня. – Дед посмотрел с пониманием. – Громить будете?

– Будем, отец, – подтвердил Решетов. – Тарасовские «бобики» вчера в лесу партизан постреляли, придется ответить.

– Это да, утром вернулись, аки побитые псы, – хмыкнул дедок. – Я у кумы гостевал – видел. Народ сбежался встречать, бабы выли. Убитых, говорят, трое, двое пораненных. Но, хвастались, полтора десятка партизан уложили.

– Да больше, тысячи три. – Саватеев сплюнул под ноги. – Герои, мля.

– А с чего их в лес понесло? – спросил Зотов.

– То мне неведомо, – охотно отозвался дедок. – Были у нас давеча гости из Локтя, в мундирах, на броневиках, и немцы при них, сплошь офицеры. Вот нашим, видать, вожжа под хвост и ударила. Ушли за шерстью, вернулись стрижены.

«Ясно, разведка», – подумал Зотов. Затевается нечто грандиозное, все эти мелкие, на первый взгляд случайные происшествия – звенья единой цепи: «Рама» над лесом, сигналы подпольщиков, передислокация вспомогательных частей, активизация полицейских. Буря грядет.

– Как с охраной?

– Муха не пролетит, – поведал дед. – В Локте, как Каминский за главного стал, дисциплину наладили. Раньше полицаи самогонки нахлещутся да по бабам, лыка не вяжут, только слышно, на сеновалах сено шуршит. А нынче нет, все как положено – за пьяное дело вплоть до расстрела, окопов в полный профиль нарыли, пароль-отзыв, как полагается. Чужак с кондачка не пройдет.

– Староста шемякинский в деревне?

– А где ему быть? В правлении заседает, жутко ответственный человек.

– Ну спасибо, отец, – поблагодарил Решетов. – Здорово помог.

– Да я чего? Чем могу, – растерялся Афанасий. – Я смекаю, до дому нам итить теперича нечего?

– Придется с нами сидеть, пока все не закончится.

– Оно понятно.

– Для вашей безопасности, отец.

– Это конечно. – Тонкие губы тронула улыбка, и дед сказал совсем без обиды: – Не доверяете.

– Ну и не без этого, время такое, отец. – Решетов отошел в сторонку, поманил Зотова и тихо, чтобы никто не услышал, сказал: – Предупреждаю по-дружески, план рискованный, одна заминка – все в землю ляжем. Еще не поздно уйти.

– Пожалуй, останусь, – без раздумий отозвался Зотов. – Люблю такую альтернативу: грудь в крестах или голова в кустах, очень бодрит.

А про себя невесело рассмеялся. Узнают в Центре, чем ты тут занимаешься, ведро валерьянки понадобится. Полковник Степчук окончательно полысеет, тебя разжалуют к черту и отправят на Колыму зэков конвоить. И будут правы.

– А я ошибся в тебе, – уважительно сказал Решетов. – Думал, слюнтяй кабинетный, за орденами приехал.

– Так и есть.

– Ну-ну, – неопределенно протянул Решетов. – Повторяю, план авантюрный до безобразия. В Шемякино у меня свои люди, причем не шваль мелкая, а фигуры серьезные: командир самообороны Попов и староста Машуров. Мужики надежные, не подведут, запутались немного, не той дорожкой пошли, но готовы по всей строгости отслужить.

– С размахом работаешь, – невольно позавидовал Зотов.

– Иначе смысла не вижу. Жизнь одна, и прожить ее нужно красиво, пусть песни слагают, а бабы падают в обморок.

– Я предпочитаю тихонечко, не привлекая внимания.

– Тихоням я доверяю меньше всего, опасные вы, непредсказуемые. Ну да ладно, Попов с Машуровым помогут войти в Тарасовку, укажут дома полицаев, дальше дело за нами.

– Лихо, – присвистнул Зотов. – Как свяжешься со своими дважды предателями?

– Есть способы, ночка темная будет. Все обстряпаем, комар носа не подточит. Пойду с ребятами поговорю, за стариком приглядишь?

– Конечно. – Зотов уселся в тени с намерением немного вздремнуть. Дед никуда не денется.

– Дедунь, я домой хочу, – пропищала девчушка. – Ну дедунь.

– Скоро пойдем, милая, – соврал Афанасий. – Дедушка посидит, и пойдем.

– Устал, дедунь?

– Устал, милая.

– Ну посиди. – Маша разочарованно шмыгнула носом. Огляделась в поисках чего-нибудь интересного и принялась чертить на земле палочкой всякие закорючки, высунув от напряжения кончик розового языка.

Дед, покряхтывая и придерживая полы драного плаща, переместился поближе к Зотову. Деликатно покашлял и решился спросить:

– А ты, мил человек, вродь командир?

– Вроде – самое подходящее слово, – усмехнулся Зотов.

– Ага, а я сразу приметил, – обрадовался дед Афанасий.

– Ты прямо разведчик, отец.

