С привкусом пепла

Глава 12

В кабинете директора тарасовской школы было накурено. Дым сизыми клочьями утекал в распахнутое окно. Недопитый чай на столе подернулся масляной пленкой, словно капнули в чашку бензин. Тарасовка и Шемякино упали в руки спелым плодом. Трофеи, по партизанским меркам, взяли богатые: больше сотни винтовок, три орудия, пять минометов, четыре станковых и девять ручных пулеметов, много продуктов, в основном зерно и консервы, кое-что из обмундирования и кучу боеприпасов.

Полицаи в школьном подвале ничем о себе не напоминали. Фильтровать пленных партизаны закончили ближе к обеду. Зотов смертельно устал от лжи, оправданий и слез. Спасибо, неоценимую помощь оказал Попов, знающий всю подноготную захваченных полицаев. Таскали самых неблагонадежных, таких набралось всего два десятка. Большинство – местные мужики, но нашлись и окруженцы, и дезертиры из РККА. Зотов щелкал их как орешки, уличая с помощью показаний свидетелей и очных ставок. Рутинная, скучная работенка. Явных пособников фашистов не обнаружено, так, мелкие сявки да приспособленцы. После проверки всех зачисляли в отряд, оружия пока не давали. Боевая группа Решетова превратилась в полноценный батальон, со своей бронетехникой и артиллерией. Серьезная сила. Люди заняли оборону, к Маркову отправлен связной.

Поступили важные разведданные – каминцы сосредоточены в районе Навли, а гарнизоны Шемякино и Тарасовки были приведены в полную боевую готовность для участия в антипартизанской операции под кодовым названием «Фогельзанг», намеченной на май-июнь этого года. Подробностей не знал даже Попов, велено готовиться, и все тут. По слухам, немцы сняли с фронта боевую часть, которая на днях прибудет железной дорогой. Приданы танки, авиация, артиллерия. Венгры перекрывают лесные дороги. Окрестных полицаев поднимают в ружье. Большей частью это и толкнуло гарнизоны перейти к партизанам. Мало кому улыбалось прочесывать глухомань в качестве живого щита.

– «Фогельзанг», – посмаковал слово Решетов, развалившийся на мягком кожаном диване, невесть каким образом оказавшемся в этой глуши. – Красиво, черт побери. Звучит словно название экспериментальной противотанковой пушки.

– Птичья трель, – дословно перевел Зотов.

– Ого, я говорю – красиво! – Решетов поглядел уважительно. – По-немецки шпрехаешь?

– Самую малость, – уклонился от ответа Зотов. – Основы по верхам нахватал, объясняться худо-бедно умею.

– А я все хотел выучить, да не срослось, – посетовал Решетов. – Двух слов не свяжу. Лень-матушка, да и не даются мне языки. В школе немка была, Зинаида Францевна, ужасно злющая: черная юбка, пиджак, никакого макияжа, очки на носу. Всю кровь мне повыпила своими глаголами. Ситцен, стехен, стеллен – брр. Однажды я ей в сумку крысу дохлую кинул, думал, развизжится или в обморок упадет. А она глянула, поморщилась, вытащила за хвост и спрашивает: «Вессен арбайтен, кинде?» Все, понятно, молчат. А она карами всему классу грозит. Ну я и встал. Она директору капнула, скандал был, шутка ли, поведение, порочащее гордое имя советского школьника. Хотели из пионерии гнать…

– Хулиган ты, – мягко пожурил Зотов и углубился в расстрельный список, составленный Поповым по горячим следам. Восемь фамилий с кратким списком грехов. Предстоит работа особой тройки. Ну только без третьего. Сакральное для России число – Троица, бутылка на троих, человеческая жизнь на троих. Такс…

«1. Губанов Андрей Сергеевич, 1907 г. р. Сука и предатель, по его доносам с осени 41-го по весну 42-го схвачены и замучены в застенках: Петр Коврин (партизанский связной), Никита Лукин (секретарь комсомольской ячейки), Данил Константинович Козин (участник Гражданской войны, член ВКП(б). Тому есть многочисленные свидетели.

2. Яковлев Дмитрий Несторович, 1922 г. р., участвовал в разграблении колхозного добра в октябре 41-го, в ходе которого жестоко измордовал председателя колхоза Никиту Титова, впоследствии умершего.

3. Яковлев Нестор Пахомыч, 1888 г. р. Шкура и главный вражина, люто ненавидящий советскую власть. Встречал немцев хлебом-солью. Свел с колхозного двора трех телушек, коня, украл сеялку, двадцать пудов отборного зерна и по мелочи без всякого счета.

4. Яковлев Григорий Несторович, 1917 г. р., вместе с братом убивал председателя колхоза Титова, добровольно вступил в полицию».

Ого, да тут настоящий семейный подряд. Отец и два сына.

«5. Неплюев Данил Михалыч, 1881 г. р., бывший кулак-живоглот, избежавший наказания. Перед войной распускал паникерские слухи, после оккупации сотрудничал с немцами, обеспечивая их продовольствием.

6. Савин Леонид Геннадьевич, 1914 г. р., бывший майор ВВС РККА, дезертир, предатель и сволочь.

7. Кузнецов Сергей Афанасьевич, 1901 г. р., ранее судимый по 76 статье УК РСФСР за активное участие в банде. Осенью сорок первого выдал немцам начштаба, которого укрывал, за что был премирован деньгами и благодарственной грамотой. Грамоту прилагаю.

8. Самохина Анна Петровна, 1916 г. р., шалава и потаскуха, спала с немцами, в чем не раскаивается».

Ничего такой списочек. Восемь фамилий – восемь пуль, всего и делов. А как подал, стервец, прямо писатель, хочется взять и придушить врагов самолично. Но нельзя. Не девятнадцатый год, когда всех подозрительных на березах красиво развешивали.

– Попов! – позвал Зотов.

– Здесь! – В дверь просунулось круглое лицо бывшего командира шемякинской самообороны.

– Заводи смертников по одному.

– Зачем? Там все расписано. Смысл время терять?

– Согласен, – промурлыкал Решетов огромным котом. – Жрать хочется. В расход их по-быстрому, и пойдем к столу.

– А я бюрократ, – состроил умильную рожицу Зотов. – Хлебом не корми, дай из человека жилы тянуть. А потом можно и отдохнуть. Заводи!

Недовольный Попов скрылся из виду. Через минуту в коридоре зашуршало, послышался удар в мягкое и жалобный всхлип. В дверь бочком прошмыгнул субтильный гражданин с плоским нервным лицом, чуть раскосыми глазенками и реденькими усами. За ним Попов, отчего-то взявший на себя роль конвоира. Дел своих, что ли, нет?

– Присаживайтесь. – Зотов взглядом указал на стул. – Фамилия.

– Г-Губанов, – заикнулся мужик, примащиваясь на краешке стула.

– Знаете, в чем обвиняетесь?

– Я, я ни в чем не виноват, товарищ начальник!

– Товарищи с тобой на одной ветке болтаться будут, гнида, – прорычал Решетов.

– Гражданин начальник, – поправил Зотов, пристально изучая подследственного.

– Простите, гражданин начальник. – Губанов поперхнулся словами. – Меня оговорили!

– Сотрудничали с немцами?

– Нет! Не было этого! Я патриот! Да я бы ни в жи…

– Потише, – сморщился Зотов. – Я не глухой.

– У меня источник надежный, – сообщил Попов и хлопнул на стол лист бумаги. – Полюбуйтесь.

Зотов вчитался. Губанов Андрей Сергеевич доносил в управу о Никите Пащенко, яром враге Германии, комсомольце, сталинисте и организаторе заговора с целью проведения террористических актов на железной дороге. Число, подпись.

– Ну чего там? Мне дай! – Решетов выхватил бумагу из рук, прочитал, по лицу поползла злая усмешка.

– Ну и тварь! – Он замахнулся, но не ударил. Доносчик вжал голову в плечи, нижняя губа предательски затряслась.

– Уводи. Следующий. – Зотов поставил напротив фамилии крест.

– Не надо, пожалуйста! – завыл Губанов и повалился на пол и сцапал Зотова за сапоги. – Не надо! Я не хотел!

– Увести. – Зотов вырвал ногу, словно боясь испачкаться в липком, смердящем и грязном. В том, от чего уже не отмыться.

Попов вышвырнул бьющееся в истерике тело в коридор. Стоны затихли внутри разгромленной школы.

Попов отсутствовал недолго и привел в кабинет сразу троих. Руки у всех связаны за спиной, на ноги накинуты петли, позволяющие делать мелкие частые шажки. М-м-м, особо опасные. Первый – мужик в годах, с окладистой бородищей, изъеденным оспой лицом и убийственным взглядом глубоко запавших, остро чернеющих глаз. С ним двое: здоровяк с круглым удивленным лицом и небритый парень, ряженный в затертые галифе и румынский мундир. Все трое неуловимо похожи.

– Яковлевы? – догадался Зотов.

– Ну, – хмуро глянул старший.

– Председателя Титова вы убивали?

Они замялись, переглядываясь и тихонько ворча.

– Невиновные мы, – прогудел самый молодой, здоровенный не по годам парниша с бычьей шеей. – Че он под руку сунулся? Мы свое забирали, а он хай поднял, за наган хватался, грозился стрелять. Я его и успокоил. Хлипкий оказался председателишка, два раза вдарил ему, он и с копыт. Кровью начал харкать.

– А на вилы сам председатель упал? – вставил свои пять копеек Попов.

– Я приколол, – буркнул мужик в румынском мундире. – Он помирать взялся, мучился дюже, а зачем человеку така поганая смерть? Ну я и помог.

– Благодетель, значит. А «свое забирали» – это как понимать? – спросил Зотов.

– А чего в колхоз сдали в тридцатом, то и забрали, – с вызовом ответил Яковлев-старший. – Нам чужого не надо. Не пропадать же добру.

– Понятно, воровали свое, убивать не хотели, все как-то по случайности вышло. – Зотов переглянулся с Решетовым. Капитан многозначительно смежил веки. Зотов вывел три черных креста и велел Попову:

– Уводи.

– В расход, да? – Яковлев старший задержался в дверях. – Меня стреляйте, детей пощадите. Это я их на душегубство подбил, с меня и спрос.

– Степень вины это не меняет.

– Р-рагх, – зарычал Яковлев-младший, саданул Попова каменным плечом и бросился к Зотову со скоростью, позволенной стянутыми ногами. Наперерез прыгнул Решетов и сбил нападавшего ударом автомата в висок. Парень осел на пол. В тишине веско щелкнул затвор, Решетов направил ствол на родственничков и тихо сказал:

– Кто дернется, завалю. К стене. – И обидчиво бросил Зотову: – Мог бы испугаться для виду.

– А я был уверен в тебе.

– Ну-ну.

Яковлевы отшатнулись, младший стонал и возился в ногах, брызжа кровью из рассеченной башки. Попов, перелетевший через весь кабинет, выпутался из плена опрокинутых стульев, лицо перекосилось от злости. Он подскочил и принялся остервенело пинать лежащего. Тот вздрагивал от ударов и натужно хрипел.

– Хватит, – приказал Зотов.

– Герой ты, герой. – Решетов вклинился между ними. – Отдохни.

– Тварь. – Попов сплюнул, яростная краснота спала со щек. – Я не ожидал!

– Мы догадались, – поморщился Зотов. – Вызывай конвойных и уводи. Запереть по отдельности.

– Сам справлюсь, – расхорохорился Попов и заорал: – Встать, падаль, встать, я сказал! На выход!

Яковлев-младший с трудом поднялся, волосы слиплись, лицо заплыло, неизменным остался ненавидящий звериный взгляд.

– Двигайте, суки! – Попов прикладом погнал их из кабинета.

– Лихие ребята, люблю таких. – Решетов завалился обратно на диван. – Хоть и сволочи.

– Сволочи всегда симпатию вызывают, мы видим в них себя, – предположил Зотов.

– Да пошел ты, – фыркнул капитан, закидывая грязные сапожищи на мягкую боковину.

Следующим Попов приволок тщедушного мужичка с седой бороденкой, угодливым морщинистым личиком и крысиной повадкой.

– Представьтесь, – попросил Зотов.

– Неплюев я. – Мужичок шмыгнул простуженным носом.

– Данил Михайлович?

– Он самый. – Неплюев забегал глазами.

– В начале войны распространяли пораженческие настроения?

– Ну было, – признался Неплюев, не зная, куда деть черные, раздавленные работой ладони. – Сумневался в победе, от силы немецкой в оторопь впал. По-суседски рядили. А кто не рядил? Нету таких. Которые горлопанили, мол, погоним германца к зиме, так те первые деру дали или к немцу на службу пошли. – Он мазнул взглядом Попова.

– Продукты немцам сдавали?

– А кто не сдавал? – резонно возразил Неплюев. – Всю деревню за жабры хватайте – признаются.

– Ты, гад, добровольно сдавал, – напомнил Попов.

– Приказ новой власти был? Был. Я человек законопослушный, налоги завсегда вовремя плачивал, положенную норму отдал – и к стороне, а кто артачился, у тех силой отобрали все подчистую, детишки зимой с голоду пухли. Оно мне надо?

– Врагу пособничал, – озлобился Попов.

– А ты не пособничал? – не повел ухом Неплюев. – Я порося свел, десять пудов пшаницы снес, а ты с немцами за одним столом водку пил. Я теперь враг, а ты, значит, герой? Хорошее дело.

– Не сравнивай, гнида…

– Спокойнее, – остудил Зотов. Впечатления отъявленного вражины Неплюев не произвел. – Чего разорались? Уводи подследственного.

– А решение какое? – нахмурился Попов.

– Самое верное. – Зотов указал на дверь и, как только они скрылись в коридоре, спросил Решетова: – Что думаешь?

– Пусть живет, – поморщился капитан. – Если начнем крепкого хозяина выбивать, жрать будет нечего. Плавали, знаем. Грехов за ним нет. Жрачку немцам все таскали. Не понимаю, почему Попов его приписал.

– Согласен. – Зотов поставил напротив фамилии Неплюева восклицательный знак. Итоги подведем позже. – Этот как тебе? – Он показал Решетову седьмой пункт в списке Попова.

– Кузнецов Сергей Афанасьевич. – Решетов вчитался, недобро поигрывая вздувшимися желваками. – Падаль, комиссара сдал, грамоту имеет.

– В расход?

– Конечно, хер ли с ним цацкаться? Доказательная база имеется, к стенке, паскуду, а лучше в петлю. Руки так и чешутся шлепнуть.

– Шлепнем. – Зотов вывел на бумаге очередной крест. – Попов!

– Тут я, – зашебуршали за дверью.

– Кузнецова не води, там все понятно. Следующего давай.

– Ща.

В коридоре затихло, потом послышались шаги, приглушенные звуки борьбы, и глубокий голос с хрипотцой сказал:

– Ручонки придержи!

В кабинет, плавно поигрывая круглой задницей, вплыла черноволосая женщина лет тридцати. Не задница, а корма бригантины, которая так и напрашивалась на абордаж. Женщина была статная, среднего роста, лицо узкое. Широковато расставленные, подведенные тушью глаза посматривали с вызовом и хитрецой. На накрашенных губах прилепилась хамоватая улыбочка, обнажившая мелкие белые зубки. Вроде ничего особенного, но женщина была красива какой-то притягательной, колдовской, выставленной напоказ красотой. «Смотри на меня, – говорила она, – мечтай обо мне, теряй голову, добивайся, и я заберу у тебя все без остатка: душу, сердце и плоть».

Решетов скинул ноги с дивана и подобрался, как кобель при виде гуляющей суки.

– Здорово, начальнички! – Женщина села без приглашения и поправила цветастый плат на плечах.

– Самохина Анна Петровна? – предположил Зотов.

– Я самая. – Женщина обольстительно подмигнула.

Зотов, ничуть не смутившись, продолжил:

– Есть данные, что вы, Анна Петровна, ведя распутный образ жизни, путались с немцами.

– А тебе завидно? – Самохина расхохоталась заливисто и подперла щеку рукой. – Я и с тобой, начальничек, могу спутаться. Да и с этим хлыщиком тоже. – Она стрельнула глазами на Решетова. – Я баба до любви дюже охочая.

– Потому и под немца ложилась? – спросил Решетов.

– Вы, мужики, без кальсон все одинаковы: слюни пускаете, ладошками потными лезете, чушь несете на ушко. Не удержалася я, согрешила.

– Муж где? – строго поинтересовался Зотов.

– На финской убили. – Самохина глянула с вызовом. – Нес чухонцам освобождение от капиталистов и народную власть, да недонес. В тридцать девятом похоронка пришла. Приняла Суоми-красавица. Он у меня тихонький был, пужливый, слова поперек не сказал, я его за это и выбрала.

– А ты с врагом, сука, пехалась, – сжал кулаки Решетов.

– Обзывай меня, заслужила, хочешь – бей, сапогами топчи, я привычная! – Самохина рванула сорочку, оголив небольшую острую грудь. – У меня детей трое, в колхозе всю жизнь ишачила, горб наживала, а как я развлекаюсь – дело мое!

– Срам прикрой, – поморщился Зотов.

– А ты мне нотации не читай. – Анна скомкала порванный ворот. – Как хочу, так и живу! Я со всеми не сплю. Попов ваш подкатывал, получил от ворот поворот, обиделся. Думаете, он у вас чистенький? Он Даниле Неплюеву десять тыщ должен, Данила сам мне сказал! Полицаи в карты резались, вот он и прибегал занимать. Рыло в пушку, а строит из себя чуть не святого!

– Неплюеву? – ухватился за знакомое имя Зотов.

– Ему!

Попов сбледнел, но духу не потерял и насмешливо присвистнул:

– Тю, чего мелешь-то, баба? Последние мозги по сеновалам растрясла?

– А нет? – Самохина навалилась грудью на стол и задышала бурно и горячо. – Я молчать не обучена!

– Выйдите, Анна Петровна, пожалуйста, в коридор, – попросил Зотов, буравя Попова внимательным взглядом. – Я вызову.

Самохина поднялась и скрылась за дверью, нарочито громко топая каблуками.

– Карты, значит? – в сущности ни к кому не обращаясь, спросил Зотов. А Попов молодец, нашел способ избавиться от долгов. Всего и делов – вписать лишнюю фамилию в расстрельный список. Неприятный человек, способен на подлость, но в выдумке ему не откажешь, такие люди крайне полезны.

– Угу, – буркнул Попов. Отпираться не стал, что тоже приятно.

– В дурачка?

– Очко.

– Благородный спорт. Выигрываешь? Хотя о чем это я? Десять тысяч долга. Пасынок фортуны? Подвернулся удобный случай избавиться от кредитора? Проказник ты, Вова.

– Я не хотел, – промямлил Попов.

– Ах, ну да, Неплюев попал в список совершенно случайно, да еще с таким шлейфом грехов. Опечатка, поди?

– Я его вычеркну.

– Уж будь так любезен, иначе вместо него окажешься ты. И запомни, Вова, упаси тебя бог впредь пытаться меня обмануть, я этого жуть не люблю. Сейчас идешь к Неплюеву и отпускаешь бедолагу с самыми искренними извинениями.

– Есть. – Попов зачем-то отдал честь и скрылся с глаз со всей возможной поспешностью.

– Выговор тебе, Вовчик, с занесением в личное дело! – крикнул вслед Решетов и восхищенно воздел руки. – Каков жучара, а! Сукин сын. С потаскушкой этой чего будем делать?

– По жопе вожжами бы настегать.

– Я могу, – загорелся Решетов.

– Сам бы не отказался. Пусть катится ко всем чертям.

– Беседу нравоучительную проведи.

– Что я, политработник? Поважней дела есть, чем с каждой шалавой разбираться. Самохина!

– Туточки. – Анна поджидала за дверью. В кабинет протиснулась бочком, растеряв наглость.

– Самохина, если узнаю, что снова хвостом перед оккупантами крутишь, не посмотрю на твои колхозные заслуги, вытащу на площадь, задницу заголю и всыплю плетей. Усекла?

– Усекла, – пискнула Анна, нервно теребя бахрому головного платка.

– Бегом к детям. Пока я не передумал.

Самохина поклонилась в пояс, хотела уйти, но застыла в дверях и обронила через плечо:

– Вы это, товарищи командиры, заходите, ежели что…

– Проваливай, Самохина!

Цокот каблуков затерялся в школьных коридорах.

– Последнего заводить? – Попов был похож на напроказившего мальчишку.

– Давай.

В кабинет, прихрамывая, вошел высокий, худощавый мужчина лет сорока, с острым лицом, высоким лбом и залысинами. Держался уверенно, без особого страха.

– Садитесь, – пригласил Зотов. – Имя.

– Ты будто не знаешь? – Мужчина опустился на стул, нервно дернув уголком губ.

– Отвечай на вопрос, – нахмурился Решетов.

– Майор военно-воздушных сил, Савин Леонид Геннадьевич, – отчеканил мужчина. – 122-й полк, 11-й авиационной дивизии.

Зотов сверился с записями и хмыкнул:

– Боевой летчик на службе у немцев?

– Я немцам не служу, – огрызнулся Савин. – Тут Каминский за главного, немцы в его дела не суются.

– Ах да, я и забыл, новую Россию строите?

– Ни хера мы не строим, разве что из себя.

– Почему вы, бывший майор, и вдруг рядовой полицай?

– Уж как заслужил. Я летчик, а вы много самолетов тут видите? Вот и я не вижу. В пехотном деле полный профан, мне не то что батальон, роту доверить нельзя, а я особо не стремился, хотя предлагали. Но нет уж, спасибо. Я четко уяснил: с мелкой сошки спрос меньше, потому рядовой.

– В плену были?

– Был.

– Подробней.

– Девятого октября сорок первого, сбит южнее Брянска, выпрыгнул с парашютом, при приземлении сломал левую ногу. В лес пополз, немцы схватили.

– Я бы застрелился, – фыркнул Решетов.

– Окажешься на моем месте – застрелишься. А я не смог. Жить хотелось.

– А теперь не хочется? – спросил Зотов.

– Не знаю, – отозвался майор. – Сейчас иначе все видится, мысли разные лезут, варианты, а тогда… Страшно было. Лежу в траве, башка чугунная, во рту кровь, и собачки лают заливисто так, азартно, рядом совсем. Пистолет вытащил, думал, пристрелю пару гадов, а последнюю пулю себе. А собачки лают, и небо синее-синее. И жить очень хочется, аж до воя, до скулежа. Жену вспомнил, мать… Рука сама опустилась. Содрали с меня фрицы кожаное пальто-реглан, мы в них и зимой и летом летали. Пока сапоги снимали, три раза сознание от боли терял. Представляете, как на сломанной ноге в колонне военнопленных плестись? Ступаешь, а кость щелкает, как уголечек в костре.

– Ты нас не жалоби, – брезгливо протянул Решетов.

– А мне твоя жалость без надобности. Боль адская, в глазах темнело, помню все плохо. Немцы ослабевших штыками докалывали, ну и начал я потихонечку отставать, мысль такая ясная пришла – пусть лучше фрицы зарежут, чем мучиться. А рядом сержант шел пехотный, подметил мои маневры и как зарычит тихонечко: «Не балуй, дура!» Кивнул своим, взяли они меня под руки и трое суток на себе перли. Я его потом спрашивал: «Зачем, Серегин?» А он молчит, сам, видно, не знает, ночью шину мне наложил, босые ноги кусками брезента перевязал, стало полегче. Пригнали нас в сто сорок второй Дулаг, на окраине Брянска, там огромная ремонтная база: четыре ряда колючки, вышки, овчарки. Пленных тысяч сорок, счастливчики-старожилы в бараках, а мы под открытым небом, под осенним дождиком и первым морозом. Рыли ямы и в кучи как щенята сбивались, искали тепла. На дне грязь, дерьмо и вода. Просыпаешься – рядом мертвец. И знаете, что самое страшное? Тебе плевать, ты снимаешь с трупа шинель и ботинки, пока не застыл и другие не подоспели. Вы видели, как вши с мертвеца на живого ползут? Как на параде, стройными рядами. Шевелящееся черное покрывало, ползущее на тебя. Им, падлам, неуютно на холоде. – Майор засмеялся, страшно скаля редкие зубы. – Не знаю, как они с моими вошками договаривались, но места им хватало на всех. Заживо жрали. Ночью глаз не сомкнуть, только слышно, как пленные в темноте раздувшимися блохами щелкают. Щелк-щелк. До сих пор в ушах этот звук.

Зотов слушал не перебивая. Положение пленных в немецких лагерях не стало для него откровением. Доводилось и прежде слышать эти жуткие, наполненные мукой рассказы. Всякий раз мороз по коже и волосы дыбом.

– Кормили до отвала, – хрипло продолжил майор. – Через день плескали половник мутной бурды из гнилых овощей и отбросов. Однажды гороховый концентрат в брикетах раздали, хапнули где-то на наших складах. Вот это был пир. Главной ценностью в лагере стал котелок, нет посуды – сдохнешь от голода, берегли ее, как старая дева невинность. Мне Серегин консервную банку нашел. У немцев потеха – падаль тухлую в центре лагеря свалят, обычно конину, пленные облепят, на части руками рвут, в давке топчут друг друга, а эти твари на вышку залезут, с фотоаппаратами и кинокамерами, хохочут. На хер снимать? В старости с внуками пересматривать? Безумие. Кишки с баланды ослабли, понос кровавый у всех, гадили под себя. Яма отхожая переполнена, немцы топили в ней заболевших и слабых. Побарахтается человек и тонет в говне.

– А сейчас ничего, харю отъел, – поддел Решетов.

– Ты, что ли, бедствуешь? – ощетинился майор. – Я плена вдоволь хлебнул, врагу не желаю. Мы в лагере слухами жили, дескать, со дня на день наши в контратаку пойдут, погонят фашистов, заодно и нас освободят. Вот эта мысль сдохнуть мне тогда не дала. Мне и другим. Думали, врасплох нас застали, внезапно, со дня на день Красная Армия развернется и ударит по-настоящему. Подтянутся подкрепления – артиллерия, авиация, танки, все, чем гордились мы до войны. А на деле? Фронт отдалился, затих, немцы пленных сплошным потоком вели. Пошли разговоры о сдаче Москвы. Тут самые оголтелые смекнули – песенка спета. В ноябре морозы ударили, снег повалил. Народ пачками умирал, каждые сутки несколько сотен, их не хоронили, складывали в огромные штабеля. Руки-ноги торчат, а мясо обгрызено. Люди сходили с ума, человечину жрали. Серегина, ангела-хранителя моего, охрана палками забила на раздаче бурды. Тогда я окончательно и сломался. Голодный, тощий, вшами до кости обожранный, глаза от гноя не открывались уже. Гордый, сука, советский летчик-истребитель. Элита. Выстроили нас на плацу, вдоль рядов бородатый мужик в полушубке ходил. Оказалось, Воскобойников, бургомистр Локотского самоуправления. Толкнул речь про восстановление великой России, освобожденной от ига коммуняк и жидов. Начал агитировать в войска самообороны вступать. Партизаны его хозяйство как раз пощипывать начали. А тут тысячи солдат подыхают, бери не хочу, немцы были не против, для них тогда война почти кончилась.

– И вы пошли? – уточнил Зотов, прекрасно зная ответ.

– Побежал. Мне плевать было на великую Россию и Воскобойникова. Жрать хотелось и жить.

– Ты Родину предал, – прорычал Решетов.

– Родину? А что мне дала твоя Родина? – ощетинился майор. – Где была Родина, когда нас в июне распотрошили? Где была, когда я в лагере мороженное дерьмо лошадиное грыз? Чего ты мне Родиной тычешь? Я двадцать второго июня первого мессера сбил, горел заживо, мы в первый день пятерых на свой счет записали, у меня орден Красной Звезды. Кто ты такой, чтобы мне нотации тут читать? Я за Родину дрался.

– Плохо дрался. – Лицо Решетова окаменело.

– А кто хорошо, не подскажешь? Ты? Малой кровью, на чужой территории. Жрите теперь, немец под Москвой, столько земли просрали. Война у нас внезапно пришла, как понос. В сорок первом только слепой не видел войны. А у нас все через жопу. Авиация, сталинские соколы. Летных школ понаоткрывали, а обучать некому, по штату половина преподавателей, из них половина без опыта. Чему они могли научить? За год сроки обучения семь раз поменяли. От четырех до девяти месяцев! Пилота невозможно подготовить за девять месяцев. Плохенького летунчика – да, боевого летчика – нет. В сороковом вместо добровольцев стали по призыву в летчики набирать. Где это видано? В авиацию должны идти люди, влюбленные в небо, у таких руки от жадности при виде самолета дрожат, а глаза пьяные. Авиация – это мечта. А тут по комсомольским путевкам, всех подряд. С училища придет, в кабину залезет и глазенками ослиными хлопает. Оказывается, весь налет у него на учебном У-2, а тут боевой истребитель. Это как с велосипеда на автомобиль пересесть. Зато имеем херову тучу пилотов, пустые циферки для отчета. А на деле? Сначала нам под Халхин-Голом накостыляли. В первые дни мы сбили двух японцев, потеряли восемнадцать своих. Восемнадцать! Ворошилов лично вылеты запретил. Срочно вызвали Смушкевича с группой летчиков-асов, все после Испании, вот они узкоглазым и наваляли. Такая вот подготовочка.

– Про Смушкевича слышал, – подтвердил Решетов.

– А кто не слышал? Яков Смушкевич, дважды герой Советского Союза, генерал-лейтенант, помощник начальника Генерального штаба по авиации, заслуженный человек, на него молились у нас. Много ему это помогло? По слухам, в начале июня арестовали как заговорщика, теперь, поди, расстреляли уже. Заговорщик! Мы ахнули. А следом замели Рычагова, начальника Главного управления ВВС, про него уже после начала войны стало известно. Тоже изменник. Кругом, сука, изменники, а воевать некому. Я Рычагова хорошо помню, пересекались, он в Испании шесть самолетов сбил, награжден золотой звездой, из летех в майоры прыгнул, ему рекомендацию в партию лично Сталин давал. А теперь херак – и изменник. Я уже когда в Локте был, нам зимой энкавэдэшный капитан попался, заброшенный партизан обучать, так на допросе сказал, что генерала Рычагова расстреляли вместе с женой. Нормально?

– Значит, у следствия были неопровержимые доказательства, – не особо уверенно предположил Зотов. – Там, сверху, виднее.

– Тебе самому не смешно? – фыркнул майор. – Знаешь, у скольких комбригов и комдивов вэвээсных головы перед войной полетели? Кто их считал? Все предатели? А поставивший этих предателей на должности кто? Дважды предатель? Рубить сгоряча у нас могут. В сороковом командующего ВВС особого Западного округа Гусева сняли. Железный был человек, командовал от эскадрильи до аэрогруппы. Перевели на Дальний Восток, вместо него поставили генерала Копца. Летчик заслуженный, вопросов нет, герой Союза, орденоносец. Горячий парень, в небо рвался, боя искал, этим и жил. Опыта управления ноль, а ему сразу целый военный округ на самом опасном участке. Командуйте, Иван Иваныч, пожалуйста. Ясно-понятно, сталинский протеже, тот его лично в полковники произвел и наградной лист на звезду героя подписывал. Боеготовность наша прахом пошла. Ни Халхин-Гола, ни Испании, ни финской будто и не было. В сороковом славному маршалу Тимошенко под хвост вожжа стеганула, решил бурную деятельность изобразить. До этого на каждый самолет четыре механика приходилось. Тимоше это поперек горла пошло, вроде жирно уж слишком, артиллеристы, вон, свои пушки сами обслуживают, танкисты танчики драют, каждый пехотинец за свою винтовку в ответе, без всяких помощников, а с хера летчикам привилегии? Убрать! И убрали. Остался один техник на самолет. Пилот теперь все делал сам: вооружение устанавливал, боекомплект таскал, тряпочкой фюзеляж протирал. Красота! Грузчик на побегушках. Всем срать, что, пока пушки установишь, три пота сойдет, руки в кровь, а тебе еще лететь и выполнять боевую задачу. Ничего, война все на место поставила.

– Вы никогда не ошибались? – усомнился Зотов. Он в армии и не такого дерьма навидался. Бардак – он везде.

– Еще как ошибался! В училище вдовицу жахнул одну, у нас все к ней ходили, ласковая, зараза, была. Гонорею схватил, неделю керосином пылающим ссал. Были и другие ошибки, я не скрываю, но масштаб разный, чуешь? От моих ошибок люди кровью не харкали. За свои ошибочки я один поплатился, а тут целиком советские ВВС. Кто-то ответил за это? Не-а. У нас изменниками вроде Смушкевича занимались, давили иностранную агентуру. Мы весь июнь сорок первого в полной боевой готовности простояли, а двадцать первого херак, приказ от Копца – вооружение снять, боеприпасы в ящики, летчиков в увольнение. В увольнение! Аэродромы пустые, мы в Гродно водку едим, а в три часа боевая тревога! Сорвались на попутке в Новый Двор, на аэродром, благо недалеко. На востоке заря занимается, а на западе зарево, а из него черные самолеты плывут. Медленно так. И небо в огне. А земля, знаешь, так тихонько подрагивает. Аэродром горит, машины разбиты, трупы на взлетке лежат. Хаос, неразбериха, никто ни за что не отвечает, первые вылеты самостоятельно делали, на свой страх и риск. Телефон перерезан, приказа открывать огонь нет, в небе немцы. Наша одиннадцатая дивизия за первый день сто двадцать семь самолетов потеряла, из них в воздухе – двадцать. На второй день самолеты закончились. И так по всему фронту. Генерал Копец глянул на это дело – и двадцать второго застрелился, снял с себя, сука, ответственность. Но мы фрицев лупили! Как могли, но лупили! Наше небо им за здорово живешь не далось. Горели падлы, аж залюбуешься. Столько ребят полегло, кто о них помнит? На место Копца поставили генерал-майора Таюрского, две недели прокомандовал и арестовали, нашли виноватого вместе с Павловым. Никто не виноват, а они виноваты! У немцев на каждом борту рация, а у нас шиш, не положено, связь в воздухе жестами и покачиванием крыла. Пилоты жмутся, как цыпляточки к курочке, иначе какие жесты? А для немца групповая мишень. Карта и боевая задача только у ведущего, он сбит, звено рассыпается. Как воевать?

– А как все воевали? – Решетов возбужденно вскочил. – Че ты мне заливаешь? Я в белорусских болотах заживо, в окружении, гнил, мы кору сосновую жрали. Никто виноватых тогда не искал, трусость свою не оправдывал.

– Да пошел ты, герой недоделанный. – Майор отвернулся.

– Дело ясное, – выдохнул Зотов. – У меня единственное предложение – искупить предательство кровью.

– Да на хер он сдался! В расход, гниду, и все! – окрысился Решетов.

– Спасибо, не интересует, – едва слышно отозвался майор. – Надоело. Устал я. Хотите расстрелять – валяйте, воля ваша.

Зотов увидел опустошенного человека. В летчике все уже умерло, перегорело, рассыпалось в прах. Война скомкала его, как обрывок бумаги, и бросила прочь, оставив бесцельно катиться по воле ветра, пока тонкую иссушенную оболочку не разъест первым мимолетным дождем. Человек сломался.

– Попов, мы закончили. Собирай народ перед сельсоветом. Выводи осужденных. Прощай, майор.

Савин вышел молча, втянув голову в плечи.

Через полчаса у сельсовета собралась небольшая толпа. Женщины охали и тихонько переговаривались. Щелкали тыквенные семки. Старики застыли безмолвными идолами. Одним детям потеха. Галдящая ребятня облепила заборы и нижние ветви старых берез. Выше расселось деловитое воронье, словно чувствуя скорую поживу. Среди людей вились пронырливые собаки.

– Товарищ капитан. – К Решетову подбежал Саватеев. – Там, в болоте, наблюдатели доложили…

– Водяной?

– Хреновой. – Саватеев указал на север. – В лесу топоры стучат, бодренько так, не скрываясь. Разреши шугануть.

– Отец, может, рубит?

– А я отвожу?

– Ну. – Решетов пытливо взглянул на Зотова.

– Надо проверить. – Зотов поманил маячивших неподалеку Карпина и Шестакова. – Выдвигайтесь к болоту, осмотрите каждую кочку, неспокойно там. В бой не вступать.

– Сделаем, – кивнул Карпин. Шестаков что-то бурчал о сиротской доле и больных ногах.

– Кто, интересно, балует? – спросил Решетов. Ноздри капитана раздулись в предчувствии дела.

– Каминцы?

– Вряд ли. Они леса не любят, если и заявятся, то по дороге, как баре. Саватеев.

– Ага.

– Бери людей, занимай оборону по северной околице, не пропадать же окопам. Боеприпасы есть?

– Как у дурака фантиков.

– Действуй. А мы мероприятие проведем и подтянемся. Виктор, речь будешь толкать? Ну там про неизбежность наказания, предательство и прочую хрень?

– А без речи никак? Я стесняюсь, косноязычен от природы и вообще теряюсь на людях, – попытался откреститься Зотов.

– Понятно, все придется мне делать, – притворно вздохнул Решетов и дал отмашку нетерпеливо мнущемуся Попову. Из школы вывели вереницу приговоренных. Первыми Яковлевы, последним майор Савин, с безвольно болтающейся, как у ватного паяца, головой.

Толпа притихла. Наперерез бросилась бабка, упала на колени, обхватила ноги Яковлева-старшего и завыла:

– На что покидаешь, кормилец? Не пущу!

– Ну чего вы, маманя, чего? – буркнул Яковлев-младший.

– Кровинушки, сыночки мои! – Бабка поползла по земле.

– Отойди, мать, – насупился Яковлев-старший.

– Господи, помоги!

Конвойные оттащили старуху.

«Где же ты раньше была? – подумал Зотов. – Когда кровинушки твои председателя убивали?»

Толпа загомонила, заволновалась.

– Сволочи! – Навозный ком угодил Яковлеву-отцу в грудь. Брошенный камень вскользь задел старшего сына по голове.

– Спокойней, товарищи, самосуда не будет! – гаркнул Решетов. Осужденных построили вдоль глухой стены амбара за сельсоветом.

Решетов набрал грудью воздух и прокричал:

– Эти люди предали нашу советскую Родину! Военно-полевой суд приговорил их к смертной казни! Так будет со всеми сволочами, как бы они ни надеялись на помощь хозяев и безнаказанность. Пусть не сегодня, не завтра, через месяц, через год или после войны, когда Красная Армия добьет фашистскую нечисть в ее логове, – наказание настигнет предателей! Можно прятаться, бежать, но справедливый суд будет. Я в это верю! Товьсь!

Партизаны защелкали винтовочными затворами. Зотов смотрел на Яковлева-младшего. Тридцать минут назад парень готов был бороться, грызть глотки, а сейчас стоял испуганный и жалкий, как все. Приговоренные никогда не бросаются на конвойных, хотя вроде терять уже нечего. На допросах человек может хранить горделивое молчание, плевать в лица следователям и смеяться. Но когда идет по расстрельному коридору, он затравлен и тих. Бравада испаряется, как предрассветный туман. Человек – скотина, живущая надеждой. Пока не спущен курок, он будет надеяться. На счастливый случай, на бога, на дьявола. Жажда жизни будет теплиться до конца.

– Огонь!

Площадь перед сельсоветом утонула в грохоте и терпком аромате порохового дымка. С диким карканьем взметнулось черное воронье. Шесть фигур сползли по стене. В горле запершило. Деревенские испуганно поутихли. Зотову внезапно стало дурно. Он знал ответы на вопросы. Позже, если мы победим, в умных патриотических книжках напишут о вкладе партизан в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками. О разгромленных гарнизонах, о пущенных под откос поездах, о перерезанных линиях связи, о засадах и тяжелых боях. Писатели умолчат об одном и, наверное, главном. Партизаны напоминали жителям оккупированных территорий, что советская власть ушла ненадолго. Советская власть здесь, рядом, и видит каждый твой шаг. Родина не прощает предателей и сволочей. Дальше тебе решать.