С привкусом пепла

Глава 7

В лесу было тихо, тренькали птицы, дробно выстукивал дятел, ветер лениво перебирал вершины мохнатых елей, унизанных тяжелыми гирляндами шишек. Солнце выскочило из плена дымчатых облаков, разлив волну мягкого, расслабляющего тепла. Густой мрачный ельник начал редеть, появились островки молодой и сочной весенней травы.

Зотов даже не очень-то и устал, меряя шагами звериные тропы, лесные опушки и узкие полоски влажной земли, затейливо вьющиеся среди мертвых болот. Просвет, возникший после полудня, раздался вширь, призывно мигая кусочком чистого неба. Порывы свежего ветерка разгоняли утреннюю сырость и прель.

Егорыч, идущий замыкающим, чуть слышно присвистнул, лег за дерево и поставил пулемет на сошки дулом назад. Неужели привал? Мимо тенью скользнул Карпин, пошушукался со старшиной, вернулся и с ноткой беспокойства сказал:

– У нас хвост.

– Кто? – ужаснулся Зотов, слепо пялясь в мешанину веток и сосновых стволов.

– Дедушка Пихто. Шуганем из всех стволов и ноги в руки.

Зотов лег и подтянул автомат. Немного знобило от предвкушения близкого боя, зубы противно приклацнули. Среди кустов замелькало светлое пятно, вспотевший палец сам собой переместился на спуск. Главное – в суматохе не потеряться, мало приятного потом бродить в незнакомом лесу. Круглая мушка наложилась на мелькающее пятно, и… на тропе собственной персоной возникла отважная разведчица Анна Ерохина. За спиной матерно выругался Шестаков.

– Здравствуйте, мальчики! – Анна остановилась и приветливо помахала рукой. – А я давненько за вами иду, все думаю, когда же товарищи московские разведчики внимание обратят?

«Товарищи московские разведчики» прозвучало насмешливо. Дескать, тренированные, обученные, и так опростоволосились. Вот настырная баба. Откуда она тут и зачем?

Зотов поднялся, отряхивая прилипшую к кителю хвою, и миролюбиво спросил:

– А как же Еремеев?

– Успеется, – подойдя вплотную, беспечно улыбнулась Ерохина. – Очень уж хочется с товарищами московскими разведчиками пройтись. Вы ведь не бросите в лесу одинокую беззащитную девушку? Тут и волки, наверное, есть.

– Ага, волки дураки с тобой связываться, – обреченно прошептал Шестаков.

– А если Марков узнает? – Зотов жестом велел группе продолжить движение.

– Если Коровья погибель не капнет – не узнает. – Анна подмигнула Шестакову.

– Больно мне надо, – фыркнул Степан.

Ерохина пошла рядом с Зотовым и спросила:

– Вы к нам надолго?

– На летние каникулы, – осторожно ответил Зотов.

– Ой как хорошо! – вполне искренне обрадовалась Ерохина. – А как мне к вам обращаться?

– Мы люди не гордые, можно по имени-отчеству.

– А если по званию?

– Я не военный. По учительской части, – почти не соврал Зотов.

– Преподаватель? – вскинула Ерохина бровь.

– Труды и немецкий язык.

– Шутите?

– Самую малость.

– Понимаю, секретность, – кивнула Анна и неожиданно брякнула: – А что сейчас женщины носят в Москве?

– Ну, всякое там, – на секунду смешался Зотов. – Шляпки, платья, шинели.

– А в Орле?

– Про Орел не скажу, – признался Зотов. Интуиция тихонечко пискнула. Появилось ощущение, будто его профессионально раскручивают. Вроде вопросы банальные, собеседница миленько улыбается, можно списать на природное любопытство, а моргнуть не успеешь, выложишь лишнее, как на допросе у хорошего следователя. Разводит на откровенность со знанием дела. Откуда ухватки? Самородок из брянской глубинки, природный талант? Такому в деревенских школах не учат.

– Жаль, – расстроилась Ерохина. – Ах, ну да, Орел в оккупации, откуда вам знать. Нравится у нас?

– Да ничего. – Зотов отметил, как разведчица лихо сменила тему. – Кормят паршиво, а вот девушки очень красивые. Погощу недельку, баек партизанских послушаю и укачу, буду хвастаться, как за линией фронта фашистов бил.

– Ну-ну. – Анна ожгла насмешливым взглядом. – Значит, паркетный?

– Он самый. В кабинетах штаны протираю, решил с оказией к партизанам слетать, полезно для роста в партийных чинах.

– И далеко планируете дорасти?

– Пока не загадываю, плохая примета.

– А зачем тогда в Новоселки пошли? По дороге можно и голову потерять.

– Кто не рискует, тот не пьет.

– И товарищ командир вас к расследованию привлек.

– Свадебным генералом, – доверительно сообщил Зотов. – Буду важно надувать щеки и отпускать глупые замечания. Люблю, когда должность большая, а ответственности нет почитай.

Анна понимающе похихикала.

– А вы, значит, разведчица? – уточнил Зотов, уводя беседу от своей скромной персоны.

– Помаленьку, – скромно кивнула Ерохина. – Тут подсмотрю, там подслушаю, курочка по зернышку…

Дальше разговор закрутился вокруг успехов и неудач разведчиков брянских партизанских бригад. Спустя полчаса остановились на развилке заросших рябинником троп.

– Ну вот, пожалуй, и все, – вздохнула Ерохина. – Вам прямо, мне направо, к Еремееву на доклад. До свидания, товарищи московские разведчики.

– Спасибо за компанию, – улыбнулся Зотов.

– Вам спасибо, для меня вести с Большой земли как глоток воздуха. – Ерохина задорно подмигнула и пошла своей дорогой, ступая быстро и неслышно. Все смотрели вслед отважной разведчице. Мелькающий платок затерялся в лесу.

Бурелом одолели, согнувшись в четыре погибели, и залегли на самом краю леса. Открылся вид на низменность, заросшую ивняком, осокой и кустарником, похожим на пышные круглые шапки.

– Еще километр, – с ударением на «о» сказал Шестаков, – и выйдем к Десне. Место до самой реки открытое, но зеленка густая, проскочим. Да и немцу тут делать нечего, сплошные болота, лягух разве ловить.

– Лягушек французы едят, – буркнул Капустин.

– А мне один хрен, – отозвался Степан. – Я итальяшек видал. Сучьи коты. Через нас шли, песни орали, улыбались, лягушек не жрали, чего не было, того не было, но корову у соседки первым делом свели, расписку всучили на сотню марок. Соседка сначала обрадовалась, дескать, культурная нация, а потом бумажкой этой задницу подтирала. Курей всех побили, перья в каски навтыкали и отбыли Москву брать. Где-то там теперь и лежат.

– Переправляться как будем? – спросил Зотов, делая вид, что ему не очень и интересно.

Плавал он плохо и всегда этого очень стеснялся. Одно дело – вальяжно барахтаться рядом с городским пляжем, на виду у мужественного спасателя, и совсем другое – форсировать незнакомую реку одетым и не снимая оружия.

– Как бог даст, – в свойственной ему паскудной манере успокоил Шестаков. Он поднялся и двинул правее, забирая в сторону чахлых кустов. Там обнаружилась ложбина с бегущим по дну мутным, торфяным ручейком, надежно укрывшая группу от нежелательных взглядов. Ручей потихонечку расширялся, слепо тычась среди подмытых, увитых побегами вьюна берегов. Ивы и молоденькие, корявые ясени сомкнули над головой подобие арки, дав тень, пронзенную, словно сито, тоненькими солнечными лучами. Под ногами причавкивала набухшая грязь. Русло было завалено скользкими, влажно поблескивающими корягами, напоминавшими спины доисторических крокодилов. Идти приходилось осторожно, чтобы не наследить больше обычного. Егорыч, идущий замыкающим, провалился по колено в черное жирное месиво, освободился с противным хлюпаньем и проворчал:

– По таким следам нас слепой отыщет, не то что немцы с собаками.

– Немцам тут делать нечего, – скривился Шестаков. – Фашист не дурной, в грязи валандаться не приучен. Сюда даже «бобики», так у нас полицаев кличут, нос не суют. Жабье царство, цапли и те в здешних болотах без вести топнут. Ни троп, ни дорог на десять верст в обе стороны. Партизанский заповедник, ети его в дышло.

– А ты, Степан, откуда все знаешь? – поинтересовался Зотов.

– Сызмальства в лесе, – буркнул Шестаков, перепрыгивая зыбкое место. – Дед-покойничек приучил, первейший охотник был в наших краях. Лес-то он как? Торопыг с крикунами не любит, а ежели к нему с почтением, он и накормит, и обогреет.

Ручей выписал петлю, набрал силу, засверкал золотистым песком, и глазам открылась бескрайняя водная гладь. Мечты Зотова на крохотную речушку разлетелись хрустальной вазой, сброшенной с полки внезапно загарцевавшим котом. Красавица Десна раскинулась в ширину метров на сто. Противоположный берег зарос плакучими ивами, ниже по течению узким клином разрезал реку длинный, утопающий в зелени остров. Под ногами осыпались струйки мелкого, выбеленного солнцем песка.

– Ух ты, сейчас бы с удочкой зореньку скоротать: котелок с ушицей на углях попыхивает, в речке литрик беленькой охлаждался, – мечтательно причмокнул Карпин. – Может, ну ее к бесу, эту деревню? Отпуск устроим.

– Вон там, где Навля впадает, раки прямо кишат, – указал Колька. – Вода холоднющая, зубы чечетку стучат, а сотню надергаешь. С укропчиком, м-м-м…

– К ракам пиво потребно, – скривился лейтенант. – Да и какая раки еда? Пока хвосты обсосешь – наплачешься. Жалко мне их всегда было, падл, живыми варить. Нет, тут удочка нужна или сетка, я б вам показал, как рыбу ловить. Степан, клюет тут?

– Как в рыбном отделе, успевай ведро подставлять, – пробасил Шестаков, вылезая из овражка. – В другой раз щук натаскаем, вдовушка знакомая больно вкусно в печи запекает, со сметаной и луком. Сверху корочка золотистая похрустывает, изнутри белое мясо паром исходит.

– Прекратите, – простонал Капустин, шумно глотая накопившуюся слюну. – Ну вот что вы за люди?

– Обыкновенные, рядовой, – рассмеялся Карпин, но тут же погрустнел. – Я ведь на рыбалке год уже не был. У нас, на Волге, знаешь какая рыбалка? – Лейтенант развел руками чуть ли не на метр. – Вот такие судаки! По восемь кило!

– Ну да, заливай, – возмутился Колька. – Таких судаков не бывает.

– А ты видел? Вот и не говори, – совсем как мальчишка завелся лейтенант. – Десну вашу цыпленок вброд перейдет и перышков не замочит, а у нас Волга! Великая река. Осетра раньше баржи топили. Не осетра, а киты!

– А мы однажды мертвяка выловили на мелководье, – сообщил Колька хрен знает зачем. – Думали, бревно, а глядим – волосы черные в коряге запутались. Баба утопла и плывет себе в Черное море. Ну мы испужались сначала, а потом палками ее к берегу подогнали. Вот жуть. Белесая, распухла вся, и раки кишат.

– Но ты не растерялся, оприходовал бедняжку тайком, – поддел Шестаков.

– Надо больно, – возмутился Колька. – Милицию вызвали. А раков с нее сняли целую кучу.

– Сожрали? – брезгливо осведомился Капустин.

– А то как, не пропадать же добру. – Воробей погладил живот и глазки сделал мечтательные.

– Дураки. И каннибалы! – Радист на всякий случай отодвинулся подальше.

– Да нет, рыбалка – дело веселое, – возразил Карпин. – Я с детства рыбалил, сколько помню, всегда на реке. Дед удочку смастерил: ветку гибкую срезал, веревочку привязал, вместо крючка гвоздик гнутый приладил. С тех пор я и пропал. Текла у нашей деревни речуха Чабышевка, мелочуха в ней водилась, коту на прокорм. Мамка переживала сначала, на берег бегала, а потом махнула рукой. А как-то летом приехал папкин двоюродный брат, дядя Яша из Иваново, погостить. Он на ткацкой фабрике работал, слыл человеком интеллигентным. Бабушка его в пример отцу ставила, какой Яшенька умный да начитанный, слова матерного не скажет. Была у него присказка «Полный порядок», его за глаза так и звали. Ох и завидовал я дяде Яше, привез он настоящую удочку, длиннющую, из бамбука, к ней лески катушку и набор всяких грузил и крючков. Целая коробочка металлическая с сокровищами. Я таких и не видел. Посмотрел дядя Яша на мои снасти, говорит: «Ничего, Мишка, научу я тебя рыбу ловить, будет полный порядок!» С барских щедрот отвалил мне лески кусок и крючок. Я ночь не спал, переживал, весь навоз во дворе перерыл, свиньи коситься уж начали, червей целую банку набил. С рассветом отправились мы на Волгу, Полный порядок взял лодку у мужиков. Волга широкая, красота, аж дух захватило. Отплыли метров на сто, закинули удочки. И знаете, поперло мне вдруг, клюет одна за другой: лещи, плотвешки и окуньки. А у дяди Яши ничего нет, как отрезало, сидит-курит, нервничает. Посмотрел на мой улов и говорит вроде как в шутку: «Эх Мишка, зря я тебе крючок, видать, подарил». А я таскаю, аж от восторга повизгиваю. Часа два сидели, только ершишко дурной Полному порядку попался, он уж хотел домой поворачивать, нарыбалился вроде. Но тут клюнуло у него, верите-нет, удилище раз – и согнуло дугой. Вода буруном пошла, и спина гладкая на солнце блестит. А затем и башка усатая показалась. Сомище огромный, мне он тогда больше лодки казался. Дядя Яша вскочил, ногами уперся, орет: «Полный порядок, Мишка!» А сомина матерый, лодку качает, вот-вот оборвет. Дядька покраснел, жилы на висках вздулись, морда перекосилась. Тянет добычу. Рыбина измоталась, притихла. Дядя Яша кричит: «Мишка, держи удочку, я его щас ебну веслом!» А мне семь лет, как я сома удержу? Да разве о том тогда думали? Рыбина в себя пришла, да как дернет, лодка ходуном, я за борт и кувыркнулся. А плавать я не умел. Слышу, Полный порядок вопит: «Мишка, че телишься? Хватай удочку, шкет!» А я воды хлебанул и иду ко дну, испугаться толком не успел. Забарахтался, заорал, жить-то охота. Дядя Яша увидел, не знает, что делать: и сома бросать жалко, и пацан утопает. Были у дяди Яши непростые душевные муки. У меня над головой вода зелененькая колышется, пузыри ртом идут. Швырнул удочку дядя Яша, прыгнул за мной, не дал помереть. Понятно, как бы он домой явился с сомом, но без племянника? Нахлебался я водички от пуза. А сом вместе с удочкой так и уплыл. Жалко было ее до слез, такая знатная удочка. Наказал дядя Яша о том случае никому не рассказывать, особенно матери, а сам больше в гости не приезжал.

– Вот поэтому рыбалку я не люблю, – усмехнулся Капустин.

За овражком раскинулся сочно-зеленый заливной луг, стрелой протянувшийся вдоль русла реки.

– Сюда дуйте, бездельники, надо подмочь. – Шестаков, хватаясь руками за ветки, полез к воде. Карпин нырнул следом за ним. Воробей поскользнулся, вскрикнул и съехал на заднице. Зотов облегченно вздохнул, увидев, как Степан отвязывает спрятанную в бородище корней и невидимую с берега длинную лодку.

В жизни пошла светлая полоса. Не то чтобы Зотов боялся умереть, вовсе нет, больше всего он страшился начать тонуть и быть спасенным кем-то из группы. Лежать на берегу, отрыгивать грязную воду и утробно стонать. Такой удар по репутации был бы невыносим, лучше тихонечко погибнуть при выполнении боевого задания. К счастью, проблема решилась в зародыше.

– Ну и корыто, – пренебрежительно фыркнул Карпин, разглядывая лениво плещущуюся на дне посудины вонючую воду.

– Чего? Крейсер мой не по ндраву? – насупился Шестаков. – Ну жди следующего, али моста, через сорок лет обещали построить, недолго совсем. Веслами ворочать умеешь, рыбак?

– Сомневаешься? – Карпин полез в лодку.

– Кто вас, говорунов, разберет. – Степан сунул ему расщепленное весло.

Пришлось делать несколько ходок, шестаковский ковчег мог принять на борт не больше троих. Первыми Степан переправил Карпина с Егорычем. Зотов с остальными пережили пару десятков минут выматывающего душу ожидания. Форсировать реку среди белого дня – чистая авантюра. Кто знает, что на том берегу? Лодка заскользила вдоль острова и исчезла за мысом, увенчанным огромной сосной, обугленной дочерна и рассеченной надвое попаданием молнии. Над Десной стояла зыбкая тишина, нарушаемая перебранкой птиц в камышах. Плескалась играющая рыба.

– Возвращается, – возбужденно шепнул Колька.

Зотов присмотрелся. Ни хрена. Хотя нет, вот и лодка. В ней одинокая фигура. Глазастый Воробей, молодец. Степан вернулся, пыхтя и покраснев от натуги. Посмотрел на Зотова ненавидяще и сказал:

– Прошу занимать места согласно купленным билетам. Вас обслуживает пароходство на добровольно-принудительных началах «Шестаков и сыновья».

Зотов полез в лодку, надеясь, что грести его не заставят. Иначе конфуза не избежать: пловец посредственный, на веслах ходить не научен, получается, бесполезный во всех делах человек. Стыдища одна.

На весла сел Колька, принявшийся грести неожиданно умело для своего субтильного телосложения. На шее и руках Кольки надулись синие жилы, лодка шла плавно и ходко, чуть зарываясь носом. Капустин, брошенный в одиночестве, отполз за кусты.

По течению плыл мелкий древесный мусор, у берега русальими космами стелилась речная трава. Колька повел суденышко вдоль островка, под шатром почтительно склонившихся старых берез, окунающих ветви в неподвижную водную гладь. Лодка выбралась на простор, одолела последние метры и мягко ткнулась в прибрежный песок. Зотов спрыгнул первым и черпнул воды сапогом. Черт. Ну почему? Пытался красиво высадиться, поиграть в морскую пехоту. Вечно все наперекосяк.

– Робята чуть выше, на горочке, – указал направление Шестаков, пересаживаясь на весла. – Левее не сдавайте, там заводь гнилая, лягушачье отродье такой хай поднимет, в Брянске услышат. – И начал табанить, глухо разговаривая сам с собой: – Сука, как катер, ети его в дышло. Туда-сюда шлындаю. Может, за энтим не плыть? Там посидит… Нет, Степан Мироныч, дорогой, надыть ехать, доля наша такая, сиротская.

Лодка с Сиротой плавно отчалила.

Раздался тихий отрывистый свист. Зотов повернулся и с трудом обнаружил в прибрежных зарослях лежащего Карпина. Егорыч расположился чуть дальше, у толстого, вспухшего уродливыми наростами ивового ствола. Пулемет, поставленный на сошки, грозно поглядывал на просвет.

Зотов залег, силясь унять бешено скачущее сердце. Вроде все спокойно, а нервишки шалят. Руки, паскуды, снова стали дрожать. Рядом шумно завозился Воробей и виновато шепнул:

– Поскорей бы, мамку месяц не видел.

С их позиции просматривался кусок озимого поля и участок дороги, убегающий в сторону от реки. Зотов сорвал сочную травинку и принялся нетерпеливо жевать. Очень хотелось курить. От воды тянуло рыбным духом и тиной.

Наконец плеснуло, в кусты проскользнул Капустин. Шестаков, бурча под нос, спрятал лодку в заросли и накрепко привязал.

– Кто первым пойдет? – осведомился Карпин.

– Я, кто ж еще? – Шестаков вывел группу на залитый солнцем пригорок. За деревьями показались дома, крытые соломой и дранкой, огороды, палисадники и кривая улица с белыми точками куриц, роющихся в грязи.

– Вы останетесь, – сообщил Шестаков лейтенанту.

– С чего бы? – набычился Карпин.

– Одежка больно приметная. – Шестаков пощупал край его форсистого маскхалата. – Мы-то че, голодранцы лесные, дело привычное, а вы, такие красавцы, глаза намозолите, слухи пойдут. Бабы без злого умысла разнесут, страсть болтливые животные. К чему рисковать?

Карпин выжидательно посмотрел на Зотова. Тот кивнул.

– Шестаков прав, ждите здесь, деревня как на ладони, что случится – прикрывайте огнем. Первыми в бой не вступать. Если не появимся через два часа, уходите за реку в овраг, где Егорыч грязь намесил. Ждите сутки, потом действуйте на свое усмотрение.

– Не нравится мне это, – проворчал Карпин и подчинился. Егорыч к этому времени успел облюбовать уютную песчаную ямку и с помощью Капустина маскировал бруствер веточками полыни.

Дальше пошли втроем: партизаны и Зотов, чувствующий себя беззащитным ребенком без Карпина и разведчиков. Самое поганое – затевать опасное дело в компании малознакомых людей. А в авантюры Зотов предпочитал не ввязываться. Может, поэтому и таскал шкуру в относительной целости четвертую войну.

Тропка, усеянная ободранными узловатыми корневищами, привела на околицу. Коротко прокукарекал петух, побрехивала собака, ничего подозрительного. На ближайшем огороде бабка споро растаскивала навоз. Зотов с Колькой притаились в крапиве. Шестаков выпрямился во весь рост и, не прячась, двинулся по тропе. Бабка появлению гостя не удивилась, перебросилась с ним парой слов, перекрестилась, и Шестаков призывно махнул рукой.

– Колька, ты, что ли? – прошамкала бабка, когда они подошли.

– Я, баб Клав, здравствуйте, – чересчур вежливо откликнулся Воробей.

– Ого какой, и с ружжом. Значит, не выгнали тебя с партизан, подлеца?

– Он у нас в командирах, – поддержал Кольку Зотов. – Отличник боевой и политической подготовки.

– Этот охальник? – удивилась бабка. – Он у меня в позапрошлом годе полгрядки моркови повытаскал, а до того всю антоновку ободрал. С таким командиром много не навоюете. Хороша армия – Степка Сирота да Колька обормот. А я думаю, чего германца по сию пору не гонят?

– Ты, божий одуванчик, роток-то прикрой, – посоветовал Шестаков. – Жисть штука не бесконечная, а тебе и без того прогулы на том свете выписывают. Староста у себя?

– А хде ему быть? Как ноги оторвало, никуда не уходит, может, и хочет, да не могет.

– Ну, будь здорова, Клавдия, не забудь, когда гуляешь, оглядываться, – распрощался Шестаков. Бабка тяжко вздохнула и продолжила швырять навоз, превозмогая боль в худых, натруженных, почерневших руках.

– Можно я до мамки? – попросился Воробей. – Я быстренько! Ну пожалуйста.

– Дуй, – разрешил Зотов.

Колька взбрыкнул молоденьким козликом, перелетел через ближайший плетень и скрылся из виду.

– Чичас у начальства отметимся – и к Горшуковым, – сообщил Шестаков. – Порядок нужон, иначе староста чужаков углядит и доложит, куда службой положено.

– Староста немцами поставлен? – напрягся Зотов, идя по гладкой, нахоженной тропке.

– А то кем? Святыми апостолами? – ухмыльнулся Степан. – По эту сторону реки другой власти нет.

«Чудны дела твои, Господи», – подумал Зотов. Честный советский гражданин, практически партизан, следует на поклон к фашистскому прихвостню. На Большой земле расскажи, не поверят. Оккупированные территории – один сплошной цирк лицедеев, со своими правилами и нормами поведения, отличными от человеческих. Иная реальность.

Они миновали заросли одичавшей смородины и увидели две маленькие фигуры, ползавшие по свежевскопанному участку. Зотов сначала подумал, что это дети, но ребенок оказался только один – вихрастый, белоголовый пацаненок лет пяти. Второй – взрослый мужчина, возвышающийся над ребенком едва на пол головы. Издали казалось, что он сидит на коленях. Мужчина саперной лопаткой выкапывал ямки, а малец бросал картошку и сыпал пригоршню золы из ведра. Работа шла на удивление слаженно.

Пацаненок углядел гостей и шепнул взрослому. Мужик резко повернул морщинистое, черное от загара лицо с седоватой щетиной и потянулся к лежащей винтовке. Зотов впервые видел, как картошку сажают с оружием. Дикий Запад какой-то.

– Здорово, Василий! – радушно помахал Шестаков.

– Здорово, Степан. – Мужик чуть расслабился и повернулся, опершись на руки, успев мазнуть по Зотову внимательным, но совершенно безжизненным взглядом. Пацаненок укрылся за спиной мужика и поглядывал огромными ярко-зелеными глазищами. – Давненько не виделись. В лесу не сидится?

– Мы по делу. – Шестаков поздоровался со старостой за руку. Мужчина не сидел на коленях, как показалось издалека. У старосты не было ног. Рваные, измызганные штанины неряшливо подшиты в паху. – Горшуков-младший в деревне не объявлялся?

– Неделю тому был, хлопца моего галетами угощал. – Василий потрепал мальчонку по голове, глядя снизу вверх, отчего Зотов почувствовал себя неуютно. – С той поры не наведывался. Сызнова из отряда сбежал, бесова кровь?

– Ну, – подтвердил Шестаков. – К Матрене зайдем, мать-то завсегда за чадо свое обязана знать.

– Не факт, – мотнул головой староста и глянул на Зотова. – А это кто який? Раньше не видел. На образованного похож. В партизаны теперича бухгалтеров набирают? Видал, Володька? – обратился он к пацаненку. – Учись, шельмец, не то под елкой сидеть не возьмут. Шишек не погрызешь, будешь, как батька, картоху с курятиной жрать. Звать тебя как?

– Виктором, – представился Зотов. – А у вас тут перепись населения?

– Перепись не перепись, а положено проверять, – сурово отрезал староста. – Ну хрен с ним, пошли, провожу до Матрены, только руки ополосну.

Василий закинул винтовку за спину и сноровисто запрыгал по пашне на руках, похожий на обезьяну в картузе и пиджаке. Мальчонка стреканул следом, вымешивая землю босыми ногами.

– Сын? – спросил Зотов.

– Ага, – мрачно откликнулся Шестаков.

– А жена где?

– В город, паскуда, сбежала, – сказал как плюнул Степан. – Вроде на заработки, а сама жопой там вертит. Является раз в месяц, гостинцы малому привозит. С мужем не знается. Вася-то после того, как ножки откочерыжило, слабоват по мужской части стал.

– Ноги как потерял?

– Потерял… – хмыкнул Степан. – Потерял – это когда люди добрые вернуть могут, а тут дело гиблое. Хочешь вызнать, сам у него и спроси.

Они нарочито медленно подошли к потемневшей, осевшей в землю избе с грязными, подслеповатыми окнами. Жил староста не богато. Чувствовалось отсутствие женской руки. Забор покосился, на неметеном дворе валялись битые горшки и тряпье. Сарай для скотины наполовину разобран и перепилен в дрова, сложенные неаккуратной, расползшейся с боку поленницей. Видимо, немцы лучшие кадры не балуют. Хозяин шумно умывался перед крыльцом, малец, закусив губу и шмыгая носом, поливал батьке из обшарпанного эмалированного ведра.

– Ему можно доверять? – шепотом спросил Зотов.

– Об эту пору и брату нельзя доверять. – Шестаков пнул холмик, нарытый кротом. – А Васятка – человек надежный, проверенный. Ему главное что? Спокойствие в округе и благодать, потому одинаково встречает и немцев, и партизан. Проблем не ищет, тем и живет. Ты не смотри на неприветливость и взгляды косые. Он по зиме двух раненых партизан укрывал, на ноги поднял. Золотой мужик.

«Золотой мужик» утерся грязнущим полотенцем и ловко заполз на самодельную инвалидную тележку с толстыми деревянными колесами.

– Ну, поехали. – Староста оттолкнулся короткими палками и неожиданно резво рванул со двора.

«Руки у него, наверное, удивительно сильные», – залезла Зотову в голову неуместная мысль. Сынишка помчался за батькой, отсверкивая прохудившимися на жопе штанами.

Верхние Новоселки произвели гнетущее впечатление. Дома через один стояли заброшенные, густо обросшие крапивой, лебедой и терновником. Не мычали коровы, не возились свиньи в хлевах, только редкие собаки остервенело брехали, подсовывая под калитки узкие морды. У колодца в центре деревни ни единой души, люди словно повымерли. Изредка в окнах мелькали белые лица, да следом за процессией увязалась стайка любопытно чирикающих детей. Древний, морщинистый, как кора дуба, дед, греющий кости на завалинке, проводил долгим задумчивым взглядом сквозь густые седющие брови.

Староста подкатил к почерневшей от времени избе-пятистенке, раскорячившейся почти на самой околице, за которой открывалось непаханое, заросшее сорными травами поле и грунтовая дорога, петлей уходящая вдаль. В глаза бросились шикарные кружевные наличники и затейливая резьба, украшавшая сруб. Под коньком крыши в боевой стойке, друг против друга, застыли ярко раскрашенные деревянные петухи. На фоне этого великолепия ущербно смотрелся палисадник, судя по состоянию, переживший нашествие монгольской орды и стыдливо прячущийся за кустами крыжовника. В глубине двора женщина полоскала белье в огромной лохани. На натянутых веревках были развешаны простыни. Рядом прыгала девчонка лет девяти, таская воду, заведуя прищепками и попутно ловя разлетающиеся мыльные пузыри.

– Матрена, эт я, Василий! Люди к тебе тута пришли, принимай, – прокричал староста.

Женщина шмякнула тряпку в лохань, выпрямилась и убрала смолистую прядь со лба тыльной стороной ладони. На вид Матрене было около сорока, она еще сохранила остатки былой яростной красоты. Лицо широкое, скуластое, глаза глубокие, словно омуты, чуть раскосые, холодные и настороженные. Одета в намокшую от воды и пота рубаху, подчеркивающую большую, тяжелую грудь, и в полосатую коричнево-синюю юбку с подоткнутым подолом, открывающим сильные икры.

– Верка, впусти, – велела женщина.

Девочка подскочила к калитке, вежливо брякнула: «Здрасьте, дядечки» – и отодвинула неприметный засов.

– Бог в помощь! – поприветствовал староста. Трехцветная кошка, возлежавшая кверху розовым пузом с набухшими сосками, предусмотрительно шмыгнула прочь. Маленький, едва прозревший котенок волоком протащился за мамкиной сиськой, шмякнулся в траву и душераздирающе заорал. Верка бросилась к кабыздоху, тот выгнул спину, прижал ушки и попытался упрыгать на неустойчивых лапах.

– Бог спасет. – Матрена вытерла большие натруженные ладони о фартук. – Доброго дня.

– Здравствуйте, – просто сказал Зотов.

– Валентин давно был? – спросил староста. – Товарищи интересуются за него.

В глазах женщины мелькнула тревога, но ответ прозвучал спокойно и рассудительно:

– Пять дней тому был, ты про то, Василий Никифорыч, не хуже мово ведаешь. Поснедал наспех, картохи вареной взял и ушел, даже ночевать не остался. Сказал, заданье у него важное, я сделала вид, что поверила. Снова чего натворил, раз дружки заявились?

– Вчера Валентин покинул лагерь без разрешения, – вступил в разговор Зотов.

– Это в батьку он такой самовольный. – В тоне матери послышалась неприкрытая гордость.

– А где отец?

– Воюет, где ж ему быть. – Матрена разом поникла. – А может, и отвоевался уже, весточек с июля сорок первого нет. Вот эта красота от него и осталась. – Женщина указала на деревянное кружево. – Он у меня дурной, другие мужики после работы водку хлещут, баб своих тискают, а мой сидит да поленья стругает. Где Валька – не ведаю. Как сыщете, передайте: пусть мать не срамит, партизанит честно, раз взялся. А если явится, сама за уши оттаскаю.

– Надо в доме глянуть и на сеновале, – с нажимом сказал Шестаков. – И на дворе пошукать.

– Не верите? – полыхнула Матрена и уперла руки в бока. – Так значит, да? Я вам обоих мужиков отдала, а вы?

– Так надо, Матрена, не ярись, – попытался успокоить староста. – Люди чай подневольные, приказ у них, сама понимать должна, баба.

– Ищите, воля ваша. – Матрена ожгла пренебрежительным взором и ушла в дом.

Наступила самая паскудная часть работы. После обысков и досмотров чувствуешь себя покрытым липкой пленочкой ненависти. Запускать в чужую жизнь руки – отвратительное, неблагодарное ремесло. Но кто-то должен. Если золотари прекратят делать свое дело, город захлебнется в дерьме.

– Я в избе, ты на дворе, – взял на себя самое сложное Шестаков, скрываясь в сенях. Зотов посмотрел ему вслед с благодарностью. Хуже нет, чем обыскивать дом в присутствии красноречиво молчащих хозяев. Зотову хорошо знакомы эти брезгливые, осуждающие, исполненные презрения взгляды.

Он подошел к девочке и весело подмигнул:

– Привет, тебя Верой зовут? А меня дядей Витей. Красивый котенок.

– Его Васькой кличут. – Девочка понизила голос до шепота, искоса поглядывая на старосту, скребущего щепочкой грязь с колеса инвалидной тележки. – Мамка говорит, в честь дяди Василия, шустрый, спасу нет. – Котейка предпринял попытку сбежать из расцарапанных и покрытых синяками хозяйкиных рук, но был сцапан за заднюю лапу и водворен на прежнее место. – Вы только дяде Васе не говорите, пожалуйста.

– Я отродясь немой был, – успокоил котозаводчицу Зотов, неожиданно став обладателем страшной-престрашной тайны. – Брата давненько не видела?

– Давненько, – подумав, ответила Вера, уточнять Зотову показалось излишним. Для детей время течет совершенно иначе. – Он у меня знаете какой хороший? Гостинчики мне из лесу от лисички приносит. А я-то знаю, что не от лисички, я ведь не маленькая.

– А от кого? – удивился Зотов.

– Сам собирает. – Девчушка посмотрела как на умалишенного. – То ягодок, то орешков карман. Но то летом. А пока в лесу пусто, хлебушка приносил, вот этакий скроешек. – Вера показала крохотную ладошку. – Вкуснющий, дома такой не поешь. Травками пахнет и дымом.

Зотов остро пожалел, что ничего вкусненького не прихватил. Не подумал, дурак.

– Ну, играйте. – Он погладил успокоившегося пушистого живоглота и направился к высокому дощатому сараю. Сестренка брата не видела. Значит, Валька или действительно дома не был, или мать спрятала хорошо. Нет, это, конечно, форменный бред. Если Горшуков убил особиста и выкрал тетрадь, какой смысл ему дома сидеть? Он уже на полпути в брянское гестапо, там за списки личного состава партизанского отряда озолотят. А если быть честным, то ни малейших фактов Валькиного участия в убийстве нет. Скорее всего, чистой воды совпадение.

Мальчонка старосты увязался за Зотовым, восхищенно рассматривая автомат на плече и сияя довольной беззубой улыбкой. Зотов приоткрыл скрипучую дверь. Ага, сеновал. Свет сочился сквозь щели узкими полосами, окруженными мириадами вьющихся в танце пылинок. Под высоким потолком осы навили бумажные гнезда. Сена, понятно, осталось немного, в дальнем углу свален ворох едва по колено, приткнутый вилами на длинном, захватанном до гладкости черенке. На полу травяная труха и мышиный помет. Спрятаться тут смог бы разве Гудини.

Зотов обошел дом, поглазел на вскопанный огород, на нелепое соломенное чучело и зацепился взглядом за погреб. Чем черт не шутит?

Изнутри дыхнуло холодом, разрытой могилой и свежей землей. В сырую полутьму уводили осыпающиеся ступеньки. Солнечный свет застыл на пороге, не решаясь проникнуть в распахнутое чрево погреба.

– Боязно, – поежился Володька. – Не ходи туда, дядь.

– Надо, – пожал плечами Зотов. – Покараулишь?

– А взамен? Дашь автомат поделзать?

– Подумаю.

– Обманешь ведь, – насупился пацан. – Знаю я вас. Ну иди – подозду. Только, чул, езли схватит тебя кто в темноте, ты погломче кличи, чтобы я убезал.

– Обязательно, ты только не подведи. – Зотов, надежно укрепив тыл, начал спускаться. На полпути остановился и с тревогой посмотрел на застывшее позади световое пятно. По спине пробежала мелкая противная дрожь. Самый кошмар, если дверь захлопнется порывом ветра и окажешься один в этой липкой, осязаемой темноте. А за шиворот непременно свалится огромный паук. Плесневелая паутина стелилась вдоль отсыревших стен и по потолку неопрятными рваными клочьями. Ступеньки закончились неожиданно, и Зотов едва не навернулся башкою вперед. Глаза привыкали к мраку. Проступили полки и деревянные кадушки, прикрытые крышками. Пахло грибницей и остро-пряным ароматом перепревшей капусты. Никаких признаков обитания. Чего и следовало ожидать. Зотов спешно покинул погреб и выскочил на солнышко.

– Никто не кусил? – с плохо скрытым сожалением спросил сынишка старосты и присоединился к Верке, добавив головной боли котеночку Ваське.

В соседнем дворе куры копошились в пыли. На синем небе плыли кустистые белоснежные облака. Не было войны, не было крови, не было страха. Играли дети. Кружил жаворонок. Жизнь словно не перечеркивала огненная, смердящая трупами полоса. Зотов давно отвык от этого ощущения покоя и неги. Хотелось сбросить куртку и сапоги и пройтись по траве босиком, хотелось запаха свежего сена и парного молока. Хотелось в жаркую баню, с пивом и вениками. Хотелось весны, радостно и упоенно обнимающей тихую, пригревшуюся на солнце деревню посреди бескрайних русских полей. Да хрен там…

– Немцы! – резанул прогретый воздух истошный крик. – Виктор Палыч, немцы!

По улице вихрем несся расхристанный и необутый Колька Воробьев, размахивая руками и заполошно оглядываясь через плечо.

Нет, все-таки черная полоса. Зотов схватился за автомат. Бывает такое, когда все идет наперекосяк.

– Немцы! – выдохнул подбежавший Колька и схватился за бок.

– Где?

– На дороге, за деревней. – Колька махнул рукой. – Мамка велела огурцов с кадки принесть, только вышел, смотрю, едут суки. Бронемашина с пулеметом, а за нею грузовики! Много!

Из дома с адским грохотом выскочил Шестаков.

– Колька немцев заметил, – сообщил Зотов. – К реке нужно отходить, к лодке.

– Не дури, не успеем. Побьют, как цыплят, – спокойно отозвался Степан. – Тута схоронимся, авось пронесет.

– Я за огурцами пошел в погребушку, а они… а они… – захлебнулся Колька.

– Винтовка твоя где, холера? Огурцом стрелять будешь? – злобно пресек Шестаков.

Воробей спохватился, глянул растерянно, дернулся к дому.

– Куда, щенок шелудивый? – окрысился Шестаков и лязгнул затвором. – В кусты дуем, авось переждем.

– В сарай тикайте, – встрял в разговор Василий, тыча корявым пальцем на сеновал. Щека у старосты нервно задергалась, лицо украсил страшный оскал.

На улицу выскочила Матрена, прижала дочку к себе. Послышался мерный, пока еще далекий моторный гул.

Шестаков указал взглядом на мальчишку. Зотов все понял и, чувствуя себя последним из подлецов, взял пацана за ладошку. Володька испуганно дернулся к папке.

– Ты, сыночек, ступай с ними, ступай. – Староста улыбнулся через силу, в глазах поселилась обреченная пустота.

Мальчонка закусил губу и подчинился отцу. Гул усилился, разрезая сонную тишину. Влетели в сарай. Зотов плотно закрыл дверь, понимая, что сам себя загоняет в ловушку.

– Приглядывай за малым. – Он перепоручил Володьку Кольке. Воробьева заметно трясло. Зотова, впрочем, тоже. Спокойным остался только ребенок, вовсю глядящий ничего не понимающими глазенками. Шестаков, как всегда невозмутимый и деятельный, проверил заднюю стену на крепость, попробовав отбить доски ногой. Молодец, запасной выход не помешает.

– Не предаст староста? – поинтересовался Зотов, облизывая внезапно пересохшие губы.

– Резону нет, – философски отозвался Степан, отступил на шаг и ударил стену прикладом. Образовалась дыра, за которой виднелись сноп подгнившей соломы и сухие крапивные заросли. – Продаст немчуре, те ему благодарственную бумагу выпишут да килошник зерна, мы кутенка удавим, а партизаны потом и самого Ваську кончат.

– Палтизаны? – оживился Володька. – Дяденьки, вы палтизаны?

– Самые настоящие, – подтвердил Зотов.

– Я тозе палтизаном буду, – гордо заявил Володька. – А батянька мне не велит. Но я все лавно к вам сбегу!

– Ты подрасти, мы тебя возьмем обязательно, – совершенно серьезно сказал Зотов. – Винтовок у нас навалом.

Володька польщенно заулыбался и выпятил тощую грудь, в мечтах уже представляя себя с винтовкой, на красавенном коне, как усатый товарищ Чапаев в кино.

– Винтовка, – простонал Колька и звучно хлопнул ладонью по лбу. – Мамочки мои.

– Ты чего? – нахмурился Зотов, предчувствуя самое нехорошее.

– Винтовку дома оставил, у крыльца прислонил.

– Дурак идиотский. – Степан заухал из недр сеновала насмешливым филином.

– Издеваешься? – Зотов поежился, представив, как немцы обнаруживают винтовку и начинают зачистку деревни. Битва за сеновал будет недолгой…

– Я нечаянно, я не знал… – захлебнулся Воробей.

– Жаль, тебя мамка не абортировала, – вздохнул Шестаков.

– Чего делать-то? – Колька приготовился плакать.

– Не паниковать, – успокоил Зотов. – Молись, чтобы матушка за тобой прибрала. – И погрозил кулаком: – Я с тобой, разгильдяй, после поговорю. Смотри мальчонку не потеряй.

Володька вскрикнул и поморщился от боли. Колька вцепился ему в руку, как цепная собака.

Надсадный шум моторов донесся с окраины. Все ближе и ближе. Зотов приник к узкой щели, рядом деловито засопел Шестаков. Просматривался Матренин дом, колодец и участок деревенской дороги. До улицы метров пятнадцать, не больше. Староста покатил со двора, торопливо работая палками. Еще бы, хозяева едут, надо встречать. Жаль, не успел собрать баб в кокошниках, с хлебом и солью, гости нагрянули неожиданно.

Из-за дома громадной приземистой черепахой выплыл серый бронетранспортер, с пулеметом на крыше и раскрытыми люками. За ним, пофыркивая и дымя, выполз похожий на бульдога, плоскомордый, тентованный грузовик. Вроде «Фиат». Точнее сказать трудно. Немцы перед решающим броском на восток собрали технику со всей Европы. Волна жара дошла до сарая, дурманяще завоняло резиной, раскаленным металлом и горелой солярой. Рык моторов затих, колонна остановилась. Из кузова посыпались солдаты в темно-оливковой форме.

– Какие немцы, дура? – Степан пихнул Кольку в плечо. – Германца от венгра не отличаешь, язви тебя в душу.

– А я чего? А я знал? – запальчиво зашептал Колька. – Они далеко были! Я вас упредить побежал. Теперь дура, да?

Шестаков отмахнулся, точно от комара.

Зотов жадно всмотрелся. Точно, венгры, Шестаков не ошибся: зеленая форма, шикарные галифе, ботиночки с пряжками, валики на правом плече, препятствующие сползанию винтовочного ремня. Удобная, кстати, вещь. Венгрия вступила в войну с СССР позже остальных германских союзников. В конце июня вышла какая-то темная история с бомбардировкой советской авиацией города Кошице, на востоке тогда еще нейтральной Венгрии. По слухам, город бомбили румыны или немцы, желая втянуть венгров в войну. Так или иначе, венгерская армия перешла в наступление. В отличие от тех же итальяшек или румын, венгры воевать умели и любили, этого не отнять. Ветеранам венгерское правительство обещало земельные наделы, и многие их уже получили – по два метра и березовому кресту.

– Дяденьки, мы в плятки иглаем? – поинтересовался Володька.

– И не дай боженька нам эту партию проиграть, – подмигнул мальчонке Степан. – Тихо, шкет, у меня.

Володька понимающе замолчал, от перевозбуждения принявшись грызть ногти на правой руке.

Из кабины грузовика выскочил шофер и опрометью кинулся к колодцу, позвенькивая грязным ведром. Похоже, радиатор вскипел. Зотов чуть успокоился. Значит, не облава, солдаты в большинстве остались в кузове, лишь немногие в охранении, не слышно команд, народ не сгоняют на площадь. Авось пронесет. Лишь бы Карпин не дурканул, лейтенанту ситуация издали не видна. Вот тогда лиха полной ложкой хлебнем…

– Здравия желаю! – Староста вытянулся по струнке, несуразный и смешной в своем страшном уродстве. – Добро пожаловать! Освободителям почет и уважение!

Шофер пролетел мимо, обратив на представителя местного самоуправления внимания не больше, чем на коровью лепешку. Зашумел, лязгая цепью, колодезный ворот.

– Офицера бы мне, – попросил староста, подкатив к солдатам. – Я староста здешний! Официерен. Верштейн мих? – Он осторожно потрогал молоденького конопатого венгра за полу кителя.

Конопатый отскочил как ошпаренный, остальные заржали, видимо, приняв старосту за деревенского дурака. Тощий солдат в сдвинутой на затылок высокой пилотке что-то гортанно сказал. Конопатый заулыбался и милостиво протянул Василию недокуренный бычок.

– Спасибочки, спасибочки, – залебезил староста, всем видом показывая, как дорог ему этот окурок. – Офицера бы мне!

– Индул! – Конопатому надоело представление, он оттолкнул инвалида. Староста не удержался, свалился с коляски и забарахтался в пыли огромным неуклюжим жуком. Солдаты довольно зареготали и принялись грузиться в машину. Шофер успел охладить исходящий паром мотор, огляделся, выплеснул остатки воды на старосту и прыгнул в кабину.

– Спасибочки! – заголосил из канавы староста. – Приезжайте еще! Всегда рады! Спасибо, благодетели наши!

У Зотова от сердца окончательно отлегло. А ведь висели на волоске. Если бы солдаты захотели полакомиться яичками с молочком, считай все. Первым делом полезли бы по дворам и сараям. Зотов представил удивленную морду венгра, отыскавшего вместо здоровой деревенской еды злобных, вооруженных до зубов партизан и мальчонку, прячущихся посреди пустого пыльного сеновала.

Машины поползли сквозь деревню. Пять грузовиков и два бронетранспортера. Серьезная сила. Интересно, куда?

На дороге закопошился староста. На помощь бросились Матрена с Веркой, но тот замахнулся толкушкой, заорал матерно:

– Руки убери, в душу мать! Сам подымусь! – ворочаясь с боку на бок и взлаивая.

– Ну и валяйся, дурак бешеный, – вспыхнула Матрена и повела дочку в дом. Надсадный рокот грузовиков затих вдалеке.

– Пронесло. – Шестаков степенно перекрестился. – Отпускай пацана.

Володька вырвался из нервных рук Воробья, выскочил из сарая и засверкал голыми пятками.

– Батянька! Батянька!

Мальчишка плашмя упал на отца, зарылся головой ему в грудь. Староста сидел на обочине, неуклюже гладил сына по упрямым, выгоревшим на солнце вихрам и что-то шептал.

– Батянька, вон тот дядька меня в палтизаны взять обещал, – поделился радостью Володька. – Ты отпущаешь? Я тока хлеба возьму, да того медведя, что ты мне давеча выстлугал. А, батянька?

– Хорошо сынок, хорошо. – Староста медленно приходил в себя, жалкий, испуганный, беспомощно-нежный. Крепко-накрепко схвативший мальчишку, схвативший, чтобы уже не отпускать никогда. Вода, выплеснутая венгром, оставила грязные узоры на небритом, изрезанном морщинами, усталом лице.

– Выше нос, Василий! – провозгласил Шестаков. – Обе родины тебя не забудут, после войны будешь сразу с железным крестом и геройской звездой щеголять.

– Сволочь ты, Степан, – глухо отозвался Василий. – Дерьмо, а не человек.

– Спасибо, – едва слышно прошептал Зотов. Очень хотелось попросить прощения. Стыд раскаленной железякой клеймил то, что осталось вместо души.

– Да пошел ты, я вас c… – Староста осекся, глянул тоскливо, сплюнул желтой табачной слюной и сказал тихонечко:

– Подмогни, Володька.

Староста оперся на крохотное плечо, с трудом уместился в тележку, и они пошли по кривой улице, обсаженной вишнями. Двое: маленький мальчик и полчеловека. Счастливые в своем одиночестве. Такие слабые и одновременно сильные, в мире, где слезы ребенка и мужчины стали вдруг одинаково ценными.