– Ну дыть, я командира от рядового завсегда отличу. – Польщенный старик воспринял ответ как приглашение к разговору. – Царю-батюшке верой-правдой служил, раненье имею. У нас, бывалыча, подполковник Войцеховский, пьяненький, лыка не вяжет, в одном исподнем, саблею подпояшется, выйдет на плац босеньким перед строем да как заорет: «На плечо, слушай, на кра-ул!» Со смеху животики надорвать можно, ан нет, тянешься сукиным котом по тоненькой струночке. Ухмыляться не моги, ваше благородие по морде заедет. Вот это командир! Пал в восемьдесят седьмом геройской смертью от цирроза печеночного. Вы, конечно, тоже офицер фасонистый, но теста другого. Позвольте узнать ваше звание?

– Генерал, – отшутился Зотов.

– Э, брат, шалишь. – Дед погрозил пальцем с толстым прокуренным ногтем. – Енерал он. Второй, который высокий, тот, поди, подполковник, по выправке видно, а ты чином пониже, верно, штабс-капитан. Не хочешь – не говори, военная тайна, я разумею.

Дед немножечко помолчал, посмотрел на небо и сказал:

– Погодка, едрить, давненько такой весны не бывало, почитай, с девятьсот тринадцатого. Снегу страсть намело, землица влагою напиталась, отменный урожай ожидается.

Зотов всегда ненавидел разговоры о погоде и видах на урожай. Они неизменно перетекают в политику и заканчиваются мордобоем. Ну и как в воду глядел.

– Урожай хорош, а кто убирать будет? Дети да бабы? – вздохнул Афанасий. – Война, проклятущая, мужиков забрала. Вот ты мне обскажи, командир, когда война кончится? Кто верх возьмет? Немец грит, Москву взял, Ленинград, Нижний, на Кавказ дуром прет, Красная Армия бежит без оглядки, Сталин на Урале, в бункере специяльном запрятался. Правда иль нет?

– Геббельсовская брехня, – поморщился Зотов. – Зимой немец о Москву зубы сломал, кровью харкнул, Сталин на месте, город не покидал. Ленинград в блокаде, там очень трудно, голодно, но люди стоят. Красная Армия ведет оборонительные бои на фронте от Черного моря до Заполярья. Ломаем хребет гадине, ждать осталось недолго.

– Ага, хорошо, коли так. А то народ мы темный, дремучий, образованиев не имеем. Не пойми, кому верить: немец о своей победе трубит, большевички – о своей.

Зотова покоробило слово «большевички».

– Сомневаешься в нашей победе, отец?

– Сумлеваюсь, сынок. Старый я на слово верить, а глаза пока зрячие, слава Христу. Вижу, германец в силе великой, а наши солдатики голодные и босые на восток мимо нас драпали, видел, как колонны пленных вели, длиной в две версты, а след на снегу кровавый от них, видел, как Яков Савельев, секретарь наш райкомовский, яростный коммунист, партбилет разорвал и к немцу на службу пошел. Сейчас при должности, ряху отъел пуще прежнего. Германец у нас особо не злобствует, Локотская власть политику правильную ведет: землю крестьянам возвращает, мирную жизнь налаживает, школы открывает, больницы, опять же.

– Лучше при немце? – напрямую спросил Зотов.

– Тебе как обсказать?

– Откровенно.

– Могу и откровенно, мне бояться нечего – отбоялся, пожил свое. Этих вон, кутят, жалко. – Дед с любовью посмотрел на внучку, стряпавшую месиво из травы и молоденьких листьев. – Человек ко всему привыкает. Думаешь, чего Локоть людишек столько собрал, партизан отогнал, поддержку у населения мает? Не шибко любят у нас советскую власть. Многим она не по нраву пришлась. Края наши принадлежали Апраксиным, да те разорились вконец, продали именье царскому дому, перешло оно великому князю Георгию Лесандровичу, ни разу он у нас не бывал, на том и спасибо. Хороший был барин, конезавод в Локте организовал, богадельни открывал, приюты для бездомных детишек. А как помер, перешла землица наследнику престола, светлому князю Михайле. До чего был уважительный человек, со мной за руку непременно здоровкался, худого слова не произнес, советовался всегда. Я у него в конюхах состоял, как приедет, разом тройку порезвей велит запрягать, страсть любил во все опоры лететь. Бывалоче меня оттеснит, вожжи схватит и давай гнать, пока с коней мыло хлопьями не летит. Сколько колясок переломал – не сосчитать, однажды еле живые остались, ось треснула на кочке, колеса вразлет, Михайлу Лесандрыча чуть оглобля насквозь не пропорола, голова вся в крови. Ох я и перепугался тады. А он ничего, встал и смеется, говорит: «Ты чего побледнел, Афанасий Никитич? Пошли примем по чарке, на радостях!» Лошадок любил, он вообче к животине неравнодушный был, как и супруга его, графиня Наталья Сергеевна, та, душа безгрешная, мне кажный праздник по гривеннику давала, не велика деньга, а приятно.

– Покушай, дедунь, я сготовила. – Маша протянула деду кусок сосновой коры с мелко нарванной травой и катышками из грязи. – Картошечки наварила, а это капустка солененькая.

– Ой, спасибо, милая, угодила старику. – Афанасий с поклоном принял еду и сделал вид, что жует, шамкая мягким беззубым ртом. – Вкусища какая, вот хозяюшка подрастет!

Девочка застенчиво покраснела и сказала Зотову:

– И вы, дяденька, угощайтесь, я много сготовила.

– Благодарю. – Зотов взял комочек влажной глины, размял пальцами и спросил: – Значит, любили хозяев у вас?

– А как не любить? Мужиков налогом не гнули, добро от наших барей почитай только и видели, все по справедливости было. – Дед Афанасий, сыто отдуваясь, бросил траву за спину. – Михаил Лесандрыч к мнению обчественности прислушивался опять же. Вся губерния завидовала, а это тебе не фунт изюму. Добрейшей души человек. Как германец на нас в четырнадцатом полез, Михаил Лесандрыч ушел на войну, командовал туземной дивизией, а в именье приказал открыть лазарет для нижних чинов. А больше мы его и не видели. Зачалась революция, Михайло от престола отрекся следом за братом, императором Николаем, а в восемнадцатом году убили нашего барина, хотели весь царский род извести. Мученическую смерть принял раб Божий Михайла. Одна радость: барыня Наталья Сергевна с малолетним сыночком спаслись, живут во Хранции вроде. Михайле Лександрычу пулю, нам колхозы, раскулачивание и продразверстку в довесок. А колхоз, как известно, дело добровольное, хочешь – вступай, не хочешь – в Сибирь поезжай. Мы, конечно, не против колхозов, но, пожалуйста, не в нашей деревне. Так с чего советскую власть-то любить? А, енерал?

– Власть можете не любить, ваше право, – резко ответил Зотов. – Но ведь враг на нашей земле. Самое время обиды забыть.

– Пора, а не получается, – развел руками старик. – Человек такая животная, завсегда прошлым живет: печалями горькими, радостью краткой, воспоминаниями, редко мечтами. Да и мечты часто подменные. Мечтают люди о прошлом. Та жизнь ближе была, понятней, родней. Вот и встретили немца с затаенной надеждой. Не все, упаси бог, но многие. Я таких не сужу. Время покажет.

– Оправдываешь предателей.

– Ты меня не совести, енерал. Ишшо не дорос. Знаю я пропаганду эту, мол, изменники поголовно, девки с немцем гуляют, мужики в полицаях. А они виноваты? Ты покумекай. Они германца сюда привели? Они землю дедовскую на поруганье отдали? Хрен там, бросили нас, как котят слепых в яму, крутитесь сами, пожалуйста.

– Твоя правда, отец, – хмуро признал Зотов. – Но и здесь воюют: пацанята, девчонки, древние старики, приближают победу как могут, совесть в грязь не втоптали, теплых местечек не ищут, идеологическую базу под паскудные мыслишки подвести не пытаются. А иные немцу прислуживают, продали Родину.

– А ты по себе не равняй, люди оне все разные, кто духом силен, а кто нет. Жизненкой своей кажному самому распоряжаться дозволено, как сердце велит. Да, обшиблись которые, спорить не буду. Что их теперь, поголовно казнить?

– Любоваться?

– Растолковывать! – воздел палец старик. – Агитацию вести правильную, разъяснять, что к чему. А у нас? Вы вот не дело затеяли.

– Почему?

– Потому, – передразнил Афанасий. – В деревню ночью ворветесь, полицаев побьете, хаты запалите, имущество на поток и разграбление бросите. Какая с этого польза? Думаешь, мужики своей волей к немцу пошли? Нет, есть и такие выродки, тут уж не сумлевайся, а большинство детям на кусок хлеба заработать хотели. Меж двух огней мужики. Советская власть вернется иль нет, бабка надвое наплела. Уйдешь к партизанам – немец семью в расход пустит, пойдешь немцу служить – партизаны прижмут, волком завоешь. То-то. Да и где они, партизаны? Пойди поищи, живо в банду угодишь или на нож. Мужик русский неспешен, обстоятелен, ему взвесить все надо, вот и сидит, приглядывается, мозгой кумекает, ждет, как все обернется. А вы налетите, как коршун на цыпляточек, кровавое море прольете. Мужики после такого сами в полицию побегут. Вот и думай, енерал.

Зотов расслабленно привалился к песчаному, изрытому корнями склону оврага. Мутной пеленой опускались первые робкие сумерки. Солнце исчезло за зубчатой каймой черных лесов. С болота пополз холодок, до поры таившийся в глубине бездонных трясин. Зотов думал. О предателях и героях, о ловушках, расставленных судьбой на пути. О том, как остаться человеком. Думал о Твердовском, Вальке Горшукове и о себе. На сером небе затлели первые звезды.

– Дедунь, мы домой-то сегодня уж не пойдем? – зевнув, спросила догадливая Машенька.

– Нет, внученька, не пойдем. – В полутьме было видно, как две фигурки стали одной. Дед прикрыл внучку плащом. Через минуту она сладенько засопела.