Секс был. Интимная жизнь Советского союза

Опасные связи: женщины Архангельска и иностранцы в годы войны

Когда нацистская Германия напала на СССР, Анне Огарковой, жительнице Архангельска, было двадцать четыре года. Муж отправился на фронт, Анна, как и тысячи таких же молодых жен и матерей, выживала в тылу с грудным ребенком на руках. Она устроилась работать официанткой в столовую британской военной миссии в Архангельске. Так случилось, что там она познакомилась с сотрудником британской миссии Джоном Басвеллом и у них завязались романтические отношения. Когда об этом прознал местный НКВД, Анну тут же уволили за «моральное распутство». Впрочем, увольнение не помешало женщине продолжать отношения с Басвеллом, и в 1944 году она родила от него дочь[42].

Скупые архивные записи не дают представления о том, что творилось в душе у Анны Огарковой — хотя она, очевидно, не могла не испытывать сложные чувства, вступая в рискованные отношения с иностранцем в военное время, еще и находясь в браке. Тем не менее мы знаем, что с ней случилось впоследствии. Летом 1944 года НКВД начал расследование в отношении молодой матери (уже двоих детей), однако в тот раз никакой вины, кроме неверности мужу, следователи не обнаружили (а до криминализации супружеских измен дело не дошло даже в сталинском СССР). Тем не менее, несмотря на то что Анна не совершила ничего противозаконного, НКВД выслал ее из Архангельска в Ленский район — пустынную окраину области. А в 1949 году на нее снова обратили внимание органы, и последствия оказались куда печальнее: женщину арестовали и приговорили к десяти годам лагерей за «измену Родине».

Анна Огаркова была далеко не единственной женщиной, которая завела роман с иностранцем в 1940-е годы. В 1941–1945 годах в Архангельск и Молотовск (ныне Северодвинск) по делам ленд-лиза, то есть поставок вооружения, техники и оборудования в Советский Союз для помощи в войне с Германией, прибывали тысячи британских и американских моряков. Разумеется, случалось так, что местные женщины знакомились с иностранцами, заводили дружбу и отношения. Несмотря на то, что СССР, США и Великобритания вместе воевали против Гитлера и его союзников, на подобные связи советская власть смотрела крайне строго, и многие женщины, «связавшиеся» с иностранцами, подвергались серьезным преследованиям.

Валентина Иевлева, еще одна жительница Архангельска, вспоминала о времени, проведенном в Интерклубе — интернациональном клубе, специально организованном для иностранных моряков: «Обстановка там была такая красивая: барский особняк, кругом ковры, диваны даже из Москвы выписали. Мы, девочки войны, ничего этого не видели…» Туда охотно пускали советских гражданок — конечно, неизбежно случались романы с иностранцами.

У самой Валентины в военные годы были отношения и с англичанином по имени Томас, и с американцем Беллом Рауграфом. Дочку, которую она родила в семнадцать лет, она назвала в его честь, Беллой. Уже тогда, судя по воспоминаниям женщины, она понимала: хорошо эта история не закончится — но сопротивляться желанию, в том числе сексуальному, не могла и не хотела (эта история еще раз доказывает: советская власть не могла превратить людей в бесчувственные машины, чья единственная страсть — жить и умирать во имя партии).

Скоро видим: одна девочка исчезла из клуба, вторая, третья… Аресты.

Директор Интерклуба вызвал меня к себе: «Вы знаете, все иностранцы больные, сифилисные. Вы заболеете, искалечите всю свою жизнь». Наверное, хотел предупредить об аресте. Я и без него понимала: всех арестовывают, а я чем лучше? Знала, но все равно ходила.

Мама, конечно, меня отговаривала. И просила, и умоляла, и плакала. Но что можно сделать с одержимым человеком? А я была одержима.

Скоро иностранцы узнали, что девочек арестовали. Англичане даже устроили бунт, что их русских жен не выпускают из СССР, а что толку? Жен тоже посадили[43].

Не миновала эта участь и Валентину. Ее арестовали уже после окончания войны, в 1946-м. Сначала пытались добиться признания в шпионаже, позже подсадили к ней в камеру «наседку» — соседку-провокаторшу — и, после того как Валентина откровенно высказала все, что думает о советской системе, ее приговорили к шести годам за антисоветскую агитацию. Мать Виктории Иевлевой, отговаривавшая от опасных походов в Интерклуб, умерла в 1950-м, за два года до того, как ее дочь вышла на свободу. В 1959-м Иевлеву полностью реабилитировали, но никто, конечно, не мог вернуть ей ни мать, ни шесть лет молодости, проведенных в страшных условиях лагерей.

В такой жестокости по отношению к женщинам, позволившим себе любить моряков-иностранцев, видна определенная извращенная логика. СССР при Сталине был государством контроля и паранойи, и сам факт, что на территории Советского Союза находилось значительное количество иностранных военных (пусть и ситуативных союзников), очень раздражал власти — а уж любые связи между советскими гражданами и иностранцами воспринимались как прямая угроза герметичности страны, а значит, и угроза всей системе.

Так, в июле 1944 года нарком госбезопасности Всеволод Меркулов сообщил Сталину о том, что в Архангельске было установлено 1150 случаев личных отношений между местными жителями и иностранцами, причем сто пятьдесят из них носили «более или менее постоянный характер». Меркулов также отметил, что такие связи якобы способствовали формированию шпионских ячеек в городе. Чтобы контролировать ситуацию, активизировались местные органы госбезопасности.

С 1943 года в Архангельске началось систематическое преследование местных женщин, замеченных в отношениях с иностранными моряками. Арестованным выдвигали стандартные обвинения — спекуляция и проституция. На женщин откровенно давили, многих в итоге высылали из города. И конечно, для органов было на самом деле совершенно неважно, занимались ли они проституцией, или их отношения с иностранцами были построены на взаимной симпатии, или даже официально оформлены. Более того, стабильные здоровые отношения советских женщин с иностранцами раздражали власти даже сильнее, ведь было понятно: эти женщины с высокой вероятностью захотят эмигрировать на Запад со своими любимыми. А это вредило не только демографии, но и репутации Советского Союза как самой прогрессивной и привлекательной для жизни страны, где человек счастливо трудится на пути к коммунистическому будущему и помыслить не может для себя другой страны проживания[44].

При этом, несмотря на то, что обо всех случаях интереса советских гражданок к иностранцам докладывали в Москву, официальных запретов вступать в отношения с гражданами других государств в СССР не существовало: о том, что это опасно (как и о многом другом в сталинскую эпоху), нужно было догадываться — а за недогадливость серьезно платить.

Трагедия Зои Федоровой и Джексона Тейта

Прямого запрета на отношения с иностранцами в сталинскую эпоху не было, однако было очевидно, что руководство страны совершенно не желало, чтобы его граждане свободно общались с иностранцами и уж тем более создавали с ними семьи. И это приводило к глубоко личным трагедиям на фоне коллективной травмы войны. Я расскажу одну из множества подобных историй — трагедию американского военного Джексона Тейта и советской актрисы Зои Федоровой, которых советское государство жестоко наказало за их любовь. Эту историю дочь Зои Виктория подробно изложила в книге «Дочь адмирала», послужившей одним из основных источников для этой главы.

Капитан Джексон (для друзей — Джек) Тейт прибыл в Москву в составе военной миссии в качестве заместителя главы морской секции, когда война постепенно клонилась к завершению — в январе 1945 года. Через месяц пребывания в столице СССР Джек затосковал, но все резко изменилось на одном из официальных приемов, организованных советскими властями. Обычное скучное мероприятие в особняке на улице Спиридоновка шло своим чередом, звучали речи во славу союзников и победы, люди ели и пили. Джек уже подумывал о том, чтобы уходить, когда в зал вошла изящная молодая блондинка в темно-синем платье. Гости, все как один, провожали ее глазами. Кто-то кивал ей в знак приветствия, кто-то просто глазел. Это была Зоя Федорова.

Джек тогда не имел ни малейшего понятия о том, что Федорова — известная советская актриса, и не сразу понял, почему девушка вызывала у всех такой интерес. Но, конечно, она была красива, глаз не оторвать — совсем не похожа на представителей партийной номенклатуры с их мрачными протокольными лицами. Впервые за все время пребывания в холодной и мрачной зимней Москве чувство апатии вдруг покинуло американца. Джек продолжал наблюдать за прекрасной незнакомкой, стараясь не привлекать к себе внимания. Смотрел, как она попросила бокал шампанского, отказавшись от водки, как со скучающей улыбкой слушала полного мужчину в коричневом костюме, типичного советского функционера. Когда нудный товарищ ушел и девушка осталась одна, их с Джексоном взгляды встретились[45].

Джек еще долго собирался с мыслями, стоит ли подходить к девушке и завязывать знакомство, когда к нему подошел его приятель — корреспондент американской газеты United Press Генри Шапиро.

— Джек, а ты знаком с Зоей? Пойдем, я тебя представлю.

Генри был давним приятелем Зои, он подвел к ней Джексона, представил их друг другу и, заметив кого-то из знакомых в другом конце зала, учтиво раскланялся, оставив пару наедине.

— Good evening.

— Good evening, — Зоя скромно кивнула в ответ. Обрадованный ответом на английском, Джек продолжил на родном языке:

— Вы говорите по-английски?

— Немного.

Между ними завязался разговор, хотя и не самый простой: английский Зои состоял только из самых простых фраз, а Джек вовсе не знал ни слова по-русски. Тем не менее в ходе ломаной беседы Джеку удалось узнать, что Зоя играет в театре и кино, а еще что она не замужем. Самому ему удалось с великим трудом объяснить Зое, что он в разводе. Не раз Джек и Зоя покатывались со смеху от того, как сложно им понять друг друга, но американец втайне негодовал: языковой барьер не позволял ему аккуратно подвести разговор к тому, чтобы пригласить девушку на свидание.

Но все-таки нужные слова нашлись, и Джек наконец спросил Зою, позволит ли она ему проводить ее домой. Она тут же покачала головой. Конечно, Джек ей понравился, и ей хотелось бы, чтобы он ее проводил, но в СССР все было не так просто. Для начала Зое нужно было хорошенько взвесить, не приведет ли ее новое знакомство к неприятностям. Все-таки ее отца репрессировали как «врага народа» за знакомство с иностранцем.

Они распрощались, но Джек выпросил номер телефона Зои и записал его в блокнот. Когда она уходила, американец с удивлением заметил, что перед тем, как покинуть зал, Зоя подошла к столу с едой, открыла сумку и украдкой сунула туда несколько ломтиков ветчины в салфетке. Шла война, и жить Зое Федоровой, несмотря на статус известной актрисы, было совсем не легко — как и большинству ее соотечественников.

Зоя вернулась домой, в квартиру, которую делила с сестрами Марией и Александрой, отдала три ломтика ветчины Александре (потому что у нее было двое детей), Марии — два. Благодарные сестры слегка пожурили Зою, ведь за кражу еды с приема ее могли и арестовать. На это Зоя только пошутила: «В следующий раз возьму с собой сумку побольше».

В ту же ночь Зоя рассказала, что на приеме познакомилась с самым красивым мужчиной в своей жизни. Сестры тут же принялись спорить, представляет ли такое знакомство опасность. Конечно, риск существовал — но Тейт все же был американцем, а США и СССР вместе воевали против Гитлера. К тому же Зоя была известной советской актрисой, и, возможно, ее статус мог как-то сгладить потенциальные проблемы. Сегодня такой ход мысли может показаться крайне неосмотрительным, но у тех, кто жил в сталинскую эпоху, не было информации о масштабах государственной паранойи в отношении иностранцев — а в любви людям свойственно вести себя безрассудно.

Джек, в свою очередь, никак не мог выбросить Зою из головы. Своего переводчика, советского гражданина, сопровождавшего его по долгу службы, Джек попросил перевести некоторые фразы с английского на русский и написать транскрипцию. Увидев фразы, переводчик улыбнулся, прекрасно понимая, что слова адресованы женщине. Получив перевод, Джек набрал номер Зои и все-таки договорился о свидании.

На следующий день переводчик осторожно спросил Тейта:

— Простите, капитан, те слова, которые вы просили меня перевести вчера, они были для какой-то русской женщины?

Джек нахмурился.

— И что с того?

— Нет-нет, я не имею в виду ничего плохого. Просто хотел заметить, что на вашем месте я бы не стал надевать свою военную форму, так для нее было бы лучше. Никаких неприятностей.

— Какие неприятности?

Переводчик лишь пожал плечами и отправился восвояси. Некоторые вещи о жизни в СССР иностранцы просто не понимали.

Первое свидание Джека и Зои прошло в ресторане «Москва», за скромным ужином и в компании русско-английского словаря — с его помощью они смогли узнать друг друга получше. На улице Джек попробовал взять Зою за руку, но она тут же отстранилась, объяснив, что демонстрировать нежности на публике в СССР считается неприличным. Джек не стал настаивать, и они продолжили гулять по вечерней Москве. Как раз когда они дошли до Красной площади, грянул небольшой салют. Зоя объяснила Джеку, что это был «салют победы», с помощью которого советское правительство извещало граждан, что Красная армия достигла на фронте еще одного успеха и до победы осталось немного.

Уже в квартире Зои Джек признался, что очень хотел бы видеть ее как можно чаще. Зоя вела себя более сдержанно. Джек ей нравился, но для начала нужно было объяснить иностранцу, насколько серьезными могут оказаться последствия такого романа для них обоих. Пытаясь найти подходящие слова в словаре, Зоя попросила Джека надевать на свидания простой костюм вместо мундира, чтобы не привлекать внимание окружающих, а еще не говорить по-английски в присутствии незнакомцев и даже в присутствии Зоиных друзей. Не то чтобы она им не доверяла. Она просто пыталась быть осторожнее, ведь она слышала немало историй о том, как друзья и даже члены одной семьи писали друг на друга доносы в НКВД.

— Но ведь наши страны — союзники, — недоумевал Джек, внимательно выслушав Зою.

— Сегодня — да, но кто знает, может, завтра все будет по-другому?

— Хорошо, это твоя страна, поэтому тебе лучше знать, — пожал плечами Джек. — Думаю, мне стоит работать над своим русским.

Приняв все меры предосторожности, Зоя и Джек продолжили встречаться, и чувства их друг к другу только крепли. Но будущее оставалось неопределенным.

— Что будет с нами? — однажды спросила Зоя Джексона. — Скажи мне правду.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Джек.

— Когда война закончится, ты уедешь?

Джек задумался.

— Я не знаю… Если честно, я еще не думал, как сделать так, чтобы у нас всё получилось. Мы и сами-то ничего толком не обговорили.

— Ты хочешь об этом поговорить? Скажи мне правду, Джексон.

— Конечно, — сказал он, притянув ее к себе. — Я не хочу тебя потерять, Зоя. Я люблю тебя так, как никого еще не любил, и я не хочу причинить тебе боль из-за этого.

— Ты не можешь причинить мне боль. Только если ты меня бросишь.

— Я не брошу тебя, — сказал Джек Зое, поцеловав ее. — Когда Германия сдастся, возможно, мне придется оставить тебя ненадолго. Еще идет война с Японией, и я думаю, меня отправят туда. Я до сих пор во флоте.

По щеке Зои пробежала слеза.

— Джексон, если ты уедешь в Японию, может быть, ты не сможешь вернуться в Москву.

— Тогда ты приедешь ко мне в Америку.

Зоя улыбнулась. Американец, такой наивный.

— А если мне не разрешат поехать в Америку?

Как эти русские любят волноваться и все усложнять!

— Зоя, наши страны — союзники. Между ними все хорошо. Кто запретит нам видеться? А главное, зачем? Наша любовь не нанесет никакой вред ни той, ни другой стране, — тут Джек взял руку Зои в свою, и ее беспокойство тут же рассеялось.

Наконец, настало 9 мая 1945 года, праздник со слезами на глазах, когда ликующие толпы заполонили улицы Москвы. Джек с трудом доехал до квартиры Зои — почти за час, хотя обычно его довозили за считаные минуты. Видя его униформу, люди постоянно останавливали его и, улыбаясь, кричали: «Американец! Победа!»

— Победа! Победа! — кричал и сам Джек, заходя в квартиру Зои, — она, счастливая, бросилась ему на шею. — Сегодня я могу носить свою форму!

— Конечно, сегодня можешь, — кивала счастливая Зоя.

После празднований они вернулись в квартиру Зои, и она с внезапной уверенностью сообщила Джеку, что знает: этим вечером она забеременеет. Влюбленные договорились назвать ребенка в честь победы: мальчика — Виктором, девочку — Викторией. Потянулись самые радостные дни их жизни: победа достигнута, они вместе, и счастье — вот оно. Но через две недели Джек, вернувшись в квартиру Зои, увидел, как она плачет — ее одним днем оформили на двухнедельные гастроли на Черное море: петь для солдат и в больницах.

Джек поцеловал рыдающую Зою:

— Я буду ужасно скучать, но это же не навсегда.

Постепенно Зоя успокоилась, и они нежно попрощались. Оба с нетерпением ждали, когда снова увидят друг друга. На следующее утро после отъезда Зои в квартиру, где жил Джек, постучал сотрудник американского посольства.

— Капитан Джексон Тейт?

Джек кивнул. Сотрудник посольства протянул ему конверт.

— Ордер на вашу депортацию. Советское правительство объявляет вас персоной нон грата. Вам нужно покинуть Советский Союз в течение сорока восьми часов.

Новости повергли Джека в шок. К нему не могло быть никаких претензий с точки зрения исполнения долга — он выполнял работу добросовестно и честно. Значит, причина депортации крылась в его отношениях с Зоей. Но отказываться от своей любви так запросто Джек не собирался и постарался об этом сказать в прощальном письме: «…я получил ордер покинуть страну. Никто мне ничего не объяснил <…> Я думаю, все это было придумано специально — твои гастроли и мое изгнание из страны, — чтобы разлучить нас. Они не хотят, чтобы мы любили друг друга <…> Но будущее принадлежит нам. Пока мы любим друг друга, ничто нас не разлучит. Я вернусь». Джек хотел передать письмо сестрам Зои, но, постучав в дверь их квартиры, не услышал ответа — пришлось опустить письмо в почтовый ящик в подъезде. Через два дня, как и было предписано, он покинул СССР.

Прошел месяц. Зоя, вернувшись в Москву, тщетно пыталась дозвониться до Джексона и сообщить ему, что беременна, но услышала лишь «по данному адресу Джексон Тейт больше не проживает». Подруга из американского посольства, знакомая по приемам, рассказала о поспешной депортации капитана Тейта.

— Но он же вернется? — растерянно спросила подругу Зоя.

— Зоя, — подруга пыталась звучать как можно мягче. — Ты сама прекрасно понимаешь, что нет.

Об аборте Зоя даже не думала. Даже не потому, что они были в те годы уже запрещены — она любила Джека и хотела от него ребенка. Если нужно воспитывать ребенка одной, значит, так тому и быть. Восемнадцатого января 1946 года она родила девочку, которую назвала Викторией. Уже в больнице она заметила холодность врачей и медсестер. И дело было не в обычной усталости — в коридоре возле ее палаты несколько дней дежурили сотрудники НКВД. Слежка продолжилась, когда она постепенно вернулась к работе. Незнакомцы смотрели за ней издалека на съемочной площадке, провожали взглядом во дворе дома, почти не скрываясь, шли за ней до метро. К одному из них актриса, не выдержав, подбежала и выпалила: «Что вам нужно?!», и тот забормотал, что лишь хотел посмотреть на известную артистку.

Зоя чувствовала, что ее сводят с ума этой слежкой, заставляя сомневаться в собственной адекватности. Прямо на съемках ее уволили, отдав роль другой актрисе — якобы потому, что она «лучше подходит». Когда она забирала вещи из гримерки, никто из коллег даже не смотрел в ее сторону. Тучи сгущались.

Тем временем Джексон, находившийся в США, ничего не знал ни о том, что Зоя родила ребенка, ни о грозившей ей опасности. Он пытался писать Зое, но корреспонденция не доходила. А однажды утром Джек получил очень странное анонимное письмо из Швеции:

Зачем ты раздражаешь Зою своими письмами? Она вышла замуж за композитора. У них двое детей, мальчик и девочка, и они очень счастливы. Твои попытки установить с ней контакт только огорчают ее. Пожалуйста, хватит.

Зоя действительно вышла замуж за своего друга, композитора Александра Рязанова, пытаясь скрыть, что отец ее ребенка — иностранец. Рязанов знал о беременности Зои и сам предложил ей брак, понимая, что это поможет ребенку.

Джек прочитал письмо несколько раз, его одолевали сомнения. Поначалу он не верил написанному, думая, что это утка, организованная советскими властями, — не могла Зоя так быстро его забыть и выйти за другого! Позже, впрочем, все перестало казаться столь однозначным. Зоя могла родить близнецов. Возможно, это письмо написал кто-то из ее друзей, какой-нибудь журналист-доброжелатель. Джек порвал письмо.

«Прощай, Зоечка, будь счастлива», — подумал он.

Двадцать седьмого декабря 1946 года Зоя вернулась домой с рождественского вечера, устроенного одним из британских корреспондентов в Москве. Горничная Шура уже спала, как и почти годовалая Виктория. Зоя, морщась от головной боли — из-за нескольких глотков шампанского на вечере, — тоже готовилась ко сну, когда в дверь раздался стук.

Дальнейшее легко представить. Поворот ключа в замке, мужчины в униформе. Бумага, на которой Зоя разглядела только два слова: «преступление» и «арест». Нужно проехать на Лубянку, чтобы установить факты. Зоя пыталась возразить, что в соседней комнате спит ребенок, но ей резко ответили, что о Виктории позаботится сестра — или ее попросту отправят в детский дом. Поездка по ночным улицам, мрачное здание НКВД, допрос, где от Зои требовали «рассказать правду», неведомую ей. Камера.

В неволе Зоя думала только о своей дочери Виктории. Недели тянулись, допросы длились, путались ночи и дни. Ей казалось, что она сходит с ума.

— Не притворяйся, что ты не знала, что твой прекрасный американец был шпионом, — сказали Зое на одном из допросов. Она отказалась признать вину, ее вернули в камеру. На полуголодном пайке, униженная и одержимая страхом за дочь, популярная советская актриса продолжала жить из последних сил.

На очередном допросе ей предъявили «доказательства» ее преступлений: американский флажок, который ей подарил Джексон, фотография в военной куртке армии США, сделанная в американском посольстве, еще один снимок — на нем Зоя танцевала с послом.

— Если взглянуть на все эти улики вместе, то можно увидеть, как одна очень глупая женщина проводит слишком много времени с людьми, чьи интересы явно антисоветские, — сухо заметил следователь.

— Вы знаете, что это неправда… Я актриса, поэтому мне приходится встречаться с людьми из разных уголков мира.

— Ну хорошо, а как насчет этого? — Следователь неожиданно достал из ящика стола пистолет. Это был муляж, который она получила в подарок от одного летчика во время гастролей на фронте.

— Он не стреляет.

— Даже пустой пистолет мог бы пригодиться, если бы тебе захотелось попасть, например, в Кремль…

— Какое-то сумасшествие. Вы и правда считаете, что я могла бы попытаться попасть в Кремль с этим муляжом? И зачем мне это надо было?

— Чтобы убить товарища Сталина.

Зоя обмерла. Наконец-то ей стал понятен масштаб предъявленных ей обвинений.

— Ты, конечно же, понимаешь, что у нас достаточно улик для того, чтобы отправить тебя на расстрел, — следователь говорил очень хладнокровно. — Но наше государство гуманно. Поэтому ты будешь жить, и у тебя будет время подумать о твоих преступлениях. Тебя приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы.

Пятнадцатого февраля 1947 года Президиум Верховного Совета выпустил указ «О воспрещении браков между гражданами СССР и иностранцами». Отныне отношения между советскими гражданами и иностранцами были официально запрещены — хотя де-факто советские спецслужбы уже долгое время рушили жизни тех, кому не повезло полюбить жителя вражеской страны, что доказывают истории Зои Федоровой, Анны Огарковой, Валентины Иевлевой. Последняя свой опыт общения со сталинским «правосудием» суммировала очень емко:

Стыд и позор государству, когда девчонку — в 1945-м мне было 17 лет — сажают, называют политической преступницей, разлучают с ребенком и бросают на 6 лет в лагеря[46].

Что касается Зои Федоровой, то она не погибла в лагерях и в 1954 году, вскоре после смерти Сталина, вышла на свободу. Она вновь стала сниматься, и, возможно, вы видели ее в культовой комедии Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». В новелле «Наваждение» она сыграла эпизодическую роль соседки главной героини Лиды. Еще Зоя Федорова смогла воссоединиться со своей дочерью Викторией, которой, в свою очередь, удалось прорваться за рубеж и разыскать своего отца. Виктория впервые обняла своего отца — адмирала Тейта — во Флориде в 1975 году, тридцать лет спустя после знакомства их родителей.

В брежневское время Зоя Федорова требовала, чтобы ей разрешили выехать в США на постоянное место жительства. Этого так и не случилось: 11 декабря 1981 года она была застрелена в своей квартире. Многие считали, что это убийство было организовано КГБ в ответ на ее требования[47].