Секс был. Интимная жизнь Советского союза

«Секса у нас нет!»

Одиннадцатого марта 1985 года на пост Генерального секретаря ЦК КПСС вступил Михаил Горбачев, реформатор, в итоге оказавшийся последним советским лидером. На первом же заседании руководства партии Горбачев объявил о необходимости ускорения «социально-экономического прогресса». Речь о каких-либо радикальных общественных изменениях тогда не шла. Предполагалось всего лишь сделать плановую экономику более эффективной.

Но уже через год на очередном партийном съезде — незадолго до Чернобыльской катастрофы — Горбачев пошел дальше, заявив, что Советскому Союзу, помимо реформ, необходима гласность: надо упразднить цензуру и дать свободу средствам массовой информации. В этом же году в ведущих советских газетах начались кардинальные изменения.

Политика гласности постепенно приводила к обсуждению тем, которые традиционно считались запретными в СССР, — таких как вспышка ВИЧ, Чернобыль, война в Афганистане и сексуальное просвещение. Именно в этот переходный исторический период и прозвучала знаменитая фраза, ставшая символом советского пуританства. Семнадцатого июля 1986 года между Ленинградом и Бостоном состоялся один из первых телемостов СССР — США. С советской стороны включение вел Владимир Познер, с американской — телеведущий Фил Донахью. Телемост назывался «Женщины говорят с женщинами»: в телевизионных студиях на разных сторонах земного шара вокруг больших экранов сидели женщины, которым ведущие время от времени протягивали микрофон, чтобы те могли задать вопрос или что-то рассказать своим собеседницам.

В ходе записи эфира одна из американок спросила о наболевшем:

— Я хотела бы сказать, что у нас в телерекламе все крутится вокруг секса… Есть ли у вас такая телереклама? — Посмеявшись, женщина села на свое место.

— Секса у нас нет, и мы категорически против этого… — не растерявшись, ответила по другую сторону экрана Людмила Иванова, одна из участниц советской «делегации», по профессии — администратор гостиницы, участница «Комитета советских женщин».

В обоих залах тут же раздался смех, как впоследствии вспоминала Людмила Иванова, окончание ее реплики «…у нас есть любовь!» потонуло в общем хохоте. Тут же кто-то из советских женщин добавил:

— Секс у нас есть, у нас нет рекламы!

Фраза «Секса у нас нет» впоследствии стала крылатой и спровоцировала начало публичных дискуссий о месте секса в советском обществе. В интервью «Би-би-си» Людмила Иванова рассказывала, что ее, взрослую женщину и подготовленную участницу дискуссионных баталий, вопрос о сексе в рекламе поставил в тупик: «Мы даже не понимали, что это такое и где можно рекламировать секс, у нас ни порнофильмов, ни рекламы не было, у нас было только слово „любовь“… Я понимала, что {секс — } это что-то внебрачное, какие-то порочные связи, что это неправильно, некрасиво и непорядочно». Более того, даже несмотря на то что Иванова пыталась отстаивать идеологически верную точку зрения, ей позже устроили «хорошую взбучку» на партийном собрании за само использование слова «секс»[149].

После телемоста Центральное телевидение позвонило Игорю Кону, социологу-историку и сексологу, чье имя уже было известно в научных кругах, пригласив его на следующий телемост. Кон согласился. Вспоминая свое участие в последующем мероприятии, он говорил:

Я пошел с твердым намерением ничего не говорить и просто смотреть, как нас обманывают. Люди были очень разговорчивы, но, когда кто-то задал вопрос об абортах и противозачаточных средствах, зал погрузился в абсолютную тишину. Тогда одна {советская} женщина встала и сказала: «Почему вы задали такой грязный вопрос? Давайте поговорим о нравственных идеалах и воспитании детей». Тогда я понял, почему меня пригласили сюда. Поэтому я и сказал то, что хотел сказать, что мы на самом деле являемся слаборазвитой страной, в которой министерству здравоохранения и медицинским работникам дешевле и выгоднее рассказывать людям ужасы о воображаемой опасности гормональных контрацептивов, чем изготовлять их и просвещать. И что именно поэтому мы находимся в той ситуации, которой находимся[150].

Комментарий Кона показали по советскому телевидению. В СССР к 1986 году телевидение было доступно 93 % населения, так что Кон тут же стал главным экспертом по секс-просвещению и сохранил эту славу на долгие годы после распада страны.

Гласность и ВИЧ

Тем временем гласность постепенно набирала обороты. В 1987 году в СССР впервые начали публиковать прежде запрещенные литературные произведения, а на страницах газет принялись обсуждать ранее табуированные темы, включая секс и интимную жизнь. Тема становилась все более злободневной: в СССР к концу 1980-х выявлялось все больше и больше ВИЧ-положительных граждан при полном отсутствии официальной информации о том, что собой представляет этот вирус и как себя от него обезопасить. В августе 1987 года советские власти официально признали проблему существования вируса, но вместо просветительской программы вышел указ «О мерах профилактики заражения вирусом СПИД», установивший уголовную ответственность сроком до восьми лет за умышленное заражение ВИЧ.

В прессе разгорелись нешуточные дебаты о том, кто же виноват в распространении вируса. Одни кричали о том, что ответственность лежит исключительно на так называемых «группах риска» — гомосексуалах, секс-работницах и наркозависимых. Другие винили руководство, которое довело страну до кризиса во всех сферах жизни.

Вадим Покровский, один из главных советских эпидемиологов и специалистов по ВИЧ, считал (и продолжает считать), что распространению эпидемии способствовало отсутствие программ по половому воспитанию и замалчивание разговоров о проблеме. В своих интервью того времени он неоднократно призывает власти начать половое просвещение, но советские чиновники не прислушивались к Покровскому, предпочитая бороться с проблемой ВИЧ/СПИДа ужесточением уголовного законодательства.

В 1987 году советские власти всерьез взялись за «группу риска», развернув в крупных городах рейды и облавы в местах встреч гомосексуалов и секс-работниц. Эти меры, конечно, никак не остановили распространение вируса. Неэффективность полицейских мер в борьбе с ВИЧ/СПИДом в СССР понимали и журналисты. Один из них, Олег Мороз, устроил интервью с Вадимом Покровским, для того чтобы специалист мог публично высказаться о необходимости полового воспитания в СССР и внедрения более эффективных методов борьбы против СПИДа.

Когда Мороз оказался в кабинете Вадима Покровского, он не мог скрыть своего удивления при виде цветных плакатов, буклетов и комиксов на тему ВИЧ/СПИДа, которые лежали у доктора на столе. На некоторых из них был даже изображен презерватив! Все эти материалы доставили из-за границы, нигде в СССР Мороз раньше такого не видел. Глядя, как журналист с интересом рассматривает иностранные материалы, Покровский посмеялся:

— Я все время боюсь, как бы меня не привлекли за хранение порнографии![151]

Рядом с иностранными материалами на столе Покровского лежала советская продукция: скучная и серая, невыразительная. Мороз внутренне изумился, насколько же убоги советские материалы о СПИДе: «Презерватив изобразить на плакате — и то никак не решимся. Как можно! Это же подорвет нравственные устои!»

— На Западе пришли к выводу, что самый эффективный способ борьбы со СПИДом, если не единственный, — обучение, информация, — объяснял журналисту Покровский. — Пусть каждый слышит про СПИД каждый день. Про то, что можно заразиться. Я считаю, нам тоже надо идти по этому пути. У нас кое-что санпросвет делает, газеты кое-что пишут…

Но этого было совсем недостаточно. Ханжеский подход к вопросам полового воспитания никуда не делся даже на фоне либерализации советской прессы и даже перед лицом такой серьезной опасности, как ВИЧ.

— За рубежом очень большое значение придается использованию механических средств предохранения от СПИДа, то есть презервативов, — продолжал Покровский. — Это очень важная мера профилактики, но мы почему-то очень стыдимся этих вещей, боимся называть их в печати.

Слушая Покровского, Мороз молча соглашался. Цензура ослабла, но стыд остался — и этот стыд ставил под угрозу жизнь советских людей. Об этой проблеме писали и коллеги Мороза, журналисты перестроечных газет:

Замалчивание было, замалчивание остается. Только теперь уже не злостное, а ханжеское. В его основе — то, что по непонятной причине у нас существует табу на слова, целый ряд «стыдных тем», в которых стыдного, по сути, ничего нет. Например, рассказывая зрителям о СПИДе, французское ТВ почему-то может гаркнуть во всю глотку: «Медам, месье, пользуйтесь презервативами!» А с нами от этого слова трясунец приключается. И если, не дай бог, ляпнуть его на улице, какая-нибудь благонравная дама, отягощенная хозяйственными сумками, наверняка вспыхнет и прошипит: «Совсем распустились! В милицию таких надо!»[152]

От отрицания к панике

После разговора с Вадимом Покровским Олег Мороз решил поближе познакомиться с представителями «групп риска», которых многие обвиняли в распространении СПИДа[153], и опубликовать о них серию очерков. Прежде всего Морозу было интересно, как живут московские секс-работницы и знают ли они о новом вирусе. Любопытно, как Мороз начинает главу о связи проституции и ВИЧ — констатирует, что в СССР годами пытались отрицать существование проституции:

Наше время — время открытий. Точно Америку, открываем самих себя. Недавно вот открыли общественное явление, о котором еще несколько лет назад язык не повернулся бы сказать. Хотя, разумеется, все годы, пока мы о нем не говорили, оно, как многое другое, великолепно существовало. Ибо неназываемое еще не исчезает с лика земли от неназывания. Я имею в виду проституцию.

Времена изменились, и теперь, по крайней мере, Мороз мог говорить и писать о секс-работницах. Для этого он связался с московской милицией и попросил сотрудников взять его в один из уличных рейдов. В апреле 1987 года Мороз встретился в небольшой комнате милиции в гостинице «Интурист» с капитаном Александром Шатовым, который тут же начал свой рассказ о том, как живут московские работницы секс-индустрии.

Через некоторое время в комнату милиции привели хохотушку Зинаиду в ярко-синей блузке. 1956 года рождения, официально трудоустроена в каком-то стройуправлении. Все сотрудники милиции ее знали — ведь ее уже задерживали бессчетное количество раз.

Когда Шатов попросил Зинаиду объяснить, что она делала в гостинице, то женщина начала паясничать. Подобрав подходящий момент, Мороз спросил ее, слышала ли она когда-нибудь о СПИДе.

— Спид? Спид… А, скорость! Ускорение! — посмеялась Зинаида[154].

Через некоторое время в комнату завели уже другую женщину по имени Мирдза. Как рассказал Шатов, Мирдза была родом из Прибалтики, но уже давно жила в Москве. Ей было тридцать два года и работала она внештатной сотрудницей экскурсионного бюро.

— Сколько раз мы вас задерживали? — спрашивал Шатов.

— Сейчас скажу… Три или четыре раза.

— За последний месяц?

Мирдза немного стушевалась.

— Мирдза Александровна, который год вы сюда ходите? — допытывался Шатов.

— Четвертый.

— Нет, не четвертый, а с семьдесят девятого года. Начали с «Украины», с «Белграда», а потом сюда перебрались.

Ни с того ни с сего Мирдза начала жаловаться на то, что какой-то таксист у нее отобрал деньги. Затем снова сменила тему:

— А сегодня в баре надо было не девочек ловить, а парней…

— Каких парней? — нахмурился Шатов.

Мирдза набрала воздух в легкие и выдохнула:

— Хомосексуалистов!

— Сколько вы выпили? — Шатову было не до шуток.

— Так… Сейчас скажу… Грамм сто тридцать водки…

— Сейчас мы вызовем спецслужбу. И отправим…

— Не надо, свинья всегда грязь найдет, — заволновалась Мирдза.

— Да, вы находите… Мирдза Александровна, вы можете нам сказать членораздельно, когда вы перестанете сюда ходить?

— Не могу вам пообещать, — ответила она с пьяным глубокомыслием. — Если я вам пообещаю, то совру.

— Вы знаете об опасности СПИДа? — вдруг задал вопрос Мороз, наблюдающий за всем этим.

— Знаю. Я все знаю, — сказала Мирдза и внезапно залилась пьяным хохотом.

Через несколько дней Мороз и Шатов допрашивали в комнате милиции другую женщину по прозвищу Гелла, которую также подозревали в проституции. Когда Мороз спросил Геллу, слышала ли она про СПИД, то женщина на секунду задумалась, а затем радостно воскликнула:

— Так ведь это же болезнь «голубых!»

— Да нет, не только «голубых», — неодобрительно покачал головой Мороз и вытащил из портфеля немецкую газету Der Spiegel.

— Вот, — объяснял Мороз. — Тут речь идет о человеке, который совершал поездки между Африкой и Скандинавией и имел половые контакты с женщинами. Он умер от СПИДа, и все его подруги тоже оказались инфицированы вирусом.

— А что это был за человек? — осведомилась Гелла.

— Обычный человек. Купец из Танзании. Негр.

— Я никогда с таким не пойду! — вдруг гордо заявила Гелла.

Шатов объяснил Морозу, что Гелла работала только со шведами, западными немцами и японцами.

Мороз вытащил из портфеля переводы иностранных газет, в которых говорится о масштабах и ужасах эпидемии, и протянул их Гелле. Женщина вдруг начала внимательно читать, а затем, подняв глаза, заявила:

— Ну, знаете, у них там полная распущенность, притоны…

«Забавно слышать это от женщины ее профессии», — подумал Мороз.

— Так что учтите, — сказал Мороз Гелле, — плохие времена для вас наступают.

— Очень плохие, — согласилась Гелла. — И откуда только взялся этот несчастный СПИД? Так было все спокойно.

Следующая встреча Мороза с капитаном Шатовым и московскими секс-работницами состоялась осенью того же года. К тому времени Президиум Верховного Совета СССР принял указ о профилактике заражения СПИДом (о котором я писал выше), а в Кодекс РСФСР об административных правонарушениях ввели статью 164.2 «Занятие проституцией». Административное наказание осужденных по этой статье было небольшим — предупреждение, штраф в сто рублей, а в случае повторного задержания — в двести рублей. Морозу хотелось знать, как новое законодательство повлияло на жизнь женщин, вынужденных торговать собой. В этот раз Шатов повел его в такую же комнату милиции в «Национале».

Задержанные девушки вели себя как обычно — весело и непринужденно, даже кокетничали с сотрудниками милиции. Каждый вопрос капитана они встречали хохотом или едким комментарием. Улучив момент, журналист вступил в разговор, спросив, как у девушек со здоровьем. Тема вызвала новый приступ веселья.

— О! Вы знаете, здоровье ни к черту. Тут болит, там болит, — шутливо отвечали ему.

— Вам бы надо провериться на СПИД.

— И-и-и-и-! — одна из девушек вздрогнула с деланным испугом. — А что, и СПИД у нас есть? Ой, как страшно!

— А как провериться? — совершенно серьезно спросила другая. — Может, в самом деле…

— А вот я сейчас вызову машину, — капитан Шатов взял в руки телефонную трубку, — и отвезем вас.

— Не надо! В следующий раз! Мы все здоровы. Посмотрите, какие мы здоровые! — запротестовали девушки.

Очевидно, в большинстве своем советские секс-работницы к новой неизвестной болезни относились не слишком серьезно. Но вскоре после перехода к политике гласности и перестройки, в 1988 году, в газетах появились новости о первой советской жертве СПИДа — двадцатипятилетней девушке из Ленинграда по имени Ольга Гаевская. По поводу странных симптомов она начала обращаться к врачам еще в 1985 году: у нее был тонзиллит, температура, сухой кашель. В 1986-м симптомы сохранились и к ним прибавился герпес, а с февраля 1988-го — кашель с мокротой. Только в 1988 году Гаевская обращалась в поликлинику двадцать три раза — и за всё это время ее ни разу не проконсультировали и не провели диагностику.

Уже в конце августа 1988-го ее госпитализировали в Первый медицинский институт. И только там врачи догадались взять у Гаевской кровь на СПИД. К сожалению, анализ был проведен неправильно — и дал отрицательный результат. Гаевскую перевели в другую клинику, где у нее началась дыхательная недостаточность. Врачи снова провели тест на СПИД, на этот раз они прислали сыворотки крови Гаевской в больницу, где работал Покровский. Там антитела, наконец, обнаружили — но было уже поздно, пациентка умерла. Как выяснилось позже, Ольга Гаевская вела вполне обычную жизнь. Она работала, училась и не состояла на учете в милиции. Да, однажды ее задержали в одном из ресторанов города за то, что якобы «приставала к иностранцам» (такая формулировка использовалась милиционерами, когда речь шла о «валютных проститутках»). Соседи тоже иногда жаловались, что у Гаевской много гостей. Но в остальном ничего необычного в ее жизни не было.

По мере того как перестройка и гласность набирали обороты, государственная цензура постепенно сходила на нет. Уже к концу 1989-го газеты в открытую критиковали советское государство за все грехи и промахи. В печати начали появляться сообщения о массовых заражениях СПИДом новорожденных в детдомах из-за повторного использования шприцев для переливания крови: первый такой случай произошел в Элисте в 1988 году, за ним последовали вспышки вируса в Волгограде, Ростове-на-Дону и Ставрополе. О болезни говорили все больше и больше. Обеспокоенные граждане писали письма в газеты с предложениями по решению проблемы. Многие из их предложений были абсолютно бесчеловечными: люди предлагали ссылать больных СПИДом на Северный полюс, в специальные лагеря или вовсе не бороться с ВИЧ. Сторонники последней точки зрения верили, что эпидемия пойдет только на пользу стране, ведь она поможет истребить все «отбросы» общества — гомосексуалов, секс-работниц и наркозависимых. Один из читателей обратился к министру здравоохранения со следующим предложением:

Уважаемый товарищ Чазов!

Настораживает разноречивость данных о количестве больных, а еще больше настораживает наша гуманность к больным СПИДом. Волосы становятся дыбом от этих статей! Конечно, страшно жалко тех людей, которые обречены чисто случайно — получили вирус с переливанием крови, жена, невеста… Но те люди, которые заразились мерзким путем, — социально опасны в нашем обществе. О какой порядочности с их стороны может идти речь? Да они, зная о том, что они неизлечимы, из вредности могут заражать налево и направо! И кто их связи проконтролирует — тем более инкубационный период может продолжаться до 20 лет! Смешно брать с этих подонков честное слово — что их может остановить делать свое гадкое дело? Эти люди неисправимы, тем более к ним нет статьи, чтобы судить…

22 июля 1987 года[155]

Реакция на эпидемию ВИЧ показывает, как беспомощен оказался СССР перед лицом проблемы, напрямую связанной с сексом: власти реагировали запоздалыми запретительными мерами, непосредственные участники «группы риска» зачастую игнорировали опасность, а часть общества стремилась возложить всю вину за распространение болезни на ее жертв — и все это было совершенно контрпродуктивно.

Пока горбачевское руководство было поглощено политическими переменами в обществе, не обращало достаточного внимания на проблему СПИДа и не занималось половым воспитанием населения, Игорь Кон, уже упомянутый выше советский ученый-сексолог, пытался сделать все возможное, чтобы воспользоваться гласностью и донести до советского читателя элементарные знания об интимной жизни. В 1988-м ему наконец удалось издать свою книгу «Введение в сексологию», рукопись которой уже давно ходила из рук в руки среди советских социологов и врачей. Книга вышла большим тиражом — 550 тысяч экземпляров. При этом издательство «Наука» согласилось опубликовать труд Кона с одним условием — первые 200 тысяч экземпляров не могли продаваться в книжных магазинах, их должны были распространить исключительно в академических и медицинских учреждениях. Еще одно условие, которое поставили редакторы «Науки», — никакого списка терминов в конце книги! Опасаясь, как бы чего не вышло с такой «скользкой» темой, издатели пытались сделать все, чтобы книга не возбуждала любопытство обычных читателей.

Однако к 1989 году уже и издательству «Наука» стало ясно, что публикация литературы на тему секса и полового воспитания не представляла опасности и вызывала интерес у читателей. Поэтому во втором издании «Введения в сексологию» список терминов уже присутствовал, а само издание спокойно продавали в книжных[156]. Несмотря на то, что по меркам мировой сексологии в содержании книги Кона не было ничего революционного, некоторые темы, которые он поднимал, советскому читателю были совершенно неизвестны — например, теория точки G[157].

Игорь Кон снискал огромную популярность, став едва ли не самым знаменитым ученым огромной страны — в интервью он рассказывал, что его узнают даже на таможне в советских аэропортах. Неудивительно: людям всегда был интересен секс, и как только появилась возможность свободно говорить и читать о нем, автор первой же обстоятельной, качественной книги по сексологии превратился в звезду национального масштаба.

Лавина сексуализации

Постепенно секс проникал и на советские экраны. В 1988 году в СССР вышел фильм «Маленькая Вера», в котором впервые за всю историю отечественного кинематографа зрители увидели половой акт. Действие фильма происходило в промышленном городе на юге СССР — Жданове (ныне Мариуполь), где молодая девушка Вера и ее друзья проводят очередное лето, выпивая и ничего не делая. Отец Веры — водитель грузовика, страдающий алкоголизмом, мать работает на заводе. Сама Вера вот-вот начнет работать телефонисткой. Все меняется, когда в жизни Веры появляется Сергей — студент из местного института. Пара активно занимается сексом, что без купюр показывают зрителям. Вера объявляет своим родителям, что они с Сергеем собираются пожениться, Сергей переезжает в их квартиру. Отец Веры недолюбливает Сергея, однажды у них происходит драка, отец Веры ранит молодого человека ножом. Сама Вера, доведенная алкоголем до депрессии, пытается покончить жизнь самоубийством, но ее спасают.

По мнению американской исследовательницы Лин Этвуд, фильм отражал одну из проблем того времени — конфликт между молодежью и старшим поколением. «Маленькая Вера» показывала, что советские молодые люди не отличались каким-то особенным целомудрием и в большинстве своем они были похожи на своих сверстников из западных стран: им хотелось заниматься сексом, употреблять наркотики и слушать рок-н-ролл[158].

У советских граждан, в жизни не видевших на экранах откровенных сексуальных сцен, фильм вызвал огромный интерес. У кинотеатров выстраивались длинные очереди, случались потасовки и давка. При этом сторонники пуританских взглядов не стеснялись выражать свое возмущение. В кинозалах раздавались крики «Позор!», а режиссера Василия Пичула и сценаристку Марию Хмелик то и дело обвиняли в развращении молодежи. Сам Михаил Горбачев, которому устроили индивидуальный показ фильма, демонстративно покинул просмотр[159].

Актриса Людмила Зайцева, игравшая мать Веры, так описывала реакцию советских людей на фильм: «Конечно, у людей был шок после „Маленькой Веры“. Кто-то плевался, кто-то кричал „Безобразие!“. Травля была. Но были и те, кто говорил: „Правильно, так мы и живем, молодцы, что показали это всё“. Многие кричали: „Правда жизни!“»[160]. И в то же время люди писали в газеты возмущенные письма, а редакторы газет просто не знали, что отвечать. Из «Учительской газеты» с просьбой о помощи позвонили Игорю Кону, уже получившему славу «всесоюзного сексолога»:

— Мы сейчас получаем много писем такого примерно содержания: «Я тридцать лет живу с женой и никогда не видел подобной сексуальной позиции, зачем кино пропагандирует половые извращения?!» Как отвечать на такие вопросы?

— А какая там позиция? — спокойно переспросил Кон. Фильм он не смотрел.

Собеседница на другом конце провода смущенно хмыкнула, а затем выдавила:

— Женщина сверху…

— Ну что же, прекрасная, вполне нормальная позиция, но не будет же ваша газета открывать диспут по данному вопросу. Скоро у нас выйдет польская книжка Вислоцкой, там будут соответствующие картинки, отошлите к ней ваших читателей[161].

«Маленькой Верой» секс-революция советского кинематографа не ограничивалась: в 1989 году в прокат вышли «Интердевочка» Петра Тодоровского о жизни «валютных проституток» и «Авария — дочь мента» Михаила Туманишвили — брутальные фильмы, где секс если не показывался, то обсуждался очень откровенно.

По мере того как на телеэкранах появлялось все больше и больше обнаженных тел, в Москве и в других больших городах начали проходить конкурсы красоты — беспрецедентная история для СССР. Победительницы, красивые девушки, дефилировавшие на подиумах, часто в откровенных нарядах, получали дорогие подарки, а самые удачливые — престижную работу манекенщиц за рубежом. Большинство советских граждан были от такого в шоке. Для них публичная демонстрация женских тел практически равнялась проституции.

Со временем в советских городах начали один за другим открываться легальные и полулегальные видеосалоны, в которых все желающие, включая подростков, могли смотреть кино, в том числе эротическое и порнографическое. Работу таких салонов государство никак не контролировало. В то же время молодежная пресса со смаком и не слишком тактично писала о «горячих» темах — групповом сексе и изнасилованиях. Подземные переходы в больших городах постепенно оккупировали продавцы примитивной, топорно сделанной эротики и порнографии. Игорь Кон в книге «Клубничка на березке. Сексуальная культура в России» описывал все это так: «Бесконтрольность этого базара удивляла и шокировала даже ко всему привыкших иностранцев, на родине которых подобные вещи продаются свободно, но не на каждом перекрестке, а в специально отведенных местах, и не так бросаются в глаза, потому что тонут в массе других, более привлекательных товаров, отсутствовавших в обнищавшей России. На полупустых прилавках Москвы и Ленинