С привкусом пепла

Глава 21

– Аркаша? – поперхнулся Решетов. – Это Аркаша!

– Я заметил, – кивнул Зотов, чувствуя, как земля плывет из-под ног. Кого угодно ожидал, но чтобы Аверкин… Мысли кружились и прыгали.

Один Карпин с виду совершенно не удивился, обшаривая лучом мертвеца.

– Да вы издеваетесь? – вспылил Решетов. – По-вашему, меня Аркаша зарезать хотел? Серьезно? Ребят моих Аркаша убил?

– Похоже на то. – Карпин сплюнул.

– Он оружие в руках держать не умел!

– Мне так не показалось, – пожаловался Зотов. Левое запястье нещадно пекло. В рукаве мерзко хлюпало. – Дайте света.

Синий луч метнулся к нему, кровь, струящаяся по пальцам, казалась чернее чернил.

– Ранен? – ахнул Решетов.

– Царапина. – Зотов поморщился: предплечье по внешней стороне, от запястья до локтя, рассек крайне паршивого вида порез. Вроде не до кости. Кончики пальцев немели, рана пульсировала.

Карпин вытащил перевязочный пакет и принялся оказывать первую помощь, ловко орудуя ватными подушками и бинтом. Зотов сипел сквозь сжатые зубы. Ничего, легко отделался, лишь бы столбняка не схватить.

– Виктор Палыч! – донесся возбужденный голос Маркова. – Виктор Палыч!

– Здесь! – отозвался Решетов.

На зов, из-за деревьев и темноты, вывалились командир отряда и несколько партизан.

– В душу его! Ну и ночка! – Марков согнулся, пыхтя и отдуваясь. – Склад сволота какая-то подожгла, не иначе диверсия, Аверкин пропал, не знаю, чего и подумать. – И жадно спросил: – А у вас? Кто стрелял?

– Убийцу взяли, – похвастался Зотов. – Клюнул, паскуда, оказал сопротивление, пришлось пристрелить. Не судите строго.

– Да и хер с ним, – отмахнулся Марков и жадно спросил: – Ну кто он, кто?

Карпин, закончив перевязку, мазнул электрическим лучом по лицу мертвеца.

– Ох, епт! – Марков подавился вскриком.

– Такие дела, товарищ командир.

– Как же так, как же так… – Марков обессиленно свалился в траву. – Это ошибка…

– Эта ошибка нам едва не выпустила кишки, – хмыкнул Зотов.

– Я не верю.

– Придется поверить. Миша, обыщи.

Карпин зажал фонарик в крепких зубах и потянул грязную, измызганную плащ-палатку. Мертвец раскинул руки и мотнул головой. Обыск не занял и минуты, всех вещей у Аверкина оказалось: немецкий «Вальтер» с двумя запасными обоймами, лимонка Ф-1 с вкрученным запалом, окровавленная финка и второй клинок, узкий и длинный, похожий на шило, закрепленный в специальных ножнах скрытого ношения в рукаве.

– Набор юного интенданта, – фыркнул Решетов.

– Это все? – спросил Зотов.

– Тут еще что-то, сейчас. Карман изнутри нашит. – Послышался треск разрываемой ткани, и Карпин извлек странный прямоугольный предмет.

– Кирпич? – нахмурился Зотов.

– Хуже – книга.

Свет фонарика заплясал по обложке с тисненым крестом.

– Библия, – ахнул Марков.

Зотов глотал спирт, словно воду. Вкуса не чувствовал, но в голове зашумело. Боль в руке понемногу ушла. К тушенке не притронулся. От одного вида еды начинало тошнить. Курил жадно, взатяжку. Клубы табачного дыма густели под потолком. В землянке царил полумрак, лица боевых товарищей напоминали скорбные лики с потемневших православных икон. Блестели только глаза. Марков притих и жался в углу. На него было страшно смотреть. Решетов тараторил без умолку, в красках живописуя произошедшее, путаясь в показаниях и возбужденно размахивая руками.

Зотов, сам не зная зачем, разглядывал Библию. Почти с ладонь толщиной, увесистый томик небольшого формата. Такой удобно в кармане таскать. Чтобы, значит, мудрость божественная всегда была при себе. Обложка истрепана, уголки расслоились, заляпанные жирными пятнами страницы слиплись и пожелтели. На титульном листе заголовок: «Священные книги ВЕТХОГО ЗАВЕТА. Санкт-Петербург. Синодальная типография. 1875 год». Пахнуло старорежимностью. Ого, раритет. Может, даже антиквариат повышенной ценности. Такой должен в музее лежать, под стеклом и на чистой тряпице. Убийца с Библией. Оригинально.

– Аверкин был верующим? – Зотов поднял тяжелый взгляд на Маркова.

– Вроде нет, не замечал, – растерялся командир и заохал. – Вот какую же гадину пригрел на груди. Какую гадину…

– Не трясись, Федор Михалыч, со всеми бывает. Никто не подумал.

– А я должон был, я командир, у меня люди! А тут такое…

Зотов зашуршал измусоленными страницами.

– Почему Ветхий Завет? К знатокам богословия я себя причислить никак не могу, но точно знаю, у верующих в ходу Новый Завет, про Иисуса там, рыбу и прочие дела. Где велено всех любить и щеки по первому велению подставлять. А в Ветхом ужасы всякие, бабушка в детстве стращала, дескать, за проказы накажет боженька, как грешников содомских наказывал, огнем и напастями всякими. Но боженька, занятый более важными делами, про меня позабыл. С тех пор вера и поугасла во мне.

– Добрая бабушка, – осклабился Решетов.

– Не без этого, – кивнул Зотов.

Света коптилки едва хватало, чтобы разобрать мелкий шрифт. Некоторые цитаты были аккуратно подчеркнуты химическим карандашом, книга пестрела множеством закладок из бумажных и газетных полосок. Одна сразу бросалась в глаза – истрепанная, грязная, свернувшаяся в трубочку по надорванному концу. Зотов по наитию открыл в этом месте, пробежался глазами по строчкам и замер. Не поверив, перечитал еще раз и, хмыкнув, подставил книгу Решетову, ткнув пальцем.

– Читай.

– Не буду. – Решетов отшатнулся. – Мне только опиума народного не хватало. Мракобесие это и жидовские штучки.

– Читай, – ласково попросил Зотов.

– Если что, вы свидетели. Это он меня заставил. Силой! – Решетов нехотя прищурился и язвительно продекламировал: – «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека: ибо человек создан по образу Божию». Ну бред.

– На цифры глянь, – ликующе потребовал Зотов.

– Цифры как цифры: глава девятая, стих шестой… Твою мать! – Решетов поднял округлившиеся глаза. – Девять и шесть?

– Девять и шесть. – Зотов забрал книгу бережно, словно сокровище. Да какое сокровище – настоящую улику, без дураков. – Цифры с тел твоих убитых ребят.

– Значит, Аркаша. – Решетов ощутимо сжался, злоба от него пошла упругими волнами. – Он, падла, он, колол, как баранов, и циферки поганые резал. Ты убил его? Зря, я бы с ним пообщался.

– Не ты один, но уж как вышло, – пожал плечами Зотов и перечитал цитату. – Какая кровь? Кто пролил? Не понимаю.

– А нечего понимать, – авторитетно заявил Решетов. – Крыша у Аркаши капитально поехала, я и не такое видел, одно слово – война. Тут здоровый рехнется, а интендантик наш, может, и до этого на учете стоял. Кто его знает? Чужая душа – потемки. Поэтому людей убивал и цифры карябал, психопат – он и есть психопат.

– Снимут меня с должностей. – Марков надрывно вздохнул. – Предателя и убийцу не разглядел, с одной тарелки с ним ел, потаенным делился. Наверное, расстреляют теперь.

– Никто никого не расстреляет, – без особой уверенности успокоил командира Зотов. Просто нужно было что-то сказать. Ободряющее и веское. – Преступник изобличен и уничтожен под вашим чутким руководством. Так?

– Ну так. – Осунувшееся лицо Маркова озарила робкая, застенчивая улыбка. – Я ведь содействовал…

– Вот именно. В рапорте я укажу, а на Большой земле тоже люди сидят – поймут. Чего за примером ходить? Сам Сталин ошибался, назначил Тухачевского начальником штаба, а тот, гнида, предателем оказался, продался немцам, готовил переворот. Блюхер, герой Гражданской, боевой маршал, каждый пацан в стране хотел на него быть похож. Выявлен как японский шпион, предан суду, лишен званий и наград. А как маскировался! Что теперь, товарища Сталина в этом винить? За всем разве уследишь? – вдохновенно сказал Зотов и спохватился. Чего мелешь? Зачем? Язык без костей. За такое голову снимут.

– То товарищ Сталин, – неуверенно протянул Марков.

– А вы чем хуже? Командир образцового партизанского соединения, заслуженный человек. Наверху разберутся, волноваться не стоит.

– Думаете? – Марков весь просветлел.

– Уверен, – клятвенно приложил ладонь к сердцу Зотов, но на всякий случай, от греха подальше, предупредил: – Как все поуляжется, скорее всего, прилетит следственная комиссия, начнут лезть во все щели, людей опрашивать, вас, Михаил Федорович, особенно. Так вы товарищам из Москвы мои примеры с Тухачевским и Блюхером не приводите. Могут неправильно воспринять.

– Чего я, дурак? – обиделся Марков. – Разумение есть. Значит, поддержите меня, стало быть?

– Конечно, – подмигнул Зотов. – Я вам – вы мне, дело-то у нас общее, и вляпались мы в это дело по самое не могу. Главное – преступник найден и уничтожен по законам военного времени, можно расслабиться. Порядок дальнейших действий такой: я иду шуровать в вещах покойного, ковыряться в грязном белье, вдруг найду интересное, вы, товарищ командир, срочно радируете в Центр об успешном завершении операции. Вопросы?

– А чего радировать-то? – охнул растерявшийся Марков. – Я в письме не силен.

– Бумага и карандаш есть?

– Найдем! – Марков, глядя преданно, вытащил рваную тетрадку и огрызок карандаша, заточенный с обоих концов.

– Центру. Преступник выявлен, при задержании оказал сопротивление и убит.

– Секундочку. – Марков старательно наслюнявил грифель. – Ага… и убит.

– Отправьте данные на Аверкина – имя, фамилию, отчество, место службы, если известно, воинскую часть, особые приметы.

– Это как?

– С доктором осмотрите тело, ищите шрамы, родинки, наколки, старые переломы. Каждую мелочь – цвет глаз, форма головы, телосложение, уши. В идеале пальцы бы откатать, но это не наш случай. И быстро, Михаил Федорыч, очень быстро.

– Сделаем. – Марков сунул бумагу в карман и вылетел из землянки. Вернулся с виноватым выражением лица, сгреб фуражку и был таков.

Над партизанским лагерем занимался хмурый серый рассвет.

Задняя стена склада почернела и обвалилась, крыша просела, в землянку просочились струйки бурого, как кровь, сдобренного хвойной гнилью песка. Пепелище испускало смрадное дымчатое тепло, из развороченного нутра торчали опаленные бревна, запах гари резал глаза и щипал пересохшее горло. Под ногами хрустели уголья.

– Думаешь, Аркаша хозяйство поджег? – осведомился Решетов.

– Больше некому, – кивнул Зотов, опасливо протискиваясь в низкую дверь. – Все продумал, все учел, забыл только, что на каждую хитрую гайку найдется свой болт с резьбой.

– У нас не так говорили, – усмехнулся Карпин. – На каждую хитрую жопу…

– Не продолжай, вдруг рядом дети. – Зотов оглянулся на притихший в ожидании чего-то нехорошего, будто вымерший лагерь. Суетная ночка высосала из людей остатки жизненных сил. Самого неудержимо тянуло в уютную койку, шутка ли, вторые сутки без сна. Голова тяжелеет, перестает соображать, руки и ноги не слушаются, веки слипаются. Отсутствие сна убивает быстрее, чем немецкая пуля. Можно идти и просто упасть. Надо держаться. Война ко всему приучила – к вшам, недосыпу, грязи, тухлой воде, куску черствого хлеба на несколько дней. Сначала дико, а потом привыкаешь. Если останешься жив…

В насупленном лесу окончательно рассвело, меж деревьев рваными клочьями стелился молочный туман, жался к земле, уступая напору всходящего солнца. Потренькивали первые птицы. Внутри склада разгром: ящики и мешки сброшены с шершавых, сколоченных из жердей стеллажей, кругом консервные банки, обрывки вощеной бумаги и гороховый концентрат. Собранное по крупицам добро особо не пострадало, процентов на двадцать – самое большее. Аверкин ничего не хотел уничтожать, складская душа. Значит, думал зарезать Решетова, вернуться, принять деятельное участие в спасении имущества и как ни в чем не бывало продолжить выдавать партизанам свежее исподнее и присланные с Большой земли галифе.

Спальня покойного хозяина располагалась за занавеской. Крохотное личное пространство без намека на тайную жизнь. Никаких окровавленных ножей, планов убийств, отрезанных ушей и приколоченных к стенам фотографий будущих жертв. Узкие нары аккуратно застелены шерстяным одеялом в крупную клетку, чурбан, заменяющий табуретку и стол, на гвозде ватник, прожженный на рукавах, в углу пара сапог и потрепанный чемодан, окованный металлом по уголкам.

– С чего начнем? – спросил Решетов, потирая руки.

– Все к черту переворачивайте, – велел Зотов, обводя взглядом фронт предстоящих работ. – Постель, одежду, карманы. Распарывайте швы, выворачивайте обувь, проверяйте под стельками.

Управились минут за пять. На перерытую койку легла кучка находок, ничего примечательного, обычный набор мужика средних лет: бритва, помазок, треснувшее зеркальце, сменное белье, перочинный нож с перламутровой рукояткой, перья для ручки, моток проволоки, денег россыпью общей суммой сто двадцать рублей сорок копеек, портянки, мыла кусок. В чемодане нашлись документы, перетянутые резинкой: удостоверение личности командира РККА на имя Аверкина Аркадия Степановича, интенданта третьего ранга, 1897 года рождения, призванного в городе Тула; различные справки; вещевая книжка; и, о чудо, партбилет РКП(б) в потертой красной обложке за номером 153457. Ничего себе!

Зотов пристально посмотрел на Решетова.

– Никит, вот ты человек не трусливого десятка, боевой офицер.

– Я такой, – без ложной скромности подтвердил Решетов.

– А из окружения с документами вышел?

– Отстань.

– Честно.

– Потерял. – Решетов отвернулся и заскучал. – Или украли. Люди пошли – чуть зазеваешься, последнее умыкнут. Был у меня один случай…

– Позже.

Решетов обиженно засопел.

– У тебя украли, а Аркаша с полным набором.

– Хер ли, герой.

– Рисковый парень, – предположил Карпин. – Или дурак, одно другому не мешает. С партбилетом по немецким тылам.

– Нет, ну удостоверение личности – я еще понимаю. – Зотов в задумчивости полистал маленькую книжечку. – Интендант третьего ранга, птица не особенно высокого полета. По-нормальному это кто, старлей?

– Капитан, – поправил Решетов.

– Я и говорю. Ничего страшного капитану в плену не грозит, на равных правах. Но партбилет – это почитай смертный приговор, сами знаете, как в начале войны партийных из колонн военнопленных выводили и у дороги стреляли. До первого патруля. Огромный риск, и ради чего? Цель должна быть соразмерной. – Зотов изобразил руками весы. – На одной чаше цель, на другой – твоя жизнь.

– Аркаше нужна была чистая биография, – предположил Решетов. – Чтобы комар носа не подточил. В партизанах особо не проверяют, больше на слово верят, но все равно так надежнее, ты не пойми какой хер с горы, а человек, сохранивший в окружении партбилет. Высокие должности и тепленькие места обеспечены. Что на Аркашином примере и видим.

– Хорошая версия, – согласился Зотов.

– У меня еще одна есть, – поделился Карпин. – А если бумажки состряпаны абвером? Типографии у сволочей – закачаешься, нам на занятиях показывали, без бутылки не отличишь.

– Не исключено. – Зотов принялся изучать удостоверение. Серая шершавая обложка с тиснеными буквами и звездой, шрифт стандартный, серия, номер. Фотография пухлощекого, сытого, довольного жизнью Аверкина. Бумага родная, желтая, из отходов. Немцы на белую шлепают, с жиру бесясь. Печати размытые, буквы косые, а немцы аккуратисты – у них по линеечке все. Невдомек гансикам, что небрежности эти специально допущены, чтобы при проверке документов любой солдатик почуял неладное. Тут никаких признаков абвера, ни единой зацепочки. Зотов бросил корочки на одеяло и сказал:

– Чистые документики, не подделка.

– А ты эксперт? – парировал Решетов.

– Не особо.

– Ну вот.

– Еще странность видите?

– Немецкого кителя с железными крестами нет?

– Нет самых личных вещей, – в тон ответил Зотов. – Ничего, связывающего с прежней жизнью: фотокарточек жены и детей, ключа от дома, писем, вышитого носового платка. Ничего. Человек без прошлого.

– Разведчики, уходя на задание, оставляют личные вещи, – насупился Карпин.

– А партбилет берут?

– Нет, конечно.

– Вот я и говорю – странно все это.

– Ничего странного. – Решетов обвел склад тяжелым взглядом. – Аверкин – немецкий агент с липовыми документами и легендой, обученный убивать. Сколько парней положил? Моих парней. Эх, такие бойцы были, такие бойцы… Я с ними с первых дней, в боях, в отступлении, мы последний кусок гнилой конины делили, а он… тварь!

Решетов в бессильной ярости врезал кулаком в стену и застыл мрачным надгробием. Желваки играли на узком, заросшем щетиной лице. С разбитых костяшек на пол капнула багровая кровь. Землянка погрузилась в тягостное молчание. Решетов зловеще улыбнулся и, словно очнувшись, хлопнул Зотова по плечу.

– Ничего, Витя, ты его завалил. Я должен был, да чего уж теперь, главное, срезали мразь и больше никто не умрет. Крути дырку для ордена! Уступаю, он у тебя, поди, первый.

– Юбилейные медали считаются? – отшутился Зотов. Каждый свой орден он надевал всего один раз – на вручении. Обратная сторона работы. Мундир, награды, а толку? Дома перед зеркалом повертеться. Остается завидовать щеголеватым офицерам, кружащим головы барышням в городских скверах под звуки оркестра. – Рано дырки крутить, чую, это еще не конец.

– Да брось, – фыркнул Решетов.

– Точно тебе говорю. – Зотов понизил голос, хотя вряд ли кто-то мог услышать. – На первый взгляд вроде все сходится, честь по чести: Аверкин – немецкий агент, с задачей уничтожить одну из боевых групп отряда «За Родину», в данном случае – твою. Между жертвами четкая связь – принадлежность, способ убийства, вырезанные знаки. Исполнитель однозначно Аверкин: взят с поличным при покушении на убийство, установлено, откуда у цифр ноги растут. Тут вопросов нет, кроме как почему член партии увлекался чтением Ветхого Завета. К убийствам можно даже мотив прикрутить.

– Тогда чего тебе надо? Радуйся.

– Из цепочки смертей выпадают Твердовский и Валька Горшуков.

– Твердовский – проба пера, – предположил Карпин. – Большая шишка в отряде, почему бы не начать именно с него?

– Особист мог что-то нарыть на Аркашу, – вставил Решетов. – А тут очень удобно подвернулись вы.

– Выходит, с Волги можно обвинения снять? – Карпин подался вперед.

– Не торопись, – остудил Зотов. – С этим успеем. Допустим, уговорили, Твердовского устранил Аверкин по неизвестной причине. Примем как версию. А Валька?

– Случайный свидетель? – парировал Решетов.

– Подельник? – пожал плечами Карпин.

– Гадание на кофейной гуще, – отмахнулся Зотов. Сейчас он больше всего жалел о том, что Аверкина не взяли живым, столько бы разрешили проблем. Разговорить арестованного он бы сумел, опыт немалый, способов масса, а время нынче жестокое.

– Сам себя накручиваешь, зачем? – возмутился Решетов. – Дело сделано, наслаждайся победой, расслабься. Что тебе еще надо? Ну что?

– Не люблю, когда вопросы остаются без ответов. Неуютно от этого. Ощущение неоконченной работы.

– Странный ты.

– Уж какой есть.

Снаружи донеслись приглушенные голоса и топот сапог, в землянку по ступенькам спрыгнула Анька Ерохина, за ней, пыхтя и отдуваясь, Шестаков, и следом Колька Воробей, вытягивающий тонкую грязную шею. Как по расписанию явились – сказано, не раньше утра, с рассветом и приперлись.

– Принимайте гостей! – возвестил Шестаков и повалился на нары. – Насилу сыскали, хорошо Ванька Лындин на посту подсказал. Грит, фашисты ночью напали, до батальона, стрельба, все горит, насилу отбились. Брехло! Убивцу споймали?

– Споймали, – слабо улыбнулся Зотов.

– Кого? – Колька рванулся вперед.

– Не лезь, осади, – удержал парня Шестаков. – Докладывайте. Кто?

– Аверкин.

У Кольки глаза полезли на лоб, Анька вздернула бровь.

– А я знал! – У Шестакова не дрогнул ни единый мускул на бородатом лице. – Ведь вражина, чистый вражина, сатаниил. Было предчувствие, а доказать не мог. Где этот пес?

– Умер, так уж случилось.

– Вы его убили, Виктор Павлович? – жадно спросил Колька. – Вы, да? Один на один?

«Кина геройского насмотрелся, пацан», – усмехнулся про себя Зотов и ответил:

– Ага, один на один. Втроем.

Колька разочарованно выдохнул.

– Сопротивлялся, змей? – понимающе осведомился Шестаков.

Зотов, сделав неопределенный жест, показал руку, перетянутую бинтом с расплывшимся кровавым пятном.

– Сильно? – В Анькиных глазах вспыхнула нешуточная тревога. Ну не сучка ли? Типа переживает.

– До свадьбы заживет, – заявил Зотов.

– Меня не было, – загрустил Колька. – Ух я бы ему… я его…

– В следующий раз обязательно. Ночку как скоротали?

– Да ничего, спасибочки, вашими молитвами, – дурашливо поклонился Степан. – Под кусточком заночевали, крошек поели, росой напились.

– Он ко мне приставал, – наябедничала Ерохина. – Ручищи свои распускал.

– Степан, – сдерживая смех, напустил суровости Зотов. Ревности он не испытывал, случившееся в бане потускнело и отдалилось, укрывшись в самых теплых уголочках души. Никто никому ничего не должен, и никаких прав на девушку нет. Не было обещаний, не было клятв, просто в ту ночь они были друг другу нужны. И никаких иллюзий.

– Я согреться хотел, чай не июль месяц, ревматизм разыгрался. А она сдуру подумала, невинности лишить я ее восхотел. Больно мне надо! У меня баб как у дурака фантиков. Тем более красивых.

– А я не красивая? – вспыхнула Анька.

– На любителя, – утешил Степан и поспешил сменить тему: – Раз убивца споймали, теперь, значит, тю-тю, улетите, Виктор Палыч, бросите нас?

В землянке повисла напряженная тишина.

– Как же, дождешься, улетит он, – нарушил молчание Решетов.

– Нет, Степан, и не надейся, еще помучаю вас и себя, – объявил Зотов.

– А чего так? – скрыл радость Шестаков.

– Остались нюансы.

– Чего?

– Дела. Нужно по Колькиной наводке в Глинное смотаться, туда и обратно.

Колька Воробьев приосанился.

– Что за наводка? – удивился Решетов.

– У Твердовского в Глинном женщина была. Вдруг подкинет мыслишек.

– Пф. – Решетов фыркнул. – Заняться тебе больше нечем?

– А может, ну его на хер, Глинное это? – состроил жалостливое личико Шестаков. – Сколько по лесам маемся? Отдохнуть бы. Баньку организуем, отоспимся, горяченького наконец поедим, обмундировку заштопаем, а то оборванцы, стыдно смотреть. Чистая шайка-лейка. Меня давеча старичок благообразненький спрашивал – не атамана ли Куницына я вестовой, шалила тут банда в Гражданскую, вот ему и причудилось, больно обликом схож. Лошади и той роздых нужон, а тут свой, советский военнослужащий. Чай не старый режим. Надсадимся, кто Родину защищать будет? Колька Воробей, нет его свирепей?

Колька вспыхнул и сжал кулаки, Зотов жестом успокоил пацана и задумался. Передохнуть тянуло неудержимо, казалось, положи голову на подушку – и провалишься в забытье на несколько суток, восполняя иссушающий хронический недосып. А потом есть до отвала, хорошо бы наваристых щей и жареной картошки со свининой, луком и шкварками, и чтобы поджарок хрустящих побольше. И стакан холодного молока. А потом опять спать, спать без снов и ожидания, что какая-нибудь сволочь растормошит. Ну хорошо, так и сделаем… после войны. Зотов поднял запавшие глаза и сказал:

– Идем в Глинное.

– Я так и хотел, – покорился Степан.

– Далось тебе! – Решетов звучно хлопнул по бедрам. – Думал, ты со мной, обеспечивать охрану совета.

– Когда уходишь?

– Через час – через два. Нищему собраться – только подпоясаться. Мне лишние глаза и руки позарез нужны.

– Виктор Палыч! – тут же заныл Воробьев.

– Ну?

– Можно мне с товарищем капитаном? Пожалуйста! – Глазки умоляющие, как у проголодавшегося щенка.

– Ты на колени пади, – любезно подсказал Шестаков.

– Виктор Палыч! Отпустите.

– Да легко. – Зотов не стал безжалостно топтать мальчишеские мечты. Чего уж там, заслужил, пускай порадуется пацан. – Возьмешь бойца, Никит?

Решетов внимательно посмотрел на замершего Кольку и улыбнулся краешком рта:

– Я только за. Мне и так Марков четверых навязал. Я сначала взъерепенился, говорю: «Федрыч, ты знаешь, я в группу чужих не беру». А он уперся, руками машет, приказывает, ну я и смирился. А Колька свой в доску парень! Не глядя беру!

С опушки Глинное просматривалось в оба конца. Село на полсотню дворов надежно укрылось среди дремучих брянских лесов, связанное с обжитыми местами единственной грунтовкой на Навлю. С приходом весны дорога превратилась в непроходимую хлябь. Черные крыши дыбились вдоль единственной улицы растрепанными вороньими гнездами. У колодца набирала воду баба в цветастом платке. Побрехивали собаки. Несколько пацанят удили рыбу в узкой, мутной реке, грязная коза воровски хрумкала молоденькие яблоневые листы. В центре села крестами в небо вознеслась деревянная церковь. Настоящая пастораль. Немецкого присутствия не наблюдалось. Оно и понятно, немцам тут делать нечего.

– Который дом? – прошептал лежащий рядом Шестаков.

– А я знаю? – удивился Зотов, пытаясь выскрести набившуюся за шиворот сухую хвою. – Колька сказал: Антонина Лазарева, без адреса. Кто у нас местный?

– Я в Глинном этом не гостевал, – огрызнулся Степан. – Глухомань, только медведи на околице сруть, ни клуба, ни танцев. Бывал, конечно, но знакомств полезных не заимел. Вон та изба на краю, под березой кривой, там товарищ мой, Фролка Гуриков, жил.

– Ну так сходи повыспрашивай.

– Я бы сходил, мне в удовольствие, да Фролка, сукин сын, еще до войны возомнил, будто я у него корову увел, гонялся за мной с топором и обиду великую затаил. С тех пор дружба наша расстроились. Даже не знаю с чего.

– Украл, корову-то? – уличил Зотов.

– Да как можно? – изобразил возмущение Шестаков. – В святом писании сказано: не убий, не прелюбодействуй, не укради…

– Ты мне штучки эти религиозные брось.

– Аверкину, члену партии чуть не с Бородинской баталии, можно святыми книгами баловаться, а мне, значит, нет? Угнетение это.

– Так украл или нет?

– Нет – сказал. Сама увязалась, может, полюбился я ей, а может, веревка за плечо причепилась, не ведаю, а животной неумной разве залезешь в башку? Иду лесом, слышу – будто колокольчик бренчит. Ну, думаю, чудится, леший, паскуда лохматая, манит. Иду и не оборачиваюсь, нельзя оборачиваться, бес заберет. А оно бренчит и бренчит. Ну я десятка не робкого, приготовился черта крестом осенить – батюшки-светы, Фролкина коровка сзади стоит и с любовностью великою смотрит, лахудра рогатая. Убеждать ее пробовал, говорю: «Голубушка, иди домой, дура». Не разумеет, мычит не по-нашему. А уж затемно было, до Фролки далече, а в лесу разве можно скотину бросать? Что я, изверг какой? Привел в Навлю, велел одному цыгану коровенку хозяину отвести с извинениями. А он шельмой оказался – взял и пропал, ни его, ни коровы. А Фролка не понимает, милицию вызвал…

– Хв-ватит, Степан, прекрати. – Зотов, сдерживая смех, стащил кепку и прикрыл лицо. – Уймись.

– Почем корову-то продал? – давясь, просипел Карпин.

– За тыщу рублев… – Шестаков осекся, сболтнув лишнего. – Твою-разэтову, не путай меня, скотинину эту я хозяину отослал…

– Мы в деревню пойдем? Или будем цены на ворованный скот обсуждать? – прошипела Анька, которую Зотов от греха подальше потащил за собой по принципу «держи друга ближе, а врага еще ближе».

– Я не знаю, чего пристали они, – истово закивал Шестаков. – Вы, товарищи, не из милиции часом? Ан нет, партизаны, так вот и партизанствуйте на здоровье, меня не замайте. Будем Лазареву искать?

– Наверное, будем, – отсмеявшись, кивнул Зотов.

– Давайте я первой пойду, я привычная, – предложила Ерохина. – Аусвайс в порядке, баба подозрений не вызовет.

«Ну ты-то точно не вызовешь», – съязвил про себя Зотов и спросил:

– Полицаи в деревне есть?

– Откуда? – изумился Шестаков. – Полицаи в Глинном не приживаются, воздух тут, что ли, такой. В сорок первом, когда на немцев головокружение от успехов сошло, назначили старосту из бывших подкулачников и трех полицаев. Через неделю едут – староста с полицаями у дороги на березе висят. Самоубивцы, видать. Прислали им на замену полицаев из Навли. Через неделю и эти повесились. Прямо поветрие. С тех пор никакой власти в Глинном нет.

– Тогда пошли, пообщаемся с населением. – Зотов поднялся из зарослей. – Но по сторонам поглядывайте, мало ли что.

Заросшую травой и тиной речку перешли по шатким, скользким, окатанным водою мосткам, прикрывшись от малолетних рыбаков развесистыми корявыми ивами. Внимания не искали, пацаны, если увяжутся, уже не отстанут. Будет почетный караул. С реки неслись громкие голоса:

– Не трогай!

– Моя!

– Пашка, не лезь.

– Щас получишь!

– А ну давай!

Мальчишкам было не до партизан.

Тропка, переплетенная гладкими корнями, побежала на залитый солнцем пригорок, выводя к густому терновнику и крайнему дому. Возбужденные голоса на реке резко утихли, Зотов обернулся и закатил глаза. Сзади, под склоном, объявилась стайка мальчишек, босоногих, одетых в живописное рванье и с торчащими упрямыми волосами. Четыре пары настороженных глаз уставились на партизан. М-да, прорвались незамеченными.

– Здорово, орлы, – поприветствовал Карпин, делая шаг навстречу.

– И ты не хворай! – озорно крикнул рыжеволосый, конопатый парнишка, и «орлы» нырнули в кусты, только и видели. Сухой камыш и густые поросли краснотала заколыхались вдоль реки в сторону противоположной околицы. Мальчишки – самая надежнейшая сигнализация, попробуй мимо пройти. Через минуту вся деревня узнает о появлении вооруженных непонятных людей.

– Уши надо надрать, – сердито сказал Шестаков.

На завалинке крайней избы грелся на солнышке дед с окладистой седой бородой и морщинистым, продубленным лицом, выстукивая клюкой по левой ноге. Из-под кустистых бровей посверкивали внимательные глаза.

– Здравствуйте, дедушка. – Анька взяла переговоры на себя.

– Ась? – Старик оттопырил ухо сухонькой ладонью.

– Доброе утро!

– Ась?

Анька растерянно отступила.

– Ты глухой, что ли, дед? – вспылил Шестаков.

– Ась?

– Хуясь!

– Ты чего лаешься, нехристь? – Старик неожиданно проворно замахнулся сучковатой клюкой.

– А ты чего театру развел?

– Присматривался, – хитро прищурившись, сообщил ушлый дедок. – Глаза слепые, вот поближе и подпускал, наши, думаю, али же нет?

– Смотря кто тебе наши, – буркнул Степан.

– Партизаны вы, – беззубо улыбнулся старик.

– Так заметно? – спросил Зотов.

– Из лесу вышли, а немцы с полицаями дорогами двигают, кодлами душ по полста, в чащу нос не суют. И баба вооруженная при вас. Знать, партизаны.

– Наблюдательный ты, отец, – восхитился Зотов. – Раз такое дело, не подскажешь, где Антонину Лазареву найти?

– Отчего же не подскажу, внучек и проводит, он у меня золотой. – Старик напрягся и повысил ломкий, надтреснутый голос: – Минька! Минька, подь сюды, маленький!

Никакой Минька на зов не пришел.

– Где пропал, паскуденыш? – взъярился старик. – Минька! Шкетенок рыжий!

– Мы рыжего мальчишку на реке сейчас видели, – поделился оперативной информацией Зотов.

– Конопатого? – ахнул старик.

– Угу.

– Оть сукин сын! – Дед закряхтел, пытаясь подняться. – Плут плутский, бросил дедушку свово помирать! Матка в Навлю уехала, велела приглядывать за мной, а он на речку утек! Можно ли так? И главное – рыжий! Отец его, сын мой, Алешка, черноволосый, и мать вроде темненькая, а этот рыжий! Вот и думаю – внук он мне или нет?

– Может, дедушке любимому рыбу ловит? – Зотов постарался потушить семейный конфликт.

– Дождешься от него, как же. – Дед несколько успокоился. – Явится, задам хворостиной! Оть горе мне, горе на старости лет…

– Антонина Лазарева, – напомнил Зотов.

– Дале идите, с левой стороны изба будет новая, шифером крытая, на все село такая одна, не промажете, то сельсовет. От него третий дом. Там Антонина живет. Ух, Минька, подлец!

– Спасибо, отец. – Зотов вышел со двора, оставив деда горевать о непутевом внучке.

Село словно вымерло, ни души, даже собаки не тявкали, только ветер перебирал верхушки огромных тополей и плакучих берез. Шестаков зыркал по сторонам, видимо, опасаясь появления коровьего мстителя и бывшего дружбана Фролки Гурикова с претензиями и топором. В темных окнах изб угадывалось движение, колыхались занавески, мелькали белые лица. Отряд шел по ухабистой улице, чувствуя на себе пристальные колючие взгляды. За спиной скрипели калитки и появлялись усталые, обесцвеченные, поникшие люди – бабы, детишки и старики, жители брянских деревень сурового военного времени. Зотов поежился, чувствуя себя экспонатом музея. Люди смотрели, и в глазах их стояли страх, боль и молчаливый, выстраданный укор. А еще теплилась надежда. И от этой молчаливой надежды становилось хуже всего. Зотов шел, подняв голову и выпрямив спину, чтобы измученные женщины и голодные дети видели – здесь, в оккупации, под кнутами и пулями фашистских зверей, советский человек идет открыто и ничего не боясь, кроме собственной совести. Эта вера была единственным, что Зотов мог сейчас дать местным.

Сельсовет он увидел издалека и, отсчитав третий дом, вошел в приоткрытую калитку, не обращая внимания на остервенело бросившуюся под ноги мелкую собачонку. Анька пошла следом, Шестаков с Карпиным остались приглядывать. Зотов постучал в дверь, негромко, но уверенно. В избе скрипнули петли, послышались шаги, лязгнул засов, и на пороге возникла высокая полная женщина, с мокрыми руками и вышитым полотенцем через плечо. С рябоватого лица внимательно глядели серые глаза в оборке мелких морщин.

– Здравствуйте, вы Антонина Лазарева? – вполголоса спросил Зотов.

– Ну я. – Женщина смотрела без особого страха.

– Мы из партизанского отряда «За Родину».

Взгляд Антонины скользнул по гостям, задержавшись на оружии и снаряжении.

– Проходите. – Хозяйка посторонилась, пропуская в сени, огляделась по улице и плотно притворила дверь.

В избе было чисто, обстановка скудная: деревянная кровать, обшарпанный стол, пара стульев и лавок, огромная беленая печь. На темной бревенчатой стене фотографии. В тазу отмокал закоптившийся чугунок. Рядом, держась за занавеску, стоял, покачиваясь на кривых ножках, карапуз лет трех с измусоленной коркой хлеба в руке, одетый в порядком изношенную рубаху, оканчивающуюся в районе пупа. Малец, забыв про кусок, округлил глазенки и, насупившись, спросил:

– Теть, а то кто?

– А ну брысь на печь! – Послышался легкий шлепок по голой заднице, малец оторвался от пола и перекочевал на лежанку.

– Племянник, – извиняясь, сказала Антонина. – Сестрин сынок. Она у меня в партизанах, вот и вожусь.

– Значит, наш малец, партизанский! – Зотов нашарил в кармане кусок побуревшего рафинада и протянул пацану. – Держи, герой.

Мальчонка попятился и исчез в ворохе одеял и тряпья.

– Не возьмет, – улыбнулась хозяйка. – Он у нас скромный, сторонится чужих.

– И правильно. – Зотов, оставив сахар на краешке лежанки, повернулся к женщине. – Меня зовут Виктором, а вас как по батюшке?

– Да чего мы, в райкоме? – отмахнулась она. – Антонина я, так и зови.

– Мне нужно поговорить с вами об Олеге Ивановиче.

– Ох. – Антонина тяжело опустилась на лавку и махнула на стулья рукой. – Вы садитесь.

Зотов с Анной присели. По избе распространялся запах вареной картошки.

– Вы знаете, что он погиб? – спросил Зотов.

– Знаю. – Антонина смотрела в сторону.

– Я расследую его смерть.

– Понимаю.

– Вы хорошо его знали?

– Нет, вообще не уверена, что кто-то знал его хорошо. Олег Иванович был человек очень осторожный, душу не открывал. Уж о делах я и не говорю.

– Часто виделись?

– Один-два раза в месяц. Он ходил по району, у него везде были свои люди, а ко мне заходил ночевать, если из Навли возвращался в отряд.

– От него кто-то приходил?

– Никогда. – Антонина не знала, куда деть большие, раздавленные работой руки.

– Я сейчас задам неприятный вопрос. – Зотов прокашлялся. – У вас были с Твердовским личные отношения?

– Кыс-кыс-кыс! – прозвучало с печи.

– Я тебе дам кыс-кыс, атаман. – Антонина погрозила племяннику кулаком. – Спокою коту не даешь, всего истаскал!

– Кыс-кыс.

– Чтоб тебя. – Антонина вновь села, пряча увлажнившиеся глаза. Вряд ли из-за кота. – Измучил животную, Васька уж и домой не идет, как увидит паршивца – сигает в кусты. – Она поскребла ногтем невидимое пятно на столе. – Ничего с Олегом Ивановичем у нас не было, хоть я и не против была. – Антонина глянула с вызовом. – Ночевал изредка, продукты носил, у меня малец, хочет архаровец жрать, так я…

– Вы не оправдывайтесь, не надо, – успокоил Зотов. Мысли складывались в единую цепь. Значит, никакого интима, врать Антонине смысла нет. Тогда зачем особисту распускать и поддерживать слух? Ответ один – лейтенанту требовалась веская причина отлучаться из отряда якобы по личным, далеким от партизанских делам. Антонина только прикрытие.

– У него жена в Брянске, он мне рассказывал, – всхлипнула хозяйка. – Любил он ее, пуще жизни любил, я даже завидовала, чего греха-то таить. Я одинокая, а он, а он…

Анна пересела к женщине и обняла за сотрясающиеся в рыданиях плечи. Кошачий агрессор притих.

– Он что-то оставлял вам? – спросил Зотов, проклиная себя. Другого выхода не было.

– Последний раз сала шматок. – Антонина подняла заплаканные глаза. – Я отдам, все отдам, вы не подумайте…

– Не надо нам ничего отдавать, – успокоила Анька и сделала Зотову страшные глаза.

– Сало и консервы меня не интересуют, – с мягким нажимом сказал Зотов. – Меня интересуют оружие, боеприпасы, взрывчатка и особенно бумаги.

– Бумаги есть, – всхлипнула Антонина. Зотов напрягся. Анька поднялась и принесла с кухни мятую жестяную кружку. Хозяйка кивнула с благодарностью и выпила воду, прилязгивая зубами по ободку.

– Где?

– В подвале. – Антонина поставила кружку. – Олег Иванович там стол приготовил, лампу, мог целую ночь просидеть, писал что-то все. Комнатка у него отгорожена. Я однажды за морковью полезла, его не было, ну и не удержалась, заглянула глазком. Бумаги там, разные, много.

– Читали?

– Ну что вы…

– Верю. Покажете?

– Покажу. – Антонина встала и покачнулась. – Как Олега Ивановича убили, я ждала, знала, придут за ними, придут, или вы, или…

Уточнять, кто «или», она не стала, было понятно и так. Антонина склонилась у печки и сдвинула домотканый коврик, прикрывающий небольшое утопленное в половицу кольцо. Люк открылся с едва слышным хлопком. Лестница отвесно тонула в густой темноте. Антонина сняла с приступочка свечной огарок, запалила от уголька из печки крохотный фитилек.

– Осторожно, нижняя ступенечка подгнила. Олег Иванович хотел заменить…

– Спасибо. – Зотов принял свечу и полез в подземелье. Дневной свет, отвесно падающий из лаза, освещал квадрат под ногами. Лестница истошно скрипела. Зотов, спрыгнув на пол, выпрямился во весь рост. Завидный подвал. Глубокий. У бабушки в Ярославле погреб был едва по пояс и каждую весну наполнялся талой водой, в которой плескались остатки овощей, которые не успели спасти. А тут сухо, запах плесени и земли щекотал нос. С потолка и балок лохмотьями свисала пыльная, сахаристая паутина, увешанная сброшенными шкурками пауков. Вдоль земляных стен пузатые кадки, ящики и пустые мешки. Зотов не удержался и заглянул в низкий деревянный ларь. На самом дне скудная горка сморщенной проросшей картошки, килограмма три. В соседнем десяток брюкв, присыпанных песком, в темноте похожих на детские черепа. Зотова передернуло, собственная фантазия всегда пугала его. М-да, запасов не густо, весна самая голодная пора и в мирное время. А в военное да в оккупации? Страшно подумать, сколько этим людям пришлось пережить и сколько еще предстоит. Чем встретят они вернувшуюся Красную Армию, цветами или хулой? Брошенные на верную смерть, забытые, проклятые, оставленные выживать на пределе человеческих сил. За пределом…

Теплый свечной огонек высветил кривовато сколоченную будку в углу. Туда бы билетершу еще посадить… Сердце забилось быстрей, по позвоночнику пробежали мурашки. Дверь заменял кусок подгнившего понизу брезента. Зотов откинул занавеску, вот она – берлога Твердовского: закуток чуть больше квадратного метра, стол, сколоченный из зеленых досок от снарядного ящика, стул, керосиновая лампа. Отличное место для работы – уединение и могильная тишина. На пенсии надо будет таким же обзавестись – мемуары героические писать. Только холодно, градусов шесть, пальцы зябнут. На столе, кроме лампы, чернильница, пара ручек и несколько карандашей в траченной ржавчиной банке. И бумаги! Несколько обычных школьных тетрадей и стопки желтых листов. Все аккуратно, в стиле Твердовского. Архив! Хозяин будто только ушел. Зотов инстинктивно обернулся. Никого, темнота, размазанная по стенам, и свет, сочащийся с потолка. С ума так можно сойти. Захотелось быстрее наверх. Зотов лихорадочно перерыл тетрадки – синей не было. Чтоб тебя! А ты чего, халявы хотел? Один лист лежал под руками, видимо, последнее, над чем работал особист. К листу канцелярской скрепкой прикреплена четвертинка. Зотов поднес огонек ближе и прочитал:

Начальнику Особого отдела Твердовскому.

Присмотритесь к бойцам, проходившим службу в 113-й стрелковой дивизии Западного фронта. По имеющимся данным, часть из них завербована немцами и внедрена в партизанское движение с целью организации террористических актов. Будьте осторожны, это безжалостные и крайне опасные люди.

С уважением, доброжелатель.

Такс, анонимочка. Хорошее дело. Подача несколько странная, без пафоса, казенным языком, сухая и точная, как оперативная информация. Обычный колхозник так не напишет. Ниже кляузы подпись другим почерком:

Принять в разработку

Зотов выбрал наугад тетрадку и сверил почерк. Многозначительная фраза «Принять в разработку» оставлена Твердовским, тот же наклон, та же угловатая «о», та же «р» с хвостиком-завитком. На большом листе одна запись:

22.04.42.

Отправлены запросы по 113-й дивизии в отряды «Пламя», «им. Чапаева», «им. Калинина», «Большевик», «Смерть фаш. оккупантам», бригаду Сабурова.

Жду ответа. Интересная картина вырисовывается.

«Да какая картина?» – чуть не заорал Зотов. Ну почему, почему больше ничего нет? Круг замкнулся. 113-я дивизия! На ум пришел разговор с партизаном Иваном Крючковым, сразу после убийства Твердовского. Он был вызван особистом именно по делу 113-й дивизии, и к Зотову у лейтенанта какой-то важный разговор назревал. Эх, Олежек-Олег. С чего начали, к тому и пришли. Вспоминай, вспоминай… Аверкин из 113-й дивизии? Нет, в удостоверении значится сорок пятая стрелковая дивизия пятой армии. М-м-м… да, Киевский особый. Не то, совершенно не то… Черт!

Зотов сгреб бумаги Твердовского в кучу, все до клочка. Потом разберемся. Заглянул под стол, простучал стены, поковырял финкой пол. Ничего, пусто. Будет время, надо вернуться и осмотреть еще раз. Хотя нет, опасно в таком виде все оставлять. Он прихватил архив и поднялся наверх. Анька с Антониной пили чай.

– Нашли? – вымученно улыбнулась хозяйка.

– Нашел. – Зотов продемонстрировал кипу листов.

– Чаю морковного хотите? Я сразу растерялась, не предложила, дурная голова. А может, поесть? Картошка сварилась, уж не побрезгуйте.

– Спасибо, хозяюшка, но в другой раз, мы торопимся. Еще раз большое спасибо, вы нам очень помогли. – Зотов шагнул к двери. – И да, из подвала все лишнее лучше убрать. Будет спокойней.

– Уберу, сейчас же уберу!

– Всего доброго. – Прежде чем выйти, Зотов обернулся на печь. Кусочек рафинада исчез.

На другой стороне улицы столпились деревенские, боясь подойти. Карпин встретил испытующим взглядом и дисциплинированно промолчал.

– Доволен, полководец, – прокомментировал мнущийся у калитки Шестаков.

– Смотрите, чего нарыл. – Зотов украдкой показал добычу.

– Для сортира? – хмыкнул Степан.

– Бумаги Твердовского!

– И тетрадь синяя? – ахнул Шестаков.

– Тетради нет, но не суть, Миш, убери. Вернемся в отряд, сразу отдашь.

Карпин принял стопку листов и, убрав в полевую сумку, спросил:

– Уходим?

– Дайте пару минут. – Зотов мельком глянул в сторону церкви. Удача сама пришла в руки, грех не воспользоваться.

Он пошел к храму, на ходу подмигнув собравшимся бабам. Через два дома, у покосившейся избенки, опиралась на редкий штакетник древняя старушка, ровесница последнего императора. Крохотное личико скрыто в шали, рот безвольно обвис, на крючковатом носике волосатая бородавка.

– Здравствуй, мать.

– Здравствуй, сынок, – шамкнула бабка, показав голые синие десны.

– Церковь работает?

– Работает, миленький, работает, кажное воскресенье колокольня на службу зовет. А мы ходим, миленький, ходим. В тридцать втором закрыли церковку, осиротинили нас, батюшку, отца Исая, сослали, а немцы по новой открыли.

– Благодарна им?

Бабка опешила, гневно раздувая узкие ноздри, седые длинные волосы на бородавке встопорщились, Зотову в лицо уставился сухонький, покрытый темными пятнами кулачок.

– Ой, опороток, типун тебе на язык! – Бабушка – божий одуванчик – вознамерилась вцепиться в глаза рученками, похожими на сморщенные куриные лапки. – Благодарна! Гадина кака! Пошел отсель! Пошел прочь, не то кобелюку спущу!

– Спокойней, гражданка. – Зотов увернулся от воинственной бабки и прибавил шаг.

– Уваливай! – крикнула бабка.

– Простите, мать, не дело сболтнул!

Бабка ярилась, смачно харкая вслед и тряся кулаком.

Зотову стало немного стыдно. Глупая шутка, мальчишество и не более. Зато старушке какое-то развлечение.

Стрельчатая тень от двухъярусной, потемневшей от времени и непогоды колокольни пересекла деревенскую улицу. Зотов миновал калитку в кирпичной ограде и вошел в приоткрытую дверь. Внутри царила прохладная полутьма, удушающе сладко пахло воском и ладаном. Приторный аромат кружил голову. В блуждающем мраке густо мерцали переливы свечей. Смутные отблески прыгали по иконам. Столбики дневного света, увитые пыльными кружевами, отвесно падали из-под высокого купола. Зотов неуверенно остановился на входе, последний раз в церкви он был в шестнадцатом году, с матерью. Точно, на Пасху, народищу – жуть…

– Оружие положи, сын мой, – ласково попросили из темноты, характерно щелкнул взведенный затвор. – Нельзя с оружием в храм.

– А тебе можно? – Зотов сопротивляться не стал, сам виноват, дуриком сунулся, и осторожно опустил автомат на рассохшийся пол.

– У меня освященное, – парировали из темноты. – И пистолет не забудь.

«Глазастый», – выругался про себя Зотов, двумя пальцами вытягивая ТТэшник из кобуры.

– Подойди, сын мой.

Зотов приблизился к иконостасу и увидел широкий раструб пламегасителя немецкого МG-34, нацеленного ему в область груди. За пулеметом, укрытый мешками с песком, лежал некто в черном облачении, с бородатым, плохо различимым лицом. Огневая точка была оборудована по всем правилам фортификации.

– Могу вам помочь? – поинтересовался странный человек.

– Теперь даже не знаю, вроде и не к спеху уже, – развел руками Зотов. – Всех так встречаете?

– Перед Богом все равны, вот и встречаю всех одинаково.

– Думал, мне одному такая честь.

– Времена нынче смутные, прошу прощения, – без тени раскаяния сказал человек. – Кругом банды, житья не дают, грабят народ, бабенок насилуют, непотребства чинят, вот я с Божьей помощью и обороняюсь.

– Приходилось стрелять?

– Бог миловал. Но если придется – не дрогнет рука.

– Верю. Пулеметик откуда?

– Пожертвование, – не моргнув глазом соврал священник. – Приход бедный, я любой мелочи рад. Тут крошка, там ерошка…

– Меня можете не бояться, я из партизанского отряда.

– Так я и не боюсь, – фыркнул пулеметчик. – А партизаны все разные, кто немца бьет, а кто курей со двора прет. Какого отряда?

– «За Родину». Знали Олега Твердовского?

– Он умер, Царствие Небесное.

– Я в Глинном именно по этому делу.

– Олег Иванович, бывало, ко мне заходил, о мирском говорили, хороший был человек. – Бородач поднялся из-за пулемета, вышел на свет и представился: – Отец Филофей.

С правильного, словно высеченного из камня, лица смотрели умные, внимательные глаза. Священник оказался моложе, чем можно было предположить, лет сорока, высокий, худощавый, бледный, с запавшими щеками и окладистой бородой.

– Виктор Зотов. Смотрю, немноголюдно у вас.

– Время сейчас неурочное, службы нет, – пожал плечами священник. – Так чем могу? Крещение, отпевание, исповедь?

– Нет, благодарю. У меня богословский вопрос. – Зотов сунул руку за пазуху.

– Весьма неожиданно. – В бороде священника спряталась мимолетная улыбка.

– Мы вообще неожиданные. – Зотов вытащил Библию Аверкина.

– Партизан со Священным писанием?

– Партизан с Библией, священник с пулеметом, во времечко, а? – Зотов открыл нужную страницу. – Посмотрите цитату.

– Позвольте. – Филофей принял книгу. – Да, знаю, Бытие, глава девятая, стих шестой. Ветхий Завет.

– Что это означает?

– Вам нужно толкование? Хм: «Кто прольет кровь человеческую, того кровь прольется рукою человека». Тут достаточно просто: вспомним историю Каина, если до Потопа Господь сам наказывал убийц, то позже передал эту власть людям. Нет греха страшнее убийства, это тягчайшее из преступлений должно быть ограничено ужасом перед неизбежностью наказания. Убить человека – значит оскорбить самого Бога, ведь человек создан по образу и подобию и несет в себе частицу Божьего образа. Убийца должен заплатить за преступление жизнью.

– Хорошо, подтвердили догадки, – кивнул Зотов. – Тогда второй вопрос: человек, отметивший этот стих, убивал людей с особой жестокостью и оставлял на телах метку – цифры девять и шесть. Как с этим быть?

– Вы полны сюрпризов. – Священник пригладил бороду. – Не понимаю… Возможно, если бы я мог с ним поговорить…

– Он мертв.

– Ох, ясно. Тогда могу только предположить: этот человек взял на себя обязанность карать виновных в преднамеренных убийствах. Кто убиенные?

– Партизаны.

– Хм. – Филофей на мгновение задумался. – Вашего отряда?

– Нашего.

– Странно. Про «За Родину» я от Олега Ивановича слышал только хорошее. Несомненно, партизан можно причислить к убийцам, вы уж простите…

– Да ничего.

– Но воин, обнажающий меч во имя Отечества, под категорию преднамеренных убийц не может попасть. Церковь благословляет защитников Родины, и глава шестая тут ни при чем. Если честно, я в замешательстве.

– Похожие ощущения. Мог этот человек быть сбрендившим на почве религии? Сумасшедшим? И никакой связи между стихом и убийствами нет?

– Наверное. Почему бы и нет? Я не специалист в психиатрии, возможно, если бы я побольше узнал про этого человека…

– Не могу.

– Понимаю. И Олег Иванович секреты любил, был у него пунктик такой. В рассказанной вами истории скрыта загадка.

– И разгадки, к сожалению, нет, – вздохнул Зотов, собираясь уйти. – Спасибо за помощь.

– Не многим помог.

– Последний вопрос, так, для собственного успокоения. Немцы снова церковь открыли, вы им служите?

Губы священника вновь тронула улыбка.

– Богу служу. Пускай наивно звучит. Все проходяще – немцы уйдут, большевики уйдут, страны и народы исчезнут в тлене и прахе. А Господь останется: в небе, в земле, в людях и храмах. – Он коснулся рукою стены. – Будет время – заглядывайте, поговорим.

– Может быть, – без всякой уверенности ответил Зотов. – Всего наилучшего. – Он подобрал оружие и вышел на воздух.

В отряд вернулись к обеду. Зотов был апатичен и вял. Поход в Глинное только добавил вопросов. Хотелось бросить все и поднять лапки вверх. Сдаться, повесить смерти Твердовского, Малыгина и остальных на Аверкина, и плевать на все нестыковки и несуразности. Война все спишет. Иначе измучишься сам и измучишь людей. А они не железные. Карпин и тот, вроде двужильный, сильно сдал и осунулся за последние дни.

– Товарищ командир с полчаса назад прибегал, велел, как появитесь, сразу к нему. Аж подпрыгивал, – буркнул хмурый часовой на подходах к партизанскому лагерю.

Зотов велел своим отдыхать, забрал бумаги Твердовского и ускорил шаг. Чего это Федорыч всполошился?

Марков, нервно расхаживающий возле штабной землянки, накинулся коршуном и затащил внутрь.

– Виктор Павлович, Виктор Павлович…

– Да успокойтесь, товарищ командир.

– Успокоишься тут! Разве навечно. – Лицо Маркова покрылось испариной, губы дрожали. – Я в Центр насчет Аверкина отрадировал в шесть утра…

– Отличная работа!

– Спасибо… Тьфу! Вы дослушайте, Виктор Павлович! Ответ пришел!

– Пф, – поперхнулся Зотов. Не могло этого быть! Ну никак не мог громоздкий бюрократический аппарат обернуться за шесть часов! Сказка, небывальщина, миф!

– Тут такое, тут такое… – Марков, весь надувшись от напряжения, сунул текст ответа с Большой земли. – Читайте!

Центр – Колхозу

Проверка поступившей информации завершена. Военное ведомство подтвердило личность Аверкина А. С. Запрос по ведомству НКВД дал следующий результат: Аверкин А. С. является действующим сотрудником НКВД, оставленным для конспиративной работы в г. Киев. Оперативный псевдоним – Кладовщик. Перестал выходить на связь в ноябре 1941-го, одновременно с провалом киевского подполья, в частности группы Митяя. Допускается возможность перевербовки абвером или СД. Все материалы по делу приказываю засекретить и при первой возможности передать в Центр.