Секс был. Интимная жизнь Советского союза

Соня крутит динамо

Москва, самый конец 1960-х. Лейтенант милиции Вячеслав Пантюхов — грузный мужчина с длинными усами — рассчитывал спокойно провести дежурство, но около полуночи в отделение поступил вызов. Звонила жительница многоквартирного дома на улице Плющиха. Последующая история описана Марком Поповским в уже неоднократно цитированной выше книге «Третий лишний: она, она и советский режим»[115].

— Тут иностранец кричит и пытается ворваться в квартиру соседа! — жаловалась женщина. — Приезжайте скорее!

В 00:50 Пантюхов и два других милиционера прибыли на спецмашине к указанному дому. Где именно произошла нештатная ситуация, было понятно сразу: уже подъезжая к дому, Пантюхов увидел группу жильцов, столпившихся на тротуаре возле подъезда. Двое мужчин держали нарушителя за руки и за ворот пиджака.

Исходя из цвета кожи иностранца, Пантюхов сразу предположил, что нарушитель — студент Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Вуз носил фамилию первого премьер-министра Демократической Республики Конго, символа африканского освободительного движения от колониального гнета.

— Тут девочка! Девочка! Там! — иностранец пытался вырваться и снова рвануть в сторону подъезда.

— Что у вас тут? — осведомился Пантюхов, приподняв фуражку.

— Да вот, иностранец!

— Вижу, что иностранец. Что тут у вас произошло?

— Да я живу тут на первом этаже, — взволнованно объяснил мужчина, стоящий у подъезда. — Уже спать лег, слышу стук в дверь. На вопрос, кто там, — какой-то невнятный ответ. Подумал, дверью ошиблись. Но стучать продолжали. Тогда я открыл дверь, а там на пороге этот тип, пытается меня оттолкнуть и вломиться в квартиру. Ну я, значит, оказал сопротивление. И еще он орал как ненормальный: «Девочка! Девочка!» А у меня дочь комсомольского возраста! Я его начал палкой от веника прогонять, а он прорвался в квартиру и орет… Соседи услышали крики, позвонили в милицию — вот так вот, товарищ лейтенант!

— Понятно, — устало сказал Пантюхов. Затем он повернулся к иностранцу, который при милиционерах вроде бы успокоился и перестал вырываться.

— Ну а вы, гражданин, зачем порядок нарушаете?

— Я — нет! Это девочка!

— Какая девочка? — нахмурился Пантюхов.

— Я… В центре, там!

Говорил по-русски парень плохо, но смог объяснить, что он действительно учится в Университете дружбы народов и зовут его Али. Как мог он постарался рассказать милиционерам, что произошло. А произошло вот что: в тот день он возвращался из центра города на такси и, увидев голосующую девушку, попросил таксиста остановиться. Девушка, представившаяся Соней, показалась симпатичной и приятной в общении, настолько, что даже пригласила его в гости. Правда, к удивлению Али, она попросила за встречу деньги — но студента это не смутило, он согласился заплатить вперед. Машина свернула в небольшой сквер и остановилась у пятиэтажного дома.

— Подожди меня здесь… — сказала Соня, готовясь выходить из машины. Ее взгляд пал на бутылку, которую Али сжимал в руках. — А это у тебя что — коньяк?

— Да, коньяк.

— Давай-ка его сюда, — сказала Соня. — Я все приготовлю, разолью дома. Выпьем, повеселимся, — Соня игриво подмигнула. — Вот, посмотри сюда!

Соня указала пальцем на темное окно на первом этаже.

— Я тут живу. Сейчас пойду туда, и когда ты увидишь, что я включила свет, приходи, понял? Окно, свет, приходи ко мне. — Соня активно жестикулировала, и Али вроде бы даже начинал понимать, что незнакомка хотела ему сказать.

— Коньяк-то давай!

Соня поцеловала Али в щеку, выскочила из машины и скрылась в темноте подъезда.

Прошло пять минут, десять. Окно оставалось темным.

— Ну что сидишь-то? — нетерпеливо проворчал таксист, глядя на иностранца в зеркало заднего вида.

— Жду. Свет. Видишь? — Али нервничал. Прошло пятнадцать минут. Двадцать. Свет так и не загорелся.

— Давай-ка расплачивайся и выходи. Мне еще работать надо.

— Нет, еще ждать, — пытался объяснить Али.

— Нет уж, плати и выходи.

Али отдал деньги и вышел из машины. Свет в окне по-прежнему не горел, нигде не было видно и Сони, хотя прошло уже около получаса. Али волновался — в конце концов, он отдал незнакомке деньги и дорогую бутылку коньяка. Может, там лампочка перегорела и она его уже ждет? Его охватило нетерпение: он предвкушал предстоящую встречу. Соня была очень красивой, и этот поцелуй… Не в силах больше ждать, Али вошел в подъезд.

Студент постучался в предполагаемую квартиру Сони на первом этаже. Ответа не последовало. Тогда он постучался сильнее. Нет ответа. Он постучал еще раз.

— Кто там? — раздался за дверью раздраженный мужской голос.

В груди Али что-то перевернулось. Что-то было явно не так. Похоже, Соня его обманула. Ну и ладно, ему уже не нужны были никакие развлечения, теперь он просто хотел вернуть деньги и коньяк.

— Девочка, — пробормотал Али нерешительно.

— Чего? — голос за дверью звучал напряженнее.

— Девочка! — Али забарабанил в дверь.

Наконец, дверь распахнулась. На пороге стоял небольшого роста мужчина в белой майке, сжимавший в руках деревянную палку.

— Какая тебе еще девочка! Пошел вон отсюда! — рычал он, замахиваясь палкой.

Али продолжал бессвязно повторять «девочка», от чего мужчина на пороге только больше злился. Мужчина больно стукнул Али палкой, что его, конечно, разозлило — он оттолкнул мужчину и ворвался в квартиру, рассчитывая обнаружить там Соню. Со второго этажа послышались возгласы взволнованных соседей, которые уже успели вызвать милицию. Али, поняв, что никакой Сони в квартире нет, выскочил на улицу, где его и схватили.

Конечно, свою историю Али рассказал без упоминания про поцелуй, нетерпеливого таксиста и палку, его рассказ включал самое важное: девушка забрала деньги и ушла в подъезд. Пантюхова ситуация нисколько не удивила. «Снова проститутка провела доверчивого иностранца», — подумал лейтенант. Советская пропаганда гордилась тем, что в Советском Союзе проституция «искоренена», пресса об этом явлении молчала, но Пантюхов знал, что секс-работницы в СССР, конечно, были. В особенности в Москве, куда они съезжались со всех уголков Союза на заработки.

То, что «Соня» (Пантюхову было ясно, что имя не настоящее) сделала с Али, называлось «крутить динамо» — взять с клиента плату вперед, а потом ускользнуть. Иногда секс-работницы оставляли своих клиентов во время ужина, другие просили подождать на улице и заходили в магазин или другое помещение, а затем скрывались, используя другие выходы. Советские мужчины сразу бы догадались, что их обманули, но наивные иностранцы вроде Али иногда даже не понимали, в чем подвох[116].

— Девочка, говоришь… — повторил Пантюхов, глядя на растерянного Али. — Она в этот подъезд зашла?

Али энергично закивал.

— Ну пойдем, не испарилась же она, — устало сказал лейтенант.

Пантюхов, Али и два других милиционера вошли в подъезд. Ни черного хода, ни какого-то другого пути к бегству в доме не было — «Соня» тут просчиталась. Ее без труда нашли через минуту: она смирно сидела на ступеньках верхнего этажа у лесенки, ведущей к наглухо заколоченному чердаку.

— Так-так, гражданка, проституцией занимаетесь, значит? Деньги вымогаете? — Пантюхов протянул руку девушке, чтобы помочь подняться.

— Какие деньги? — «Соня» попыталась изобразить возмущение. — Он сам приставал ко мне, а я просто от него убежала.

— А это у вас что?

— Это? — Взгляд девушки упал на стоявшую тут же на ступеньках бутылку коньяка.

— Все понятно, — так и не услышав ответа, сказал Пантюхов. — Паспорт с собой? Проследуйте со мной, гражданка.

Уже на улице Пантюхов вернул Али бутылку и деньги, и тот отправился восвояси. А вот приключения задержанной только начинались. Изучив паспорт девушки, Пантюхов обнаружил, что ей нет даже восемнадцати. Зовут на самом деле Татьяной. Прописка — Суздаль, Владимирская область. Разрешения проживать в столице нет.

— Родственники в Москве есть? — стандартный в таких случаях вопрос.

— Родственники? — растерянно переспросила девушка.

— Ну, если нет родственников, то повезем тебя в больницу, для осмотра на наличие венерических заболеваний, а дальше в суд, — хладнокровно объяснил Пантюхов.

— Суд? — Татьяна явно не на шутку испугалась, такое в ее планы точно не входило. Задержанным за проживание в Москве без прописки и без родственников первые два раза суд назначал административные взыскания, после этого следовал либо штраф в сто рублей, либо год исправительных работ или тюремного заключения.

— У меня есть дядя!

— Дядя? Точно? — с подозрением посмотрел на нее Пантюхов.

Девушка уверенно кивнула.

— Ну, говори адрес.

В два часа ночи в квартире доктора социологических наук Василия К. раздался громкий стук. С трудом поднявшись, он поплелся к входной двери. Как только он открыл, в объятия ему кинулась та самая Татьяна, которую Пантюхов задержал часом ранее в доме на Плющихе.

— Дядя, дорогой дядя Вася! — Татьяна начала крепко обнимать Василия, который не совсем понимал, что вообще происходит. Никаких племянниц у него не было. Но с Татьяной он действительно был знаком.

За Татьяной стоял лейтенант Пантюхов. Понимая, что «племянница» попала в неприятности — нетрудно было догадаться, в какие именно, — Василий не стал опровергать родство. Дядя так дядя.

С Татьяной Василий познакомился за несколько месяцев до описываемых событий, когда сидел на скамейке в центре Москвы — в сквере у Никитских ворот — и читал книжку. «Простите, не подскажете, как пройти к Казанскому вокзалу?» — услышал он. Подняв глаза от книги, Василий увидел молодую девушку в белом платье. Через пятнадцать минут знакомства с чрезмерно общительной девушкой Василий уже знал о ее жизни все. Отца у семнадцатилетней Тани не было, мать работала уборщицей, получала гроши. Сама она несколько дней назад приехала из Суздаля.

У Тани был молодой человек из соседнего Владимира: двадцатилетний парень работал на аэродроме техником. Таня очень хотела за него замуж: влюбилась без памяти, к тому же в Суздале техник с аэродрома считался человеком блестящей карьеры. Но не тут-то было. Из-за бедности Тане замужество не светило; не хватало недвижимости и финансовой обеспеченности. Не хватало даже на какие-нибудь приличные туфли и вечернее платье — а без такой атрибутики завоевать сердце молодого парня с аэродрома, да еще так, чтобы позвал замуж, было очень сложно: конкуренция зашкаливала. Кто-то дал Тане совет: съездить в Москву «подзаработать на сезон» — с мая по сентябрь.

— Я вот приехала три дня назад… Уже начала, — рассказывала она Василию. — Заработаю и осенью замуж пойду. Вот только вот чемодан мне негде оставить… Он у меня в камере хранения там, на вокзале. Да и помыться негде.

Хоть проституцию Василий и не одобрял, ему стало по-отцовски жаль девушку. Он жил один и помочь Тане ему было несложно.

— Ну, можешь у меня оставить чемодан… Проблем-то, — сказал он, поправив очки.

— Правда? — она тут же бросилась ему в объятия. Василий даже не ожидал такой реакции.

У них сложились теплые дружеские отношения: Татьяна приходила раз в неделю принять ванную. Василий угощал ее чаем, а она оживленно рассказывала о своей «профессиональной деятельности». Иногда Василий смеялся, а иногда и ужасался тому, через что Татьяне приходилось пройти. Пару раз, когда она пыталась «крутить динамо», ее били — в те дни она появлялась в квартире Василия с подбитым глазом и в порванной кофточке. И все-таки она сохраняла оптимизм. Постепенно у Татьяны стали увеличиваться заработки, она даже смогла снять квартиру и однажды, поблагодарив Василия, забрала свой чемодан. А теперь вот объявилась вновь, в сопровождении милиционера.

— Вынужден сделать вам строгое предупреждение по поводу вашей племянницы! — отчеканил Пантюхов. — Следите за ней, и пусть не шарахается по Москве с кем попало в ночное время.

— Да, конечно, я все ей объясню. Дома у меня сидеть будет, — подыграл Василий и сурово взглянул на «племянницу», которая тут же притворилась кроткой овечкой.

Милиционеры ушли, Татьяна осталась у Василия.

— Вот видишь, до чего твоя профессия тебя довела! — упрекал ее он на кухне.

— Да ничего страшного, дядя Вася! — легкомысленно отвечала девушка, приходя в чувство. Несмотря на рискованный инцидент со студентом-иностранцем, заниматься секс-работой Татьяна продолжила.

В сентябре того же года Василий случайно встретил Татьяну в сквере, где они познакомились. В этот раз она была роскошно одета, на запястье блестели новенькие часы.

— Дядя Вася! — бросилась она к нему в объятия. — Я столько денег заработала этим летом! Чистыми тысяча восемьсот рублей![117] Теперь свадьбе точно быть!

Василий неодобрительно покачал головой и обнял Татьяну по-отцовски. Довольная девушка уехала в Суздаль, о дальнейшей ее судьбе ничего не известно[118].

Ситуация с проституцией в СССР оставалась парадоксальной вплоть до 1980-х годов: само явление было достаточно распространено, но советское руководство и официальная пропаганда последовательно отрицали его существование. Ведь классики марксизма-ленинизма утверждали, что продажа собственного тела ради выживания возможна только в условиях буржуазных отношений. Это значило, что при социализме проституция невозможна[119].

Советская власть против секс-работниц

Чтобы воплотить в жизнь марксистскую догму о «продаже тела ради выживания», в конце 1920-х годов сталинское руководство начало радикальную борьбу с секс-работницами. С 29 июля 1929 года в СССР начало действовать постановление «О мерах по борьбе с проституцией»; агенты НКВД начали отлавливать в советских городах женщин, подозреваемых в проституции. Обвиненные в предоставлении секс-услуг проходили через особую исправительную систему: трудовые колонии и производственные мастерские[120]. А с 1939 года предусматривалось наказание в виде лишения свободы сроком на девять лет за организацию «притонов разврата»[121], из-за чего секс-индустрия ушла в глубокое подполье.

Проституция с той поры официально признавалась одной из болезней исключительно капиталистического общества, с пережитками которого было покончено. Большая советская энциклопедия — ключевой источник знаний, одобренный властями, — утверждала: проституция окончательно ликвидирована, потому что советское государство искоренило все причины, питавшие ее.

Такой позиции, по крайней мере публично, придерживались все советские официальные лица — начиная от кремлевских чиновников и заканчивая обычными милиционерами. Летним вечером 1973 года Марк Поповский заметил, как сотрудники правопорядка затаскивали в автофургон молодых девушек.

— Проституток вывозите? — поинтересовался Поповский у милиционера, который показался ему главным.

В ответ представитель власти со всей серьезностью заявил:

— У нас в стране проституток нет, гражданин. А эти… — милиционер кивнул в сторону девушек. — Эти — просто бляди. Вымоют пол в милиции — отпустим[122].

Вот таким образом проституция не существовала в советском обществе в рамках официальной идеологии. Более того, в уголовном кодексе отсутствовала соответствующая статья: если проституцию искоренили, значит, сажать за нее некого. Поэтому, когда милиция задерживала секс-работниц, формально обвинить их было не в чем: советская власть считала их «женщинами легкого поведения» и развратницами, но состава преступления в их действиях не было.

На самом деле все прекрасно понимали, что проституция в Советском Союзе еще как есть, а официальные формулировки об искоренении — не более чем пропаганда. Чтобы разрешить такой парадокс, правоохранители использовали другие методы давления на секс-работниц. Тех, у кого не было официального трудоустройства, обвиняли в тунеядстве, а женщин, приехавших «на заработки» из другого региона (как суздальчанка Татьяна в Москву), — в отсутствии прописки. Любой гражданин СССР должен был жить по прописке и иметь профессию. Соответственно, те, кто не выполнял эти условия, подвергались преследованиям (как, например, поэт Иосиф Бродский, которого в 1964 году судили за тунеядство) — и секс-работницы не были исключением.

На протяжении всего существования СССР милиция как могла боролась с секс-индустрией, и в отсутствие соответствующих законов сотрудникам органов приходилось идти на ухищрения. Так, еще в сентябре 1956 года ленинградские милиционеры получали прямые инструкции от своих начальников о том, как правильно идентифицировать женщин, занимающихся проституцией, как с ними обращаться и под каким предлогом наказывать. Если у подозреваемой не было постоянного места жительства, ее нужно было привлечь к ответственности за бродяжничество. Если женщина нарушала общественный порядок (например, оскорбляла граждан или сотрудников милиции), ее полагалось привлекать за хулиганство или неподчинение органам правопорядка. Если были основания считать, что она заразила кого-то сифилисом или гонореей, ей могли вменить распространение венерических заболеваний, за что в СССР было предусмотрено уголовное наказание. Иногородних без документов вообще выдворяли прочь из города за нарушение паспортного режима. При этом милиции не нужно было доказывать причастность подозреваемой женщины к секс-работе, поэтому стоило женщине попасть под подозрение, как ей уже грозили серьезные проблемы[123].

Поповский рассказывает, что с 1965 по 1970 год в Москве шли закрытые судебные процессы, обвиняемыми на которых были содержательницы «притонов разврата» (интересно, что, в отличие от секс-работы как таковой, организация таких притонов была криминализована). Свидетельницами выступали несколько сотен юных девушек, которые занимались проституцией. Следствие обещало свидетельницам иммунитет от любых преследований взамен на показания против содержательниц притона[124]. На одном из таких процессов шестнадцатилетняя девушка Нина свидетельствовала против хозяйки притона, но вступила с судом в спор о морали.

— Не стыдно ли вам заниматься такими делами?! — воскликнул судья Миронов.

— Нет, не стыдно, — твердо отвечала девушка. — Вы знаете сами: у меня отца нет, мать постоянно болеет. Где я могу заработать? На заводе? Но мне как несовершеннолетней полагается работать шесть часов в день и получать сорок рублей в месяц. Я работала полный день и получала в месяц шестьдесят. А там я зарабатывала те же шестьдесят рублей за два дня и была сыта, одета, обута. Так чего же мне стесняться?[125]

С точки зрения властей поводов для стеснения было достаточно. Правовед Алексей Игнатов в 1966 году называл проституцию «аморальным явлением», обязательно сопряженным с другими преступлениями: изнасилованием, совращением несовершеннолетних, хулиганством и изготовлением порнографии[126]. Проституцию считали мостиком в мир порока и преступности, а также частью устаревших социально-экономических отношений, с которыми необходимо бороться. Правда, борьба шла несколько лицемерно: признать, что проституция в СССР существует, советская власть никак не могла.

При этом власти также считали проституцию угрозой для репутации страны на международной арене, поддержание которой считалось важным делом для идеологической и культурной борьбы с Западом. Соответственно, если иностранцы приезжали в СССР, необходимо было сделать все, чтобы секс-работницы не попадались им на глаза.

Связи секс-работниц с иностранцами особенно сильно раздражали власти, так как способствовали свободному курсированию иностранной валюты. Советская власть стремилась сохранять монополию на валютно-денежные операции, жестоко карая подпольный обмен валюты. С 1 июля 1961 года за спекуляцию иностранной валютой полагалась смертная казнь — правда, речь шла об «особо крупных размерах», так что обычных девушек, получивших деньги от клиента, вряд ли могла ждать такая суровая кара.

В 1971 году власти Латвийской ССР, одной из самых «туристических» республик страны, куда приезжали как советские, так и иностранные туристы, решили сделать все возможное, чтобы ограничить там деятельность секс-работниц. На всех главных подъездах к Риге, а также на железнодорожных и автовокзалах установили постоянные патрули милиции — власти считали, что именно в этих местах секс-работницы собирались чаще всего.

Латвийское МВД даже создало специальную базу фотографий женщин, подозреваемых в проституции, к которой имели доступ все республиканские отделы милиции[127]. Шли облавы на подпольные притоны, причем милиция приглашала на эти «мероприятия» врачей, чтобы те могли прямо на месте провести медицинское обследование и направить женщин с венерическими заболеваниями на принудительное лечение. Если же выяснялось, что кто-то из этих женщин заразил клиента, их передавали в милицию для возбуждения уголовного дела.

Естественно, секс-работницы делали все, чтобы не попасться на глаза милиции. В Ленинграде и Риге, например, многие из них, чтобы скрыться от внимания милиции и дружинников, встречались с клиентами в укромных парках, на темных лестничных площадках, во дворах тихих многоквартирных домов. Им часто помогали водители государственных такси: за небольшой гонорар доставляли их до мест встреч, а то и просто сдавали задние места своих автомобилей для секса с клиентами, пока машина едет по городу или пригороду. Такое сотрудничество было особенно распространено в конце 1950-х и начале 1960-х. Ленинградские власти попытались положить конец такой практике, приравняв такое содействие деятельности секс-работниц к сутенерству, уголовно наказуемому деянию. Но это никак не повлияло на ситуацию.

Из-за борьбы с проституцией страдали и простые граждане. В одной из новелл запрещенного к показу в СССР фильма Михаила Калика «Любить…» влюбленная пара гуляет всю ночь по Москве в поисках уединения, получив отказ во всех гостиницах — как раз из-за негласного запрета на предоставление номеров неженатым парам. Фактически заняться сексом влюбленным, не располагавшим пустой квартирой или комнатой, было негде. Проституция становится видимой

Открыто о проституции в советской прессе заговорили уже во времена перестройки, то есть с середины 1980-х. Показательно название заметки, вышедшей в «Вечерней Москве» в январе 1990 года: «О проституции — без утайки»[128]. Автор пересказывал содержание брифинга в МВД СССР, сопроводив его комментарием:

Еще несколько лет назад говорить на эту тему было не принято. Между тем проституция существовала и представляла серьезную общественную опасность. Расширяющаяся гласность привлекла внимание к проблеме оздоровления нравственности и борьбы с развратом.

В последние годы советская власть все-таки признала существование проституции в СССР. На брифинге официальные лица констатировали, что «чуждое природе нашего общества явление» в стране процветает, особенно в курортных зонах и портовых городах и в летний сезон. Секс-работа шла в гостиницах, ресторанах, барах, в частности в тех, где можно было встретить иностранцев. В 1989-м в Москве задержали с поличным и арестовали распорядителя гостиницы «Интурист», за взятки пропускавшего «женщин легкого поведения» на вверенную ему территорию.

Период перестройки и гласности в целом стал временем, когда о многих проблемах заговорили с невиданной прежде откровенностью, подробно объясняя их причины и нюансы. Коснулось это и проституции. Рассказывая советским гражданам об этом феномене, корреспондент комсомольского журнала «Молодой коммунист» Леонид Жуховицкий делил советских секс-работниц на четыре основных типа.

Первый тип — «интерпроститутки» (после выхода повести Владимира Кунина «Интердевочка» в 1988 году и экранизации Петра Тодоровского в 1989-м стал популярен вынесенный в заглавие эвфемизм). Такие секс-работницы занимались только иностранцами: «Не полиглотки, но кое-как объясниться могут, порой на нескольких языках. Клиентов ищут в гостиницах, но работают, как правило, на дому, снимая квартиры, — в номерах хлопотно, опасно и заметно. Экспортное исполнение влечет за собой повышенную оплату — выражаясь артистически, концертная ставка этих дам до ста рублей. Или до тридцати долларов. Взяли бы и больше — да кто ж им даст? Иностранец нынче тоже не дурак, имеет выбор и знает, что почем. Месячный заработок интерпроститутки порядка четырехсот-пятисот рублей. Почему же так мало? Да потому, что иностранцы к ним в очереди не стоят. Вот придет раз в неделю белоснежный лайнер с туристами — тогда есть шанс… Даже среди валютных проституток миллионерш нет. Самая благополучная из замеченных в Риге имеет двухкомнатную квартиру и видеомагнитофон. Квартира досталась от матери, „видик“ приобретен на свои. Ни машин, ни дач, ни прочих роскошеств, которые им приписывает молва»[129].

Второй тип секс-работниц, по Жуховицкому, — «совпроститутки», которые обслуживают только соотечественников, но «не из-за патриотизма, а ввиду малой эрудиции». Женщины, принадлежащие к этой группе, предпочитали «моряков из загранки, северян в отпуске и офицеров в командировке. Ставки значительно ниже, зато клиентура обширнейшая. Увы, не брезгуют и прямой уголовщиной, вполне могут обшарить карманы подвыпившего клиента. Их охотничьи угодья — рестораны попроще, где нередко приходится самим платить за свой ужин. Заработки от уровня молодого специалиста до кандидата наук — тут уж как повезет».

Третий тип секс-работниц — «дальнобойщицы», сопровождавшие шоферов, перевозящих грузы. Их работу Жуховицкий описывал так:

В кабинах огромных рефрижераторов, мощных панелевозов и скромных грузчиков они покрывают порой огромные расстояния, переходя с трассы на трассу, с «плеча» на «плечо», из машины в машину, от мужчины к мужчине. Шоферы люди не бедные, но шальных денег у них нет <…> Живут как в командировке — кров оплачен, харчи оплачены, разве что дома зарплата не идет. Бывают и премиальные — кто даст на колготки, кто купит платьице, кто заменит туфли, разбитые о камни пяти климатических зон и семи часовых поясов <…> Где же вербуются эти странствующие подмастерья?.. Их в основном поставляет провинция, деревни, поселки, маленькие городки. Шумно и глупо распылив возраст первой любви, растеряв до зернышка то, что когда-то именовалось репутацией, до крайнего рубежа обострив отношения с родными и близкими, недавние выпускницы средних школ устремляют глаза на шоссе местного, республиканского, а еще лучше союзного значения. Романтика дальних дорог! Сладкая возможность и мир посмотреть, и себя показать, благо пока еще есть что показывать!

Наконец, последняя группа секс-работниц — бездомные, находившиеся на самой низкой ступени иерархии. Эти женщины «заполняют камеры приемника-распределителя. Неимущие по всем параметрам. Ничего нет — ни заработков, ни надежд, ни дома, ни прошлого (забыто, растеряно), ни родных, ни профессии, ибо даже в качестве проституток они никому не нужны. Впрочем, изредка по этой линии что-то все же перепадает — котлета в столовой и флакон одеколона подешевле…»

Жуховицкий признаёт, что многие советские женщины начинали заниматься проституцией не от хорошей жизни. Так, например, он пишет о девушке Марине, которая выросла на Урале, в трудовой семье, где у родителей было высшее образование и большие ожидания по поводу дочери. Воспитывалась Марина в строгости, что с детства подогревало в ней желание уехать как можно дальше от родителей.

Выбор Марины пал на Ригу, туда она и отправилась поступать в вуз — но, увы, не поступила. Возвращаться домой она не стала: в Риге ей понравилось. Чтобы избавиться от финансового контроля со стороны родителей, Марина начала заниматься проституцией. В дальнейшем, уже в участке милиции, Марина рассказала в присутствии корреспондента «Молодого коммуниста»:

Находилась в Юрмале в ресторане «Лидо» и других. Вступала в половые связи только с женатыми мужчинами (так мне посоветовали), они мне платили посещением ресторана и другими видами услуг (билет в театр, на хороший концерт). Вступала в половые связи только с мужчинами, которые имели хорошие связи и деньги. Я сама ни за что не платила. Деньги, которые мне высылала мама, были маленькие, и на них в ресторан не сходишь (всего 100 рублей). До приезда в Ригу я была девушка, стала женщиной сразу после приезда в этот город. С этого все и началось. Я поняла, что половыми связями можно себя обеспечить не работая, и занялась этим. Родители об этом ничего не знают…

Рассуждая, почему в советском обществе продолжает существовать проституция, Леонид Жуховицкий признавал, что проблема двухчастная: помимо нужды молодых женщин в деньгах, в советском обществе, как и любом другом, был спрос на секс-услуги со стороны мужчин. Но каких мужчин?

Стереотипное мышление услужливо рисует привычные образы сытых, богатых, наглых прожигателей жизни. Но первый же практический вопрос буквально ставит в тупик: а зачем им платить? Зачем тратить деньги на то, что при нынешних весьма вольных нравах так охотно и щедро дается даром? Нелегко, очень нелегко представить уважающего себя мужчину, который, томясь пусть даже временным одиночеством, сует в карман бумажник и отправляется на специфический рынок… Слишком уж много минусов в этой коммерческой акции. Во-первых, противно. Во-вторых, унизительно — неужели бесплатно на тебя никто и не взглянет? В-третьих, стыдно: вдруг кто из знакомых засечет за покупкой столь непрестижного товара. В-четвертых, опасно: случайное знакомство с купленной женщиной сплошь и рядом приводит к неслучайному знакомству с венерологом, а в последнее время над платной койкой словно бы висит уж вовсе страшное — беспощадный топор СПИДа.

Журналист приходил к выводу, что платная любовь — удел закомплексованных, невезучих и убогих мужчин, неспособных найти себе хотя бы временную пару. Рассуждая, стоит ли принять проституцию как явление и относиться к нему с пониманием, Жуховицкий писал:

Так что же делать — принять проституцию как неизбежное зло, поставить под врачебный контроль, обложить налогом в качестве индивидуальной трудовой деятельности, словом, облагородить и легализовать? Такие идеи носятся в воздухе и даже проникают в печать… Лично я с этой мыслью согласиться не могу. Причем по причине не столько практической, сколько… просто, как говорится, душа не принимает. Если еще и любовь превратится в товар… Платный поцелуй, корыстное прикосновение — нет, только не это!

Проблема лежала не только в плоскости морали. Проституция была тесно связана с проблемой распространения венерических болезней, а также ВИЧ, который проник в СССР как раз во время перестройки. Корреспондент «Молодого коммуниста» считал, что чтение моралей вряд ли здесь поможет, и уповал на информированность и откровенный разговор о проблеме — то, чего не хватало обществу на протяжении большей части советского периода:

Как убедить сегодняшнюю девятиклассницу от послезавтрашнего принудительного анализа на сифилис и СПИД? Что противопоставить расчетливому разврату? В мораль, точнее ее действенность, не верю, потому что нынешние девочки сами в нее не верят <…> В последние годы много надежд на половое воспитание. Я эти упования разделяю лишь частично <…> Сегодня, думаю, лучшее, что мы можем сделать, — это сказать о проституции правду. Можно с гневом, можно и без гнева — но пусть информация будет точной и полной. Пусть наша девятиклассница знает о древней профессии все: и про ресторанный столик с двадцатью пятью долларами за ночную услугу, и про нары в милицейском приемнике с двадцатью семью копейками в кармане…

И все же ни откровенный разговор на страницах советских газет о проблеме проституции, ни тревожные сообщения о СПИДе в перестроечной прессе не могли серьезно повлиять на существование проституции в СССР. В условиях позднесоветской разрухи и постсоветского хаоса секс-индустрия сохранила свою популярность.