С привкусом пепла

Глава 20

Охотничий инстинкт, заставляющий вздрагивать от малейшего чиха и волнующий кровь, для сидящего в засаде меньшее из зол. Борьба с мочевым пузырем тоже терпима. Омертвевшие ноги как данность. Чувство опасности быстро сменяется апатией. Час, два – и тебя уже неодолимо тянет поспать. И черт с ней, с засадой, как-нибудь само образуется. Но самое трудное в засаде – это молчать. Так уж устроен человек, если он не один, то его неудержимо тянет поговорить. Пусть о погоде, детишках или еще какой чепухе. Молчать невежливо и противоестественно. Хотя бы пошлый анекдот рассказать. Любое затянувшееся молчание общественно порицается, выходит неловким и оставляет осадочек на душе. Молчуны не в почете. Они вроде что-то задумывают, пакости разные. Наверное, так повелось с первобытных времен, когда наши дикие предки, по кой черт спустившиеся с деревьев, жались друг к дружке мохнатыми спинами в темноте. Они сидели и разговаривали. Голос был единственным подтверждением, что тебя не утащили хищники. А если кого утащили, то это и к лучшему, значит, остальные переживут очередную страшную ночь и отомстят подвернувшемуся под руку мамонту. Молчание медленно убивает, вынуждает нервничать и стыдливо откашливаться, прочищая пересохшее горло. Твои чувства обострены, мозг паникует. Глаза видят людей. Открываешь рот и вовремя одергиваешь себя. Ты в засаде.

Света от керосинки хватало лишь для того, чтобы в землянке не устоялась полная темнота. Тени метались по низкому потолку, клубы мрака набухали вдоль стен, размывая очертания людей и немногочисленной мебели. Стрелки на циферблате застыли на без пятнадцати два и отказались идти. Оборот секундной, казалось, длился много часов. Зотов сидел полностью скрытый во тьме, перекатывая в пальцах левой руки кусок влажной глины. Из угла открывался великолепный вид на плотно закрытую дверь, все пересекающее линию огня убрано. «Шмайссер» снят с предохранителя, указательный палец вдоль спусковой скобы. Одно мгновение от оценки опасности до принятия решения и начала стрельбы. Рядом, на подстилке, два дополнительных магазина. Авось не понадобятся, лучше взять сволочь без боя. Если, конечно, придет. Кобура с ТТ расстегнута, нож в сапоге. Вроде готов. Зотов старался дышать размеренно и неслышно, успокаивая расшалившиеся нервишки.

Карпин расположился в противоположном углу и словно умер, ни звука, ни шороха. С Решетовым было сложнее. Соскучился капитан по общению, еле угомонили. Людочка от него пряталась и ревела ревмя. Ухаживать Решетов мастер. Ничего, вытерпела, ей это зачтется при раздаче наград.

Медсестра, сгорбившись, сидела за дощатым столом возле нар, бессильно уронив голову на руки. Из-под косынки змейкой выбилась темная прядь. Намучилась девка. Но не спит, вся на иголках. За нее Зотов переживал больше всего. Мужики – тертые калачи, пороха вдоволь нанюхались, а девчонке семнадцать лет, для нее война только страшные байки и раненые, требующие ухода и ласки. Она видела кровь, видела страдания, видела смерть, но не войну. Девочкам не нужно видеть войну. От этой мысли становится стыдно. Сколько их, таких Людочек, вчерашних школьниц и любящих дочерей? Сотни тысяч, миллион? Радистки, телефонистки, зенитчицы, медики, летчицы, партизанки и снайперы. В самом пекле страшной войны. Забывшие косички и бантики, забывшие первые робкие поцелуи, сменившие туфельки на безразмерные сапоги. Девочки, милые девочки… Простите нас, если сможете. Ведь это мы пустили немца сюда. Мы, обязанные вас защищать.

Решетов барином развалился на нарах и смотрел в потолок. Левая рука, свесившись, отщипывала кусочки коры с плохо ошкуренного бревна. Велено гаду помирающего играть, а все неймется ему. «Скучно», – сказал, и все должны его развлекать. Ага, размечтался, пришлось в грубой манере поставить на место, только тогда обидчиво поутих. Решетов – человек порыва и действия, ожидание для него смерти подобно. Хорошее качество для боевого командира, отвратительное для оперативника. Но подкупает не этим; другой на его месте давно бы горячку порол. А этот нет, дивно спокоен. Покушение и гибель Есигеева перенес стойко, все держит в себе, прикрылся броней напускной веселости и равнодушия. Что внутри, разве черт разберет.

Несмотря на усталость, сон не шел, в голову лезли всякие мысли, крутя безумную карусель. В висках тюкали крохотные молотки, уши инстинктивно ловили посторонние звуки. Лагерь давно затих, погрузился в обморочное молчание. Изредка всхрапывали лошади, дважды мимо санчасти кто-то прошел, не задерживаясь и не пытаясь заглянуть. Придет убийца или не придет, оставалось только гадать. Рискнет или нет? Затаится или полезет на рожон, обнаглев от неуловимости и безнаказанности? Про липовый самолет известно всем, партизанский лагерь – большая деревня, в одном конце чихнут, с другого «будьте здоровы» желают. Приманка знатная, вон покряхтывает, болезный. Сказано – пластом лежать, а он червяком извивается. На огромном-преогромном крючке. А рыбка где-то здесь, рядом, затаилась и ждет. От этой мысли шевелились волосы на затылке. Зотов будто бы чувствовал чужое, опасное присутствие. Хотелось выбежать на улицу и остудить разгоряченное лицо. Но там, в непроглядной тьме, скрывался хищный, безжалостный зверь. Или воспаленное воображение играло злые шутки с хозяином.

Именно в эти минуты напряженного ожидания и тянет поговорить, хотя бы полусловом обмолвиться. Ощущение вымершего склепа начинает потихонечку угнетать, подталкивая на всякие гадости. Надо держаться.

Чтобы немного отвлечься, Зотов в сотый раз прогнал в уме дерзкий в своей гениальности план. Взять убийцу нужно живым, по крайней мере попробовать, но без лишнего риска. Вряд ли лапки подымет, придется ласково, но настойчиво попросить. В идеале без разговоров, сразу звездануть по башке. Роли расписаны и заучены. Преступник заходит в санчасть, Людочка возмущается полночному вторжению и отвлекает на себя. Стрелять он не будет, лишнее внимание ему ни к чему. Попытается обездвижить медсестричку и заколоть беспомощную жертву, на все про все меньше минуты. В эти несколько десятков секунд уложится чья-то целая жизнь. А возможно, и не одна. Вооружен убийца будет до зубов, а сдаться и не подумает. Вся надежда на прыть Карпина, успеет лейтенант подмять урода под себя или нет. Подводные камни? Да сколько угодно. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Может вообще не прийти или прийти, но не один. Или снова бросит гранату. Нет, граната исключена, убийце нужно действовать наверняка и лично удостовериться в смерти Решетова. Сам придет…

Решетов заворочался на нарах и изобразил рукой зевоту. Дескать, нечего тут ловить, давайте на боковую. Зотов подался вперед, выплыл из тьмы и красноречиво погрозил капитану кулаком. До рассвета еще палкой не докинуть. Решетов тяжко вздохнул и с видом первого христианского мученика откинулся на подушку.

Часы отсчитали двадцать минут четвертого. Где-то рядом заверещала ночная птица, нагнав жути. Птичьему крику вторил человеческий, так же страшно и пронзительно:

– Пожар! Горим!

Заполошный крик шел обрывками, приглушенный расстоянием, несся издалека.

– Склад горит! Склад!

– Боеприпасы!

– М-мать!

Лагерь, мирно посапывающий мгновение назад, наполнился воплями и топотом ног.

– Воды! Воды!

– Ща рванет!

– Воды!

У Зотова от нехорошего предчувствия екнуло сердце. Неужели началось? Сам он на месте преступника так бы и поступил: отвлекающий маневр и быстрый удар. Все по учебникам.

Решетов подскочил, чудом не вписавшись лбом в потолок, и тут же лег, взвинченный и злой.

Карпин ничем себя не проявил. Нет у человека нервов, как не завидовать?

Людочка привстала и сделала неуверенный шаг к двери. Первый порыв – если горит, надо пойти посмотреть. Зотов выплыл из тени и успокаивающим жестом велел девушке сесть. Устав медицинской службы не велит оставлять тяжелораненых ни на минуту. Сиди, девочка, сиди. Ты Красная шапочка, и волк ждать себя не заставит.

Лагерь ожил и закипел, словно уха на костре. Склад – это серьезно. Марков перед возможным уходом решил оставить часть амуниции и боеприпасов, смысла тащить все на новое место нет. Пупы только рвать. Груза на складе несколько тонн, если шарахнет – мало никому не покажется. Почитай, разом минус партизанский отряд.

Рядом с землянкой почти неслышно хрустнула ветка, Зотов обратился в слух. По спине побежали мурашки, и он различил тихие, а оттого внушающие душащий, иррациональный ужас, шаги. Топ-топ. Человек не крался, замирая и поминутно оглядываясь, человек шел уверенно, как хозяин положения. Без страха и без сомнений. Лагерь погружался в хаос и суетливую беготню.

Зотов протяжно выдохнул и коротким движением бросил на стол кусочек размятой, крошащейся глины. Условный сигнал. Всем приготовиться. Глаза Людочки расширились, лицо в полутьме приняло меловой оттенок. Только не подведи, девочка, только не подведи.

Неизвестный обошел землянку, шаги остановились у двери. Наступил момент, хорошо знакомый сотрудникам НКВД. Неуловимая грань, когда кровь закипает и колотит в виски, перед глазами встает мутная пелена и дрожь пронзает уставшее тело. Теперь ты или он, охотник и добыча, и пока непонятно, кто из вас кто. Сладкое и пьянящее слово – задержание, на чекистком жаргоне – «паковка».

Дверь открывалась нереально медленно, словно двигаясь сквозь толщу воды. На порог из кромешной тьмы выплыла приземистая бесформенная фигура, теряющаяся на фоне стены. Вместо лица черный провал. Зотов перестал дышать. Главное не торопиться, вдруг кто из своих проведать зашел. Брать надо с поличным. Зотов представил, как напрягся в своем углу Карпин, готовясь к броску.

– Товарищ, сюда нельзя, – заученно ахнула Людочка. – Това…

– Ти-ше, – по-змеиному зашипел полуночный гость. Черная дыра на месте лица повернулась к неподвижно лежащему Решетову, чужак сделал шаг, уронив из рукава в ладонь длинное узкое лезвие. Отблески керосиновой лампы окрасили клинок в кроваво-медные полосы. Он это, он!

– Стоять на месте! – разрывая рот, заорал Зотов и выпустил короткую, в три патрона, очередь в потолок. Автомат забился в руках, как живой. Огорошить, смять напором, ревом и матерным воем, не позволить соображать. – Руки в гору, мордой в пол!

Карпин и Решетов сорвались одновременно. Лейтенант опередил на мгновение, вытянул руки и… отлетел, получив встречный удар в живот сапогом. Кипеж, поднятый Зотовым, на преступника никакого воздействия не возымел, сориентировался тот за долю секунды. Карпин в узком проходе завалился на Решетова, и они вместе смяли шаткий, державшийся на одном честном слове стол. Взвизгнула Людочка, лампа грохнулась на пол и разбилась, землянка погрузилась во тьму. Тут же, без перерыва, грохнули выстрелы, две белесо-оранжевые вспышки плеткой стеганули глаза. На фоне блеклого пятна открытой двери мелькнула черная тень. Уходит, уходит! Зотов выругался, кидаясь в погоню, и проорал на ходу:

– Не стрелять! Живым брать! Живым!

Выскочил из землянки на прохладный воздух. Правее темнота освещалась всполохами багрового пламени, вокруг горящего склада метались изломанные чадом фигурки людей, пытались тушить. Зарево волнами расплывалось между деревьев. Вздымались клубы белого дыма и сотни колючих огненных искр. Нестерпимо воняло паленым. Преследуемый убегал по тропе. Хрен тут убежишь! Кусты вырублены, место расчищено. Зотов с наслаждением нарушил свой же приказ и открыл огонь от бедра, целя по ногам. Жалко, трассеров нет! Темная фигура споткнулась и припала к земле. Неужели попал? В ответ грохнул выстрел, пуля царапнула щеку и с сырым щелчком врезалась в бревна. Подозреваемый вскинулся и побежал. Из землянки вывались Карпин и Решетов.

– Мишка, от леса отсекай! От леса! Никита, за мной! – Зотов бросился в погоню, дыхание перебило, ветер хлестнул по лицу. От пожарища неслись возбужденные крики.

– Стреляли?

– Патроны рвутся на складе!

– Чичас рванет!

Умничка Карпин бесшумно растворился во тьме, сзади пыхтел и отдувался Решетов, преследуемый петлял метрах в десяти по тропе, четко подсвеченный полной луной и отблесками бушующего пожара. Черные длинные тени дугами расходились по сторонам. Долго так продолжаться не могло, Зотов начал задыхаться. Где же ты, молодость?

– Все, не могу больше, – захрипел Решетов. Зотов оглянулся на бегу. Капитан рухнул на колени и со свистом тянул воздух ртом. После такой контузии сложно рассчитывать на рекорды. Команда инвалидов, вся надежда на Карпина. Раненый бок нестерпимо ныл, сковывая движения.

Убийца резко свернул в сторону и пропал. Будто и не было. Зотов, прихрамывая, добежал до этого места и огляделся. Никого. Лунный свет отвесными полосами сочился сквозь мохнатые еловые лапы, горбом мамонта дыбился скат низкой землянки. Рядом, под навесом конюшни, беспокоились и похрапывали лошади, пламя за спиной стремительно опадало, крики и звяканье ведер стихали, огонь, похоже, смогли укротить. Убийцы не было, провалился сквозь землю. Зотовым овладела тихая паника. Где? Где эта сволочь? Неужели, гнида, ушел? Он краешком глаза уловил смазанное движение. Тень выскользнула из-за наката землянки, в лунном свете хищно сверкнул металл. Зотов даже испугаться толком не успел, инстинктивно выставив автомат. Клинок с сырым лязгом проскрежетал по металлу и вместо того, чтобы вонзиться в грудь, чиркнул по руке. Зотов ударил автоматом плашмя, попал в мягкое, убийца дернулся, на мгновение замер и перешел в контратаку, выписывая ножом восьмерки и вензеля. Знакомая техника. Зотов отскочил, готовясь открыть огонь. Противник мягко шагнул следом, приклеившись к Зотову и не позволяя стрелять. Грамотный, сука! И сам стрелять не стал, хотел по-тихому сработать ножом и уйти. Хер тебе! Зотов пятился, отпихиваясь автоматом и лихорадочно молясь про себя. Лишь бы под ногу какая кочка не подвернулась, тогда точно конец! Для открытия огня нужна была фора всего в один шаг. Один чертов шаг. Пляшущий клинок метнулся змеей.

– Витя, Витя, ты где! – заорал Решетов, появившийся на границе лунного света и темноты. Лицо капитана белело мгновение, потом он согнулся пополам и схватился рукой за ближайшее дерево.

Преступник отвлекся, удар вышел неточным и слабым. Лезвие рвануло куртку на груди, Зотов услышал приглушенный стонущий рык. Охотник почувствовал жертву. Жизнь капитана повисла на волоске. Зотов охнул, получив коленом под дых – словно с поездом столкнулся, – и начал заваливаться назад. Убийца повернулся к Решетову, и тогда Зотов, падая, нажал на крючок. Частые всполохи пламени прорезали темноту, ствол дернулся снизу наверх, и длинная, в половину магазина, очередь пропорола убийцу от паха до левого плеча. На, тварь! Зотов грохнулся на спину и приложился башкой. Перед глазами плыло. Вставай, чего развалился? Зотов перекатился на бок и вздернул себя на колени. Его мутило, во рту стоял отвратительный вкус крови. Неужели все? Убийца валялся бесформенной грудой, нож так и остался в руке. Взял живым? Молодец…

– Витя, живой? – Решетов приблизился дерганой косолапой походкой.

– Не подходи, вдруг притворяется, тварь, – захрипел Зотов.

– Да ладно, видел я, сколько ты ему свинца скормил, – хмыкнул Решетов, но подходить ближе не стал, остерегся. – Мишка где?

– Шляется где-то, обормот. Старики за него всю работу сделали. – Зотов взгромоздился на подгибающиеся ноги и осторожно пихнул лежащее тело носком сапога. После чего повысил голос: – Карпин!

– Здесь! – Среди деревьев возник лейтенант. – Как у вас?

– Взяли.

– Живым?

– Еще как. Давай посвети. – Зотова так и подмывало увидеть лицо убийцы.

Щелкнул фонарик со светофильтром, синий луч зашарил по опавшей хвое и нащупал тело в распахнувшейся плащ-палатке. Карпин нагнулся и сдернул капюшон. Решетов выматерился, у Зотова застряли в глотке слова. Перед ними в растекающейся луже крови распластался милый и услужливый толстячок, друг всех людей вокруг, добряк и просто хороший человек – Аркадий Аверкин.