С привкусом пепла

Глава 13

Мертвецов утащили за околицу волоком. Ям рыть не стали, бросили в незаконченный участок траншеи и закидали землей. Старуха Яковлева причитала над остывающими трупами сыновей, плач тянулся собачьим скулежом.

Зотов с Решетовым спешно выдвинулись на северную окраину, ждать вестей от разведки, ушедшей проверить болото. Саватеев успел приготовиться к обороне. В окопах расположились два партизанских взвода при четырех пулеметах. До перелеска метров двести по открытому полю, мышь не проскочит. За крайними избами спрятались трофейные минометы: два 82-мм БМ-37 и три ротных 50-мм. Если завяжется бой, перепашут лесок вдоль и поперек, укрыться там негде. Мин бы побольше…

– Движение на опушке, – углядел глазастый Решетов.

– Где?

– Иву расщепленную наблюдаешь? Правей.

Зотов прищурился. На краю рощицы замелькали фигурки людей. Одна, вторая, третья… Вышли не таясь. Враг так не ходит.

– Предупредительный жахнуть? – выдохнул Саватеев.

– Обожди, вдруг наши, – мотнул головой Решетов.

Неизвестные пошли через поле, следом выкатили две телеги на конной тяге.

– Хера, фокусники, – удивился Решетов. – Там же болото. Точно наши.

Зотов уже видел и сам. Впереди чапал Карпин в своем пятнистом маскхалате, с ППШ на груди, рядом Шестаков, за ними Егорыч и пара партизан с белыми галстуками. Где они, черти, телеги добыли? Отряд сопровождали незнакомые вооруженные мужики числом с добрый десяток.

Уставшие лошади с трудом переставляли копыта по пашне, колеса вязли в раскисшей грязи, пока не подвернулась шемякинская дорога. Странный обоз пошел побойчей. Зотов с Решетовым полезли встречать и изумленно раскрыли рты. Из-за мужских спин вышла хитро улыбающаяся Анька Ерохина.

– А я к вам, соскучилась, здравствуйте! – с ходу заявила разведчица.

– Ну приветик, Ерохина, – без всякой радости кивнул Решетов.

– Здравствуйте, Аня, – улыбнулся приятно удивленный Зотов. Ну шустрая, успевает везде.

– А я подмогу вам привела, – кивнула Аня назад. – Без меня бы ни в жизни этими болотами не прошли.

– Принимайте гостей, – хмыкнул подошедший Карпин. – Ох и наглые, ладно вовремя своих рассмотрели, а ведь хотели кончать.

– Мы не наглые, мы решительные! – промуркал знакомый слащавый голос, и сквозь строй пробрался собственной персоной Аркадий Степанович Аверкин, ряженый в шикарные габардиновые галифе и серый френч с кучей карманов. Лысина и раскрасневшееся лицо влажно лоснились, глазки маслянисто поблескивали, разило от него водкой и потом. По случаю военного похода интендант перетянул пузо широким ремнем с наганом в кобуре. Выглядело это крайне комично. Этакий боевой колобок.

– Батюшки, Аркадий Степаныч! – всплеснул руками Зотов. – Какими судьбами?

– Здравствуйте, здравствуйте. – Аверкин принялся ручкаться со всеми подряд, протягивая женственно мягкие, сырые ладошки. – С утра как прибыл связной, так я сразу к вам. Думаю, как там они без меня? Боеприпасы, поди, нужны, горячее питание обеспечить. Кто, кроме меня? У товарища командира отпросился и к вам, бодрым наметом. Уф, еле добрались. Лес – жуть, не пройти, лешачье царство. Пока через железку перевалили, чуть богу душу не отдали. А тут болото это, будь неладно оно. Пришлось гать рубить на скорую руку.

– Значит, вы топорами тюкали?

– А то кто? – самодовольно подбоченился интендант. – У меня все быстренько, раз-два – и готово, нету проблем.

– А если бы мы из минометов ударили? Твой обоз бы на елках повис, – сморщился Решетов.

– Откуда мне знать, что у вас артиллерия? Из лагеря налегке уходили, – помрачнел Аркаша. – Да чего уж теперь, ведь не ударили! Ну вы, конечно, герои! Отряд на ушах стоит! Две деревни взяли, без шума и пыли! Ну красавцы, дай обниму! – Он в переизбытке чувств сграбастал Зотова и принялся неожиданно сильно колотить по спине.

– Хватит. – Зотов отстранился, посмеиваясь. – Ребра трещат.

– Не подходи, гимнастерку только нагладил – помнешь, – предупредил Решетов.

– Я тебе десяток гимнастерочек выдам! Да что там рубаху, я тебе орден выхлопочу! С Маркова с живого не слезу, заставлю в Москву ежедневно депеши строчить, с описанием подвига! Лично товарищу Сталину! Ну герои!

– Ты осади давай, депешестрочильщик, – прервал Решетов. – Че приперся? Я тебя знаю, Аркаша, ты без собственной выгоды задницу не поднимешь. Поживиться задумал?

Интендант обиженно засопел, в глазах засверкали хитрые чертики.

– А как без этого? Я кто?

– Наглый поросенок?

– Ин-тен-дант! – по слогам произнес Аверкин, воздев короткий палец над головой. – Моя прямая и первейшая обязанность – обеспечивать отряд всем необходимым. А у вас тут что? Правильно. Полицейские гарнизоны! А значит, излишки. Вот мы с ребятами и подсуетились.

«Ребята», хмурые мужики из аверкинского обоза, похожие на банду грязных бродяг, радостно закивали и принялись дружно чадить самосадом, словно стремясь накуриться на всю оставшуюся жизнь.

– Ясно, трофейщики, – кивнул Решетов. – Предупреждаю, лишнего нет.

– Не жадься, Никита, – укорил Зотов. – Снаряжения на батальон взяли, куда тебе столько, солить? Человек не для себя старается, для отряда.

– Истинно так! – обрадовался Аверкин. – Мне для себя и даром не надо! Я водички попил, сухарик погрыз немножко – и сыт! О людях пекусь. Идемте хозяйство смотреть?

– Экий ты прыткий, – окончательно расстроился Решетов.

– О, минометики. – Аверкин разглядел за избами задранные к небу стволы и засеменил короткими кривоватыми ножками.

– Минометов не дам, – уперся Решетов.

– На основании? – опешил Аверкин.

– Никаких пулеметов, орудий и минометов.

– На себе потащишь? – поддел Зотов.

– Мы никуда не идем.

– Не понял.

– Будем оборонять деревню, – огрызнулся Решетов.

– Сумасшедший, – ахнула Анька.

– С ума сбрендил? – Зотов понял, что за суетой так и не удосужился вызнать дальнейшие планы. Грешным делом, думал, операция не затянется: разгром гарнизона – и скоренько в лес. Ага, раскатал губу…

– Будем оборонять деревню, – упорно повторил Решетов. – Каминский скоро узнает о нашей милой проделке, о предательстве Попова и остальных. Ладно мужики, уйдут с нами в лес, вопросов нет, а бабы с детьми? Локотские живодеры пощады не знают, дома сожгут, людей в расход, строго по линии антипартизанской борьбы. Теперь мы за них отвечаем, понимаешь? Кашу заварили, надо расхлебывать.

– Самоубийство, – возразил Зотов. – Захватить и удерживать деревню рядом с Локтем – это как дергать медведя-шатуна за усы. Вроде весело, а потом ходишь без рук, культяпками машешь. Если вообще ходишь.

– Продержимся, сколько сможем, – отрезал Решетов. – Сил и средств достаточно для маленькой победоносной войны. Другого выхода нет. Людей нельзя Каминскому отдавать.

– Согласен, – признал Зотов. Другого выхода не было. Если уйти сейчас, Каминский отыграется на гражданских.

– Ну вы даете! – всплеснул руками Аверкин. – Я зря перся, да? Какая оборона? Вас тут как тараканов прихлопнут!

– А мы тараканы не простые, зубастые. – Решетов погладил ствол миномета. – С этими красавцами сам черт мне не брат. Вы локотское отребье видели? Нет. А я навидался. Не бойцы они, мародеры и трусы. Против нас не выстоят.

– Ты такой уверенный, пока немцы не подтянулись, – усмехнулась Ерохина.

– Немцев не будет, гарантия.

– Откуда знаешь? – изумился Зотов.

– Птичка чирикнула. Немцев поблизости нет – это раз. Тут территория Каминского – это два. Стучать немцам он не станет. Какой из него на хрен хозяин, если на его земле партизаны ведут себя как дома?

– А «Фогельзанг»?

– А может, никакого «Фогельзанга» и нет? Слухи, сказочки для доверчивых. Немцы летнее наступление готовят, какое им дело до партизан? Мы им как блохи на сторожевом кобеле.

– Резонно.

– Ну, а я чего говорю? Посидим пару дней, подождем, пока партизанские семьи эвакуируются, сунем Каминскому по зубам, пусть говном подавится, и спокойно уйдем. Расклад удачный, к гадалке не ходи.

Малыгин, угрюмой глыбой нависающий за спиной Решетова, вдруг заухал по-обезьяньи, видимо, изображая радостный смех.

– Ты чего, Федя? – удивился капитан.

– Историю одну вспомнил, про гадалку, – осклабился Малыгин.

– Забавную?

– Еще как.

– Дай угадаю. Ведьма нагадала, Звезду Героя получишь за оборону Тарасовки?

– Если бы. – Малыгин перестал хрюкать. – Случай был. Я в Гражданскую в четырнадцатой армии служил, так по зиме Одессу мы брали. Холодища – жуть, даром юг, ночью цигарки к зубам примерзали, море крошкой ледяною забилось. Моя рота в передовых. Ворвались в город, завязали бои, беляков в порту великие тыщи, грузились на корабли, так и утекли почти все, сукины дети. Их там до чертиков было – офицерье, буржуи, кадетики, дамочки в кринолинах с махонькими собачками, сплошной контрреволюционный актив. Мы на Николаевском бульваре пулеметы развернули и давай порт поливать, народу тьма, хер промахнешься. Там паника: мечутся, прячутся, некоторые в воду сигают, лишь бы к нам не попасть. Позиция у нас отличная, а поддержки ноль, наши только к окраинам подошли. Беляки-юнкеришки в контратаку пошли, пришлось нам с бульвара срочно валить. Дрались они сильно, того не отнять. Дважды в штыковую ходили. Пока мы перегруппировывались, контрики погрузились на пароходы и ту-ту, отбыли в солнечную Турцию. Те, кто не успел, двинули в сторону Румынии, их потом севернее Овидиополя к Днестру прижали и посекли. Короче – Одесса-мама наша. Кругом бардак и неразбериха, народ на радостях вскрыл винные погреба, потеха пошла. И привязалась к нам цыганка одна, карга старая, воняла жутко, все цыгане воняют, не моются, что ли? Табор ихний у Хаджибейского лимана артиллерия разметала, то ли наша, то ли белячья, хер разберешь. Только кибитки летели. Ну она умишком и тронулась, шлялась по городу с мертвым грудничком на руках, скулила – «дай погадаю, дай погадаю». Прилепилась, как муха. Взводный наш, Мишка Канунников, выдумал хохму. Он уже сильно поддатый был, взял топор и на пристань мотнулся, глядим, вертается – морда довольная и тащит вроде охапочку дров. Подошел, батюшки-светы, нарубил остолоп этот десяток рук с мертвяков и цыганке вывалил. «Гадай, – говорит, – лахудра». А руки страшные, синие, скрюченные. Она отпиралась вначале, а потом ничего, бойко так затрещала, кому любовь и выгодную женитьбу, кому повышенье по службе, кому печали великие. Смеху было, животики надорвать. У Мишки вино носом пошло… – Малыгин осекся, веселая история благодарных слушателей не обрела. – Ну да, согласен, сейчас уже не так и смешно.

– Вообще не смешно, – обронил Решетов.

– Гадость какая, – вспыхнула Аня.

Зотов хмыкнул и сказал:

– Если после войны детей заведу, ты, пожалуйста, от них подальше держись со своими рассказами.

– Вы чего? – сконфузился Федор. – Я хотел обстановочку разрядить.

– Спасибо, не получилось. – Зотов повернулся к Решетову. – Ладно, уболтал – обороняем деревню. Не скажу, чтобы мне это нравилось, но про кашу ты верно подметил, придется хлебать. А излишки надо отдать, жадность – отвратное качество. Все лишнее передать Аверкину, оставив необходимый минимум продовольствия, боеприпасов и тяжелого вооружения, в расчете ведения боевых действий на три-четыре дня. В любом случае, чую, отступать будем в спешке.

– Ой, дураки. – Анька скорчила рожицу. – Как есть дураки. Обороняльщики выискались. Ладно, дело ваше, а я пойду по деревне гулять.

Она гордо задрала курносенький нос и упругой, легкой походкой направилась в сторону ближних домов.

– Бабу не спросили, – сокрушенно вздохнул Решетов и кивнул Аверкину: – Пошли, кровопийца, обдерешь меня как липку.

– Мне много не надо! – залучился начищенным самоваром Аркаша, беря капитана за локоть. Они пошли в глубь деревни, предстоял банальнейший, мелочный торг, шантаж и угрозы. Зотова с собой не взяли, на том и спасибо.

– Принесла нечистая, – сплюнул стоявший рядышком Шестаков. – Это не интендант, а холера приставучая, натурный капиталист.

– Ты слишком строг, Степан. Человек просто работает.

– Ага, знаю я, как он работает, насмотрелся.

– Методы, противоречащие революционной законности?

– Ты эти словечки свои заумные брось, – огорчился Степан. – Жуть этого не люблю. К нам в семнадцатом хлюст один из райцентра приехал, тож непонятно балакал, образованьем давил: «имперьялизм», «мировая революция», «Карла Маркса», «пролетарьят». Мужики послушали малясь, с повозки стащили да надавали по чем попало. Враз про умности позабыл, верещал на самом простецком наречии, стал ближе к народу, значится.

– И меня будешь бить?

– Тебя? Тебя нет, ты из начальников, может, самого Ленина видел. Бить не буду, но обижусь крепко. Я обидчивый, так и знай.

– Учту, – совершенно серьезно кивнул Зотов. – Так чего там с капиталистом?

– А капиталист он и есть! – доверительно сообщил Шестаков. – Эксплутатор. Крохобор и гад мироедский, а еще и психованный. Весь такой мягкий и добренький, а как кус пожирнее увидит, аж наизнанку выворачивается. Я по первости на продзаготовке служил, винтовочку мне Марков не доверял, ты грехи мои знаешь. Это я попозжа в геройские партизаны-то выбился. А зимой по хозяйству батрачил: воду таскал, дрова колол, баб кухонных тискал. Как щас помню, в декабре Решетов со своей бандой к нам прибился, а опосля Нового года и Аркаша пришел: он тогда не такой поросью был, по лесам, видать, намотался, ослаб. Я его в бане мыл, он шайку в руках удержать не мог и с копыт падал от малого ветру, кожа бабьим передником на брюхе обвисла. Благодарил Аркаша меня, слова ласковые говорил, лучшим другом прозвал, а как на должность вскочил, пришел нашей дружбе конец. Командовать стал, помыкать, Шестаков туда, Шестаков сюда, где Шестаков, ядрен корень. Я уж прятаться от него стал, че я, собака ему? Прислужек у нас в семнадцатом году извели, спасибо товарищу Ильичу. А время голодное было, крестьянин еще не определился, с кем ему по пути. Жили в лесу Христа ради, кто что подаст, стол дивно богатый. С утра мороженая картоха, в обед мороженая картоха, вечером она же, проклятая, только чаю залейся… из картошных очистков. От того чаю в брюхе урчало красиво, словно в городских филармониях побывал.

– А Аверкин продовольственную проблему решил, – догадался Зотов.

– Решил. Начали мы по деревенькам лесным наезжать, Аркаша кобелем вислоухим попрыгивал, агитировал мужиков. Ласково, уговорами. Ласку-то кто не любит? Гитлер, падлюка, и тот, верно, жмурится, кады его гладят. Аркаша, значится, ласково разговаривает, а мы по заду стоим с винтовками, намекаем. Мужики сразу сговорчивей стали. Появилось у нас и мясо, и молочко, и сметанка, и сало. И все подобру, с лаской и уважением. А в Угорье вышла промашка. Мужички местные заартачились, ну ни в какую. Дескать, ежели будем партизанов кормить, немцы нас без разбору в могилки уложат. Вот тогда Аркаша и психанул. Я прям видел, как он закипает. Вродь только улыбался, а тут раз, гляделки как у быка нехолощеного налились и щека мелко дергаться стала. Сцапал ближнего мужика за грудки и давай рукояткой нагана по морде хлестать. Орал матерно, аж слюни летели, убить обещался, еле мы его оттащили. Втроем скручивали, сильный, как бес. Форменный псих.

– У каждого свои недостатки.

– Оно так, – согласился Шестаков. – Мужик тот побитый едва Богу душу не отдал, а остальные смирились, сразу и свинка лишняя отыскалась, и пшенички двадцать пудов, и самогонки проклятой, для отравы православной души. А Аркашу я с той поры стороной обхожу.

– Тебя послушать, ты один лучше всех.

– А нет? – хитро прищурился Шестаков.

Зотов страдальчески закатил глаза.

– То-то и оно, – подмигнул Шестаков. – Ты меня держись, главнокомандующий, со мною не пропадешь. А то шлендают тут всякие завхозы и бабы…

– И Ерохину опасаться прикажешь? – удивился Зотов.

– Ее-то в первую очередь, все беды на белом свете от баб. Вот чего пришла-то она?

– Обоз привела.

– Ага, привела, – скривился Степан. – Хер там бывал. Откудова ей лесные пути-дороженьки знать? Она ведь не отсюда, я говорил. Это тебе не в разведку под видом девки деревенской по гарнизонам мотать. Гарнизоны оне дорогами связаны, разве слепой не найдет. А тут чаща. В обозе у Аркаши местные мужики, один знакомец мой, Мирошка Котлов, чего стоит. Дурак дураком, пока на империалистической и Гражданской сражался, ему жена каким-то макаром двух сынов родила. Ничего, воспитал. Зато лес знает, на охоте сызмальства. А Анька по какому-то своему делу пришла.

Остаток дня Зотов провел, бесцельно болтаясь по притихшей деревне. Партизаны готовились к обороне, обживая полицейские окопы и доты, таскали боеприпасы, определяли сектора огня. К вечеру небо затянули низкие тучи, начал накрапывать противный, по-осеннему нудненький дождь. Пришлось укрыться в ставшем родным кабинете директора. Шестаков, мотнувшись по Тарасовке, припер котелок вареной картошки и свежего, только из печки хлеба, с хрустящей корочкой и нутром, на разломе исходящим горячим, ароматным парком. На примусе уютно заурчал чайник. Только вскрыли пару банок немецкой тушенки, как на запах приперлись Решетов, Аверкин, Малыгин, Карпин и еще пара мужиков из решетовской команды. На столе появилась бутылка, затем вторая и третья. Табачный дым затейливо вился под потолком и плотным маревом густел вокруг керосиновой лампы. Необычайно веселый, перевозбужденный Решетов учил пить по-партизански: две части спирта на одну часть воды, зажевывая зелененькой еловой лапкой. Пили за победу, за дружбу, за всех, кто не вернулся из боя. Откуда-то появилась расстроенная гитара, у Решетова оказался красивый, сильный голос. Гитарные переборы плыли школьными коридорами, текли через распахнутое настежь окно. Зотов захмелел быстро, сказалась усталость. К полуночи лыка уже не вязал и уснул, свернувшись калачиком на диване.

Проснулся почему-то на полу, от того, что кто-то бесцеремонный и злой запнулся о голову. Неестественно подогнутая левая рука омертвела, затылок будто бы набили сырыми опилками, приподняться оказалось невозможно, во рту всю ночь веселились помойные кошки. Занавески шумно отдернулись, пыхнув облаками мелкой въедливой пыли, и Зотов закрыл глаза, прячась от света с поспешностью гоголевской нечисти.

– Оклемался? – послышался голос Решетова. – Вставай давай, времени седьмой час. Сука, да где она!

– Ты чего? – Зотов поднялся и сел, каждое движение вызывало зудящую боль. На диване спали два партизана из решетовских. Еще чьи-то ноги торчали из-под стола.

– Кобуру с ремнем потерял, – огрызнулся капитан. – Помню, на стул положил, а сейчас нет. Если взял кто – башку оторву. Ну что за народ! Прут все, что не приколочено! Сволочи! – Голос осекся. – Ну чего ты орешь? Вот же она!

– Нашел?

– В угол запинали, негодники. – Решетов победно затряс кобурой. – А я уж хотел карательную операцию проводить. Ты сам как, живой?

– Живой. – Зотов с трудом взгромоздился на дрожащие ноги.

Человек, отдыхающий под столом, зашевелился, и на мир воззрились исполненные мукой красные глаза лейтенанта Карпина.

– Доброе утречко! – В дверь просочился свежий как огурчик Шестаков, с кувшином в одной руке и котелком в другой. – Дохтура вызывали? Я пришел! На, пей. – Он сунул Зотову кувшин.

В нос ударил острый и пряный рассольный дух. Зотов приложился к нектару. Рассол был ледяным и бодрящим, к зубам прилипли капустные нитки. Настоящая благодать.

– Давай завязывай, ты не один тут, живоглот. – Решетов вырвал кувшин и забулькал. Карпин страдальчески тянул руки из-под стола. Получил долю и скрылся в тени. Дальнейшее звуком напомнило старую кобылу на водопое.

– Горяченького похлебайте. – Шестаков снял крышку с котелка. Запахло мясным. – Горяченькое пользительно шибко при вашем недуге.

В котелке плавала сладко парящая разваренная крольчатина. Бульон был заправлен луком, морковью, чесноком и сушеным укропчиком. Израненные вином собрались в хмурый кружок и наперебой заработали деревянными ложками, дуя на варево и приохивая, обжигая губы и пальцы. Решетов вытряхнул из кружек и стаканов окурки, налил водки. Противная слабость из тела ушла, в голове приятственно зашумело.

– Фух. – Решетов отодвинулся и погладил живот. – Шестаков, тебе благодарность от лица командования. Святейший ты человек.

– Да я чего, я завсегда, – смущенно улыбнулся Шестаков и медленно выпил свою порцию, по-эстетски отставив мизинец.

– Как обстановка? – дохнул перегаром Зотов, наваливаясь на стол.

– Тишина, – доложил Степан. – Происшествиев и правокациев ночью не наблюдалось.

– А где Федя? – Решетов огляделся в поисках Малыгина.

– Не видел.

– Помню последнее, он посты пошел проверять, – наморщил лоб Решетов.

– А я не помню, – признался Зотов, силясь зацепиться хоть за какое-нибудь воспоминание в вечернем угаре.

– Ты в это время уже отрубился. Слабак.

– Отсыпается? – предположил Зотов, пропустив подначку мимо ушей.

– Не, этому борову надо ведро, чтобы упиться. Я было, как познакомились, пытался угнаться, да бросил. Гиблое дело, никакого здоровья не хватит. Где его носит, чертяку?

– К бабенке какой завалился, – усмехнулся Карпин и тут же загрустил. – Я и сам хотел, а вы – давай еще по одной да еще по одной, че, не мужик? Гады.

– Прямо тебя силком заставляли, – фыркнул Зотов.

– С бабенкою вариант, – оживился Решетов. – Это он может, известный дамский угодник, ни разу не видел, чтобы Федечке какая кралечка отказала. Человек огромного обаяния! Стоп. А Аркаша-кровопийца где?

– Туточки он. – Шестаков паскудно заухмылялся и поманил за собой в коридор. За дверью, под лестницей второго этажа, в обнимку со шваброй сладенько посапывал Аверкин, зябко подогнув ноги и подложив под голову кулачок, напоминая румяного, толстощекого пятиклассника. В одних кальсонах и скатанной на грудь застиранной майке. Одежды рядом не было. Только составленные кантик к кантику сапоги.

– Как херувимчик, жалко будить. – Решетов легонько пихнул Аркашу в пухлый задок. – Подъем!

Аверкин утробно замычал, отлягнул пяткой и попытался натянуть на себя в качестве одеяла грязную половую тряпку.

Зотов набрал воздуха в горло и заорал:

– Караул! Склад горит! Имущество расхищают!

– Кто посмел? – пьяно взревел Аверкин, резво сел, обвел всех мутным взглядом и с облегчением выдохнул. – А, это вы? Шуточки шутите? Жестоко. – И сделал попытку вновь опрокинуться на пол.

– Похмеляться будешь, Аркаша? – тоном демона-искусителя проворковал Зотов.

– А есть? – заинтересовался Аверкин.

– В кабинете, на столе, торопись, пока официант не убрал.

– А где одежка моя?

– Никит, ты не видел?

– Ты где раздевался, негодник? – усмехнулся Решетов.

– Не знаю, – огрызнулся Аверкин, недоуменно хлопая ресницами. – Вроде одетым ложился.

Он перевернулся на карачки и зашарил под лестницей.

В глубине школы хлопнула дверь, по коридорам гулким перестуком разнесся топот, из-за поворота вылетел возбужденный партизан с белой повязкой на шее и смутился, увидев разом столько начальства.

– Ну чего, Пиленко? – спросил Решетов.

– Там это, товарищ командир, там Малыгин. – Партизан неопределенно махнул за спину.

– Чего, Малыгин?

– Сами поглядите, – нахмурился Пиленко.

– Толком можешь сказать?

– Вам самому надо, – ослом уперся партизан.

– А чтоб тебя, конспиратор. Веди.

Пиленко повернулся и поспешил на улицу. Угрюмо застывшую толпу Зотов увидел издалека. В сердце кольнуло. С дюжину местных и партизан стояли у крайней избы, густо обросшей одичавшей малиной и кустами терновника.

Решетов ускорил шаг, ледоколом протаранил зевак и замер, как вкопанный. Предчувствие Зотова не обмануло. Рядом с тропой, у покосившегося, влажного от росных капель плетня, лежал Федор Малыгин, устремив в пустоту затянутые мертвенной пленкой глаза. Тело покоилось на боку, ноги согнуты в коленях, руки сложены у лица в молитвенном жесте. «Кающийся грешник», – пришла в голову глупая мысль. Земля вокруг коричневела от пролитой крови.

– Федор? – глухо позвал Решетов, опускаясь возле трупа на корточки. Тронул тело, потом оглянулся – лицо окаменело, застыло в хищной маске – и спросил: – Кто, кто это сделал?

Пиленко невольно отшатнулся и зачастил скороговоркой:

– Я… я не знаю, товарищ капитан. Хозяйка ополоски вылить пошла, а он тут. Бабка в панику, крик подняла, я как увидел, сразу до вас…

Зотов хотел гнать всех взашей, но только сокрушенно вздохнул. Истоптали, как табун, какие теперь следы…

– Я по одному вешать буду, – тихо и страшно сказал Решетов.

– Остынь, Никита, лучше помоги.

Федора с трудом перевалили на спину, тело только начало коченеть, распрямившиеся колени щелкнули мерзко и страшно. Лицо молочно-бледное, рот слегка приоткрыт. На груди и животе насохла кровавая корка, изодранная рубашка обвисла лохмотьями. Ножевые. Больше двух десятков. Зотову сразу вспомнилось убийство Николая Шустова. Малыгина били быстро и сильно, кромсая плоть. Странное чувство, еще несколько часов назад пил с этим человеком чуть не на брудершафт, а сейчас он уже мертв.

– Кто нашел? – спросил Зотов.

– Она. – Пиленко вытолкал сухонькую горбатую бабку.

– Горе какое. – Старуха заохала, схватив голову почерневшими, увитыми толстыми жилами ладонями. – Ой, соколики мои, страху я натерпелась.

– Не каждый день в огороде мертвеца находишь?

– Ась? – Бабка оттопырила кривыми пальцами ухо.

– Я говорю, утро сегодня погожее! – повысил голос Зотов. – Давай рассказывай, как тело нашла!

– Не я нашла, соколик, не я, сыночек мой – Митенька. – Бабка ухватила за руку высоченного тощего парня с косыми глазами и лошадиным лицом.

– Му-уы-ы, – подтвердил Митенька и конвульсивно затряс головой, скаля большие редкие зубы.

– Немой? – Зотов заранее смирился с потерей свидетеля.

– Чего? – Бабка чуть не оторвала себе ухо.

– Говорю, не из болтливых твой Митюшка! Немой?

– Да, батюшка, истинно так! Он у меня ладненький уродился: пузатенькой, ножки крендельком, глазок вострый. Шустрой, спасу нет, ох и радовались мы со стариком-покойничком, Петром Макарычем. – Бабка стремительно перескочила на другую тему. – Ой, любовь у нас крепкая была с Петром Макарычем, очень я его уважала, а он меня ни в жисти не заби…

– Уймись ты с любовью своей, одуванчик божий! – заорал Решетов. – У меня друга убили, а ты про Петра Макарыча твердишь!

– Петр Макарыч, – истово закивала бабка. – Красивый был у меня Петя, высокай…

– Тьфу. – Решетов сплюнул в сердцах.

– Ы-ы-ы, уру, уэр, – завел шарманку Митюша, показывая на труп. – Уэр он, уэр.

– Умер? – уточнил Зотов. – Ну спасибо, экий ты башковитый, сам бы я ни в жизни не догадался! Ты кого рядом с ним видел?

Митя отрицательно затряс головой, все ж разумея по-человечески.

– Ы-ы-ы, икаво. Уэр.

– Уэр, уэр. – Зотов повернулся к Решетову. – Никто ничего, конечно, не видел. Федора зарезали после полуночи, аккурат когда посты пошел проверять.

– Как свинью, – нахмурился капитан. – Такого парня пришили, суки. Мы с ним с сорокового служили, финскую прошли, от границы отступали, последнюю корку делили напополам. У него семья в Киеве. После войны в гости звал. Эх…

– Уэр, у-у-у. – Митька, хныча, размазал по роже слезы и зеленые сопли.

– Враги у Федора были?

– Точно нет, – без раздумий ответил Решетов. – Да если и были, кто мог Малыгина ножиком запороть? Федя подковы играючи гнул, человек силы неимоверной. Он при мне трех финнов в три удара убил. Саперной лопаткой орудовал – залюбуешься.

Зотов смотрел на изувеченный труп. Что-то не вязалось. Предположим, вчера, при фильтрации, упустили врага. По логике он должен затаиться и сбежать при первом удобном случае. Но нет, ночью он убивает Малыгина, с крайней жестокостью. Ладно бы в спину пальнул или из темноты обухом по голове вдарил. Убийца выбрал нож, причем кромсал так, что встал вопрос о старых обидах и счетах. Враг рисковал трижды: выбрав звероподобного Малыгина в качестве цели, глумившись над убитым, а в конце потратив время на придание телу загадочной позы. Зачем? Для отвода глаз?

– Это ублюдки из школы. – Губы Решетова сжались в полоску. – Не знаю как, но ночью они выбрались из подвала.

– Ты с выводами не торопись. – Зотов присел к телу и кончиками пальцев отодрал слипшуюся в крови гимнастерку. Вдоль позвоночника побежали мурашки. На могучей, густо поросшей кучерявыми волосами груди Малыгина красовались вырезанные латинские цифры девять и шесть. Параллель с убийством Шустова вышла прямая.

– Это что? – тупо спросил Решетов.

– Цифры, как у Коли Шустова.

– Хочешь сказать…

– Ничего не хочу, – оборвал капитана Зотов. Слишком много ушей.

– Пиленко! – позвал Решетов.

– Тут.

– Убери Федора. Группу к школе. Быстро.

– Что задумал? – спросил Зотов.

– Сейчас узнаешь.

За руку схватила глуховатая бабка.

– Милок, ты послухай. Митяйка мой яво нашел. Он у меня смекалистый, даром речи лишенный. Речь-то не главное, он, чай, не агитьщик. Яму шесть годиков было, я в поле картоху полола, а ить дожжик зачался. Я Митяйку под дубом оставила, а в дуб молния жахнула. Митяйка умишком и тронулся. Я далече была, прибегла, а он колодой лежит, попалило яму спину и плечи. Ох, горюшко мое, горе. Еле выходила – молоком козьим поила, настоями травяными. Побежал мой Митяюшка, на ножки встал, надежа моя. Одна у нас радость с Петром Макарычем была…

– Понял я, бабушка, понял. – Зотов вырвался из старухиной хватки. Решетов успел скрыться из виду.

– Ы-ы-ы, ау-у, кыаг, ама! – Митяй обнял мать длинными худыми руками и ткнулся ей в грудь непропорционально большой головой.

– Сейчас Решетов дел натворит, – сообщил, чему-то улыбаясь, Шестаков.

– А ты что думаешь?

– Об чем?

– Не прикидывайся. О Малыгине.

– А чего думать? Упокой Господь душу раба божьего Федора. Нынче он, завтра мы.

– Фатализмом балуешься?

– Че?

– Слепой верой в судьбу.

– А-а-а. А чего? Все под Богом ходим. Я вот думаю – хорошо Федю убили, а могли и меня, я тож ночью по деревне шатался. Ты сам пьяный валялся, режь – не хочу. Вот тебе и фитализм.

– Меня не могли, – возразил Зотов, по спине пробежал подленький холодок. – В школе народу полно, часовые на входе, все на виду.

– Оно так. Но все ж фитализм, он штука такая – заковыристая. У меня на лесоповале случай был один: у соседей вага скользнула, сосна рухнула, напарника всмятку, а я в вершке стоял, живой – невредимый, ну разве портки намочил да рожу сучьем оцарапило. Кому повешену быть, тот не утонет.

– Убийство тут каким боком?

– А никаким. Ночью вон старуха Яковлева померла.

– Да ладно? – опешил Зотов.

– Сынов, как собака, раскапывала – хотела на погост оттащить, ну и надорвалась. Хрен кто поплачет об ей.

– Жалко старуху.

– Жалко, – подтвердил Шестаков.

– Ерохину видел? – спросил Зотов, оглядываясь по сторонам.

– Че я, пастух ейный? – неожиданно оскорбился Степан.

– Ну мало ли.

У школы бегали люди. Стоявший навытяжку перед Решетовым партизан сдавленно мямлил:

– Никак нет, товарищ капитан, не выходили они. Лаз из подвала один.

– Тогда как полицаи вышли и зарезали Федора?

– Я без понятия. Мимо нас мыша не проскочила.

– Мыша не проскочила, – передразнил Решетов. – Давай бегом, наизнанку вывернись – тащи бензина литров сто, керосина по дворам поищи. Я спалю на хер этот клоповник!

– Ты все обдумал, Никит? – спросил Зотов.

– А чего думать? Надо было вчера сучар запалить.

– Школу сожжешь? Пересуды пойдут.

– У Федора дети остались. Школу после войны снова отстроим, я, сука, лично раствор буду месить. Кирпич – не люди.

Зотов отступился. Решетов порет горячку, на факты ему наплевать, если задумал чего, уже не отступится, упрямый как черт. А кабинет у директора уютненький был…

Подошел растерянный, еще не отошедший после вчерашнего Аверкин, наряженный в брюки с протертыми коленками и косо пошитый пиджак. С ходу заохал.

– Слышал про Федора, ужас какой! Истинно, человек человеку волк! – И пожаловался: – А меня обокрали, Виктор Палыч, конфуз, да и только. Пока спал, свистнули френч и штаны. Галифешки-то, тьфу, бросовые, у меня таких сотня, а вот френчик знатный, чистая шерсть, подкладочка шелковая, мягкая, как дыхание мамочкино. Обидно. Пришлось рванину надеть. Где это видано, Виктор Палыч?

– Часовых спрашивали?

– Спрашивал, а толку? Ничего не видели, сукины дети, а глазки прячут хитрющие. Часовые и сперли! Знаю я эту породу. – Аверкин погрозил кому-то пальцем. – Надо же до такого додуматься! Неделю не проносил! Подкладочка – шелковая! Ворье! Это Решетов подговорил, я-то знаю!

– Соваться к нему за компенсацией не советую.

– И не собирался. – Аверкин утих. – Уезжаю в отряд, Виктор Палыч. Подводы загружены, махнем через лес, напрямик, к вечеру дома. И вам советую. Может, со мной?

– Я задержусь. Интересно посмотреть, чем все кончится.

– Воля ваша, за вещичками только присматривайте. Пойду собираться, спасибо этому дому. – Аверкин тяжело вздохнул и засеменил прочь.

Партизаны прикатили ржавую, утробно булькающую бочку.

– Бензина литров пятьдесят! – отчитался Пиленко, гулко хлопнув по мятому боку. Бочка отозвалась протяжным баском. – Керосину по дворам собрали еще литров десять.

– Мало, – поморщился Решетов, с видом инквизитора глядя на школу. – Тащите солому и сено.

– Какое сено, товарищ командир? – опешил боец. – Май месяц.

– Не умничай у меня! Сказал сено, значит, сено! Бегом! – Решетов потихонечку впадал в веселое, деятельное безумие. Повернулся к Зотову и объяснил, нервно потирая ладони: – Полы обложим, горючкой польем и запалим. Доски сухие, вся деревня согреется. Аркаша куда убежал?

– Уходит в отряд.

– А-а, ну пусть проваливает, впечатлительным интендантам тут места нет. Спички есть?

Ответить Зотов не успел. По Тарасовке пронесся дробный стук копыт. В начале улицы показались всадники, числом около двух десятков. Странно, как они прошли сквозь посты? Кудахча, брызгали куры, топорща куцые крылья и теряя перо. Следом, задорно вопя и круша полынь прутьями, бежали мальчишки. Ни хрена себе эскадрон.

Пахнуло острым духом конского пота. Передовой всадник осадил скакуна перед школой, попытался лихо спрыгнуть, запутался в стремени и задергал ногой, наливаясь в щеках спелым помидором. По виду сущий командир – в офицерской полевой форме, фуражке со звездой, с портупеей и планшеткой на поясе. Высокий, сутуловатый, заплывший жирком, с длинными, сильными ручищами и покатой спиной. Квадратный волевой подбородок, выбритый начисто, отливал синевой, Зотову стало стыдно за свою трехдневную неряшливую щетину.

Решетов нервно задергал щекой. Как пить дать узнал офицера. Зотов хотел спросить у Шестакова, но, повернувшись, Степана не обнаружил. Смылся куда-то, подлец.

Всадники рассыпались полукольцом, зорко посматривая по сторонам. Агрессии не проявляли, впрочем, держали оружие наготове. Вихрастый парень закинул карабин за спину, спешился и бросился помогать командиру.

Краснорожий выпутался из стремени, швырнул поводья вихрастому и пошел прямо на Решетова, печатая шаг. Так ходят гражданские, неожиданно оказавшиеся на воинской службе. Строевой шаг и отдание чести – святое для подобной публики. Можно еще, к месту и не к месту, цитировать на память устав – это высший пилотаж и признак того, что человек далек от армии, как союзники от открытия второго фронта.

– Кто Решетов? – неожиданно визгливым для такой комплекции голосом полоснул верховой.

– Ну я, – с вызовом ответил Никита.

– Не «ну я», а «я, товарищ второй секретарь райкома партии»!

«Ого, какие люди», – удивился Зотов.

– Ну я, товарищ второй секретарь. – Решетов слегка побледнел, не привыкший окунаться в дерьмо перед своими людьми.

– Я Фролов Михаил Григорьевич. Слышал небось?

– Ну слышал.

– «Ну слышал», – передразнил Фролов. – Распоясались тут, где дисциплина, капитан? Вчера хотел примчаться, шеи намылить, да не успел, дел выше крыши.

– Деловой ты, – вальяжно отозвался Решетов.

– Ты как разговариваешь? – закипел секретарь.

– Слушай, друг, не ори, голова болит, – вклинился Зотов в разговор, оттирая Решетова собой.

– А ты кто такой?

– Зотов, представитель Центра в окрестных селах и деревнях.

– Пф! – Секретарь временно потерял дар речи. – Ничего себе! В Штабе партизанских отрядов с ног сбились, вас разыскивая! Я вчера в «За Родину» сунулся, хотел познакомиться, Марков сказал, не знает ничего, он, мол, вам не хозяин. А оно вон, значит, как!

– А мы тут, видите ли, советскую власть восстанавливаем. – Зотов неопределенно повел плечом.

– Ни в какие ворота! – Фролов притопнул каблуком. – Вы отдаете отчет своим действиям? Ладно он. – Секретарь кивнул на Решетова. – Конченый человек, но вы-то куда?

– А что я? – прикинулся дурачком Зотов.

– Впутались в авантюру, наломали дров, запороли операцию, которую мы три месяца готовили, крупинка к крупинке! Кто дал приказ на захват Тарасовки и Шемякино?

– Он, – наябедничал Зотов, кося глазом на Решетова.

– Ага, я, – не стал отпираться Никита.

– Ты у меня под трибунал загремишь, – пообещал Фролов и рубанул ладонью по горлу. – Вот тут уже со своими фокусами. Развел самодеятельность! Мы Тарасовку как последний козырь берегли, по плану гарнизон должен был поднять восстание, когда каратели выдвинутся на Кокоревку, а теперь что?

– Я же не знал! – развел руками Никита.

– Какого хера лезешь тогда? Бардак и махновщина! Я это прекращу!

– Че кричать-то? Дело сделано. Хочешь – прощения попрошу.

– Тебя судить будут.

– Это за что?

– Ясно, пустой разговор. Ссы в глаза – божья роса. Ничего, управа найдется. А вы, товарищ Зотов, некрасиво себя повели. Доложу в Центр, чем вы тут занимаетесь.

– Пожалуйста, ваше право, – пожал плечами Зотов, волком посматривая на Решетова. Вот удружил так удружил. «Отобьем деревеньку, по ордену схватим, комар носу не подточит…» Ну-ну. Прохиндей. За такое в военное время могут и профилактический расстрел прописать.

– Думаете, пугаю?

– Совсем нет. Вину признаю. Готов понести наказание. – Зотов исподтишка погрозил Никите кулаком.

– Это я его втравил, – хмуро сказал Решетов.

– Без разницы. Хорошо устроились: круговая порука, самоуправство и анархизм. Мне заняться больше нечем, как за вами дерьмо убирать? Ты командир партизанского боевого соединения, Решетов, а не разбойничьей шайки.

– Я же извинился.

– Мы с тобой после поговорим, в другом месте и при других обстоятельствах. Там с тебя спесь обобьют.

– Не пугай, пуганый.

– Все вы смелые до поры. Приказываю деревню оставить. Собирайте шмотки и выметайтесь.

– Ты мне не указчик.

– Решетов.

– Ну.

– Это приказ.

– Много вас, приказчиков, на мою голову.

– Товарищи, давайте наконец успокоимся. – Зотов предусмотрительно влез в разговор. – Я вас отлично понимаю, Михаил Григорьевич, мы допустили ошибку, ответственность разделим напополам. Сейчас о другом нужно думать – об эвакуации семей партизан.

– А вчера вы чем занимались?

– Да всяким… – растерялся Зотов. Резонный вопрос. Вчерашний день в этом плане потерян.

– Пили? – Секретарь шумно потянул носом воздух.

– Немного.

– Вы за это поплатитесь. Оба. Я так не оставлю. Страна воюет, а вы? Эх… Партизанские семьи заберу в Кокоревку, там поглядим. Люди готовы к эвакуации?

– Еще как! – бодро соврал Решетов.

– Выходим через двадцать минут. – Фролов бросил взгляд на часы. – Вы двое – со мной. Добром не захотите, будете арестованы.

– Арестовывалка не выросла, – напрягся Решетов и скользнул рукой к кобуре.

Лицо секретаря окаменело, только нижняя челюсть двигалась туда и сюда.

– Хватит, Никита, – отрезал Зотов и обернулся на шум.

По улице несся, придерживая кепку, боец с винтовкой. Подбежал и остановился, не зная, кому докладывать. Собрался и выдохнул:

– Тов… товарищ капитан, я от товарища Саватеева. У нас там… у нас там противник!

– Ну наконец-то! – обрадовался Решетов и заорал на всю Тарасовку: – Боевая тревога! Отряд, в ружье!

Зотов влился в общее движение. Вот те раз, каминцы себя долго ждать не заставили. Очень вовремя, спасибо.

Фролов, так и не успевший никого арестовать, зычно командовал. Партизаны из его группы спешивались и уводили коней. Решетов переговорил с Пиленко, и тот опрометью кинулся в обратную сторону.

– Извини, – сверкнул белозубой улыбкой Решетов. – На том свете сочтемся.

– Да пошел ты, – беззлобно отозвался Зотов. – Аньку не видел? С утра нигде нет.

– Вот разве до нее мне сейчас? – отмахнулся Решетов.

Они выскочили на южную околицу. Под каблуком поехал рыхлый бруствер окопа. Саватеев был на НП, встретил сдержанно. Указал в сторону леса и сказал, обращаясь исключительно к Решетову:

– Доброго утречка, товарищ командир. Вон туда гляньте, гости у нас.

Партизаны рассредоточились по траншеям, тут и там торчали любопытные головы. Зотов схватил протянутый бинокль.

– Ориентир – дорога на Холмечь.

Зотов повел взглядом вдоль проселка, жмущегося к деревьям, и там, где желтушная полоска колеи терялась в лесу, увидел плохо различимые фигурки людей. Дистанция около километра.

– Точно противник? – спросил он.

– А кому быть? – с чувством собственного превосходства отозвался Саватеев. – Вишь, менжуются? Наши бы бегом через поле ударились, знают, что в Тарасовке мы. Сарафанное радио самое верное. А эти высматривают. Разведка никак.

Фигурки на краю лесочка задергались и пришли в движение. На дорогу выползла телега, запряженная одной лошадью, и тихонько покатила к деревне. В кузове несколько человек, точнее не разобрать – далеко.

– Не, видал идиотов? – хохотнул Решетов. – Домой, к бабам под бок идут. Из минометов шугнем?

– Не надо, – упредил Зотов.

– Почему?

– Прибережем.

– Хах, будто они не знают, что мы в Тарасовке артиллерию взяли.

– Знают, конечно. Но вдруг минометы нам поврежденными достались или мы стрелять не умеем. Техника сложная. Грешно на разведку мины последние тратить.

– И то верно, – вынужденно согласился Решетов. По окопам тихо зашелестел приказ подпускать каминцев поближе.

Сытая лошадка побежала бодрей. Людей на телеге уже можно было пересчитать по головам. Включая возницу – семь человек. Зотов поморщился. Дети малые-неразумные, таких стрелять даже жалко, война второй год, а прут в открытую, через поле. Поленились лесом обойти и доразведать. Ни хрена не выучили. Теперь без обид…

Телега встала, словно боясь пересечь невидимую черту. Двое спрыгнули и заспорили между собой, жестикулируя и тыча в сторону деревни. Тарасовка с виду миролюбива и безмятежна, затаившиеся партизаны не проявляли себя. Перепалка закончилась победой глупости. Спорщики погрузились обратно, в настороженной, зыбкой тишине щелкнул кнут, и тут, прямо в лоб, басовито и раскатисто ударил «Максим». Очередь стеганула правее, вспорола целину и стремительно накрыла телегу. Там заорали, люди повалились навзничь, с флангов стремительно застрекотали пулеметы. Шьющий стук МГ-42 не спутать ни с чем. Раненая лошадь пронзительно завизжала, встала на дыбки, рванулась в сторону и опрокинулась вместе с телегой. Черными холмиками застыли тела. Зотов видел, как двое успели нырнуть за межу, преследуемые фонтанчиками взрытой земли. Пулеметы замолкли.

– Эй, слышите меня! Сдавайтесь, суки! Даю десять секунд! – срывая голос, заорал Решетов и подмигнул Зотову. – Лихо мы их?

– Красивая победа.

– Ну так. А как вам, товарищ второй секретарь?

– Уймись, Решетов, – поморщился Фролов и опустил автомат. – Как в тире сработали.

– Нихт шиссен! Вир гебен ауф! – донесся с поля напуганный голос. Поднялись два человека. Один кренился и держался за бок.

– Я один это слышал? – изумился Решетов, жестом отправляя группу бойцов.

Лошадь стонала и дергала задними ногами. Партизаны, рассыпавшись по полю, осторожно дошли до телеги. Ударили одиночные, добивая лошадь и тяжелораненых. Пленных обыскали и погнали в Тарасовку. Двое решетовцев задержались, чтобы собрать винтовки и стащить с убитых шинели и сапоги.

– Почему по-немецки? – заметно растерялся Фролов.

– Может, немцы? – логично предположил Зотов.

– Вота цацы какие. – Залихватски усатый партизан в прохудившемся ватнике ударами приклада спустил пленных в окоп. Выглядели они крайне жалко – грязные, оборванные, испуганные. Один постарше, заросший колючей щетиной, седой словно лунь, второй помоложе, лет восемнадцати, с расширенными, наполненными слезами глазенками, зажимающий рукой кровоточащую рану в левом боку.

– Нихт шиссен, нихт шиссен, – зачастил седой, давя угодливую улыбку. – Вир дойчен. Аллес клар.

– Я, я, дойчен зольдатен, – шипя от боли, закивал молодой.

– Охренеть! – Решетов хлопнул руками по бедрам. – Нет, Вить, че за дела?

– Немецкий у них рязанского разлива, – хмыкнул Зотов и по всегдашней избыточной доброте полез помогать. Под рубахой у раненого булькало и судорожно пульсировало пулевое отверстие. Зотов примерился и запустил в дырку палец.

– А-а-а, сука, – взвился пленный.

– Обучение русскому – быстро, надежно, с гарантией, – улыбнулся Зотов, извлек мерзостно чавкнувший палец и отвесил «немцу» леща. – К чему эта комедия, актеры крепостного театру?

– Это все он, он, – застонал молодой, тыча в седого. – Он меня подговорил!

– Самый умный, что ли? – Решетов пихнул седого ногой.

– Нихт шиссен, их бин дойчен, – судорожно затрясся седой, доигрывая по инерции роль.

– Я тебе щас башку прострелю, – пообещал Решетов.

– С Локтя мы, – заныл молодой. – Меня Ленькой звать, а этого Яшкой Седым. По нам как стрелять начали, Яшка и говорит: «Прикинемся немцами, немцев стрелять на месте не будут, а нас, каминцев, сразу в расход».

«Забавная животина», – подумал Зотов и заглянул Седому в глаза.

– Может, хватит ваньку валять?

– Я не валяю, – буркнул пленный. – Жить очень хочется.

– А кто не дает?

– Всяко бывает, – простодушно откликнулся Яшка. – Мозга со страху запуталась, вот я и счудил. Стрелять, значит, не будете?

– А надо? Кто такие?

– Разведка моторизированной истребительной роты Локотской волости.

– Моторизированной. – Решетов подавился смешком. – При телеге?

– Все не пешком.

– Ваша задача? – спросил Зотов.

– Доразведать Тарасову Гуту, – шмыгнул носом Яшка Седой. – Посмотреть, исть партизаны или сбежали.

– И истребить?

– Шо?

– Рота же истребительная, должны истреблять.

– А. Не, – гнилозубо и обезоруживающе улыбнулся Седой. – Я, к примеру, и с винтовки палить не умею. Повар при кухне.

– Все вы так говорите. Сколько вас? Только без фокусов. Правду.

– Я в жизни не врал, – обиделся Яшка. – Меня по детству отец отучил, сказал: «Сыночек, язви твою душу, ты мне врать не мо…»

– Сколько.

– Три пехотных батальона в Холмецком хуторе и мехбат на подходе. Каминский рвет и мечет, обещался к вечеру выбить вас вон. Вы мне оружие дайте, я с вами пойду! И гранату!

– Экий ты шустрый, – хмыкнул Решетов.

– А лучше отпустите, я скажу, нетути партизан. Мне поверят, Яшка Седой ни в жисти не врал!

– Заткнись, – оборвал Зотов. – Где этот хутор?

– Отсюда километров семь по дороге на Локоть, – отозвался Решетов.

– Часа через два ждем гостей.

– Три батальона, – ахнул второй секретарь. – Приказываю немедленно уходить.

– Тебе надо, ты и иди, – резанул Решетов.

– Останетесь?

– А чего? Подумаешь, три батальона, мне полк подавай или дивизию.

– Самоубийца.

– Мне в царствие небесное и так хода нет.

– Товарищ Зотов, – умоляюще протянул секретарь.

Зотов взвесил все за и против и просто сказал:

– Мы остаемся. Деревни без боя отдавать не с руки. Выгадаем время, вы, в Кокоревке, подготовитесь к обороне.

– Как знаете. Я с себя ответственность снимаю. Пленных заберу.

– Забирайте.

– Если тут ляжете, плакать не буду. – Фролов резко повернулся и ушел.

– Плакать не буду, – передразнил Решетов. – Нас рота, пободаемся с Каминским несколько дней.

– Разрешите мне с ребятами в лес, – попросил Карпин. – Не люблю в голом поле сидеть. В лесу от нас больше пользы будет.

– Иди, лейтенант, – кивнул Зотов.

Смысла держать разведку на привязи нет. Карпин не пропадет, а крови полицаям попортит.

– Саватеев, – повернулся Решетов. – Придай лейтенанту полвзвода наших, при одном ручнике. Выбери лучших.

– Шестакова не видел? – спросил Карпин.

– Сам обыскался, – признался Зотов. – С утра был, а потом – фить, ветром удуло. Дурацкая манера исчезать, а потом появляться с загадочным видом.

– Хотел его с собой взять, да чего уж теперь…

– Удачи, Миш, ни пуха вам ни пера.

– К черту. – Карпин сверкнул разбойничьими глазищами и скрылся в траншее, ведущей к опушке недобро нахмуренного ельника.

Нет ничего хуже ожидания предстоящего боя. Страх гнездился в душе, в голове сухо щелкал обратный отсчет. Девять, восемь, семь… Кто сегодня останется в этих окопах? Рыхлым, зеленисто-коричневым покрывалом раскинулась нетронутая, стосковавшаяся по плугу земля. Луговая трава ползла низкими волнами, привыкнув никнуть перед напором озимой ржи. В безоблачном небе радостно щелкал крохотный жаворонок. Над дорогой подрагивало жаркое пыльное марево.

Рядом закурили, дымя, как сломанный паровоз. Зотов повернулся и увидел примостившегося за бруствером Шестакова.

– Ты где был?

– Здеся.

– Не бреши.

– Вот те крест.

Глазки честные-пречестные. Есть у некоторых удивительная способность врать, искренне веря в свою самую подлую ложь.

– Тебя Карпин искал.

– Видать, не нашел.

– В лес он ушел, с разведкой.

– Пущай, дело-то молодое. А я чего в лесу не видал? Мокротень и елки проклятые, экое диво. – Степан искусно скрыл в голосе нотки разочарования.

Где он, интересно, шлялся? Да какая теперь разница…

Через полтора часа прибежал связной от Карпина и, бурно отдышавшись, доложил:

– Противник численностью до батальона втянулся с дороги в лес. – Он указал направление. – Тяжелого вооружения, окромя пулеметов, не обнаружено.

– Начинается. – Зотов весь подобрался. – Передай лейтенанту Карпину: в бой не вступать, отходить к Шемякино и вести наблюдение.

– Понял.

– Если попрут, мы их из минометов прижмем, – вставил Решетов. – Держитесь подальше, а как закончим, попробуйте их пощипать.

Связной напился из протянутой фляги и припустил обратно.

– Эти не дураки, лесом идут, – обронил Зотов.

– Поумнели, суки, – кивнул Решетов. – Ничего, пусть только сунутся – встретим.

Он убежал проверять минометы. Зотов, чтобы хоть немного отвлечься, прикинул, как бы он поступил на месте каминцев. Все правильно, на поле соваться – самоубийство, телега и трупы тому лучшее подтверждение. Скрытно выйти лесом на южную сторону, оттуда до околицы всего метров двести и шикарный обзор. Обозначить себя, выявить огневые точки партизан, дождаться подкрепления, подавить пулеметы и одним броском оказаться в окопах. Оптимальное время – полдень. Он посмотрел на часы. Половина первого.

Из зарослей смачно ударили винтовочные залпы. Пули с протяжным скулящим визгом понеслись куда-то левее, в стены амбаров и изб. Партизанские окопы молчали. Шестаков сплюнул, тщательно затушил недокуренную цигарку и сунул в кисет. Кулак – он и есть кулак.

Разом застрекотали несколько пулеметов. Огонь противника захлестнул окраину Тарасовки и линии безжизненных с виду траншей. Зотов осторожно поднялся над бруствером. Лес надежно скрывал каминцев, позволяя стрелять без опаски. Установленные в глубине пулеметы выкосили мелкий березняк на опушке, взборонили открытое поле и били теперь по деревне в какой-то бессильной сметающей ярости.

Позади, за домами, гулко зафыркали минометы. Ну понеслась. Мины, шурша мягко и ласково, разрезали воздух. Первая ахнула в поле, взметнув комья земли и облако серого дыма. Судя по выхлопу – 82-миллиметра. Минометчики от Бога, как из тебя артиллерист. Следующие мины легли точно в лес. Над неровной кромкой вершин поднялись белесо-серые облачка. Полицаи резко прекратили обстрел. Зотов кровожадно осклабился. Нет ничего хуже, чем оказаться под минометным огнем на необорудованных позициях. Жаль, боеприпасов маловато. Опушка цвела всполохами разрывов, жуткий свист разлетающихся осколков слышался даже в окопах. Стенки траншей едва заметно вибрировали, осыпаясь струйками песка и сохлыми комочками глины. Партизаны расслабленно пересмеивались.

– Жрите, твари.

– Дали прикурить.

– Сыпь ишшо!

– Так, глядишь, нам и повоевать не придется.

Жаворонок порхал в небесах, разве поднявшись чуточку выше, абсолютно безразличный к происходящему на земле. Минометный чих прекратился, эхо еще металось по полю. Какой урон нанесен противнику – и вообще нанесен ли, – хрен разберешь. Запоздало тявкнул 50-миллиметровый – и сконфуженно умолк, словно мелкая брехливая шавка, подоспевшая на разгульную собачью свадьбу в последний момент. Каминцы, получив по сусалам, больше себя не проявляли, видимо, отступив. По траншеям понеслись победные вопли. Зотов общей радости не разделял. Интуиция выла пожарной сиреной. В таких делах он, к сожалению, ошибался редко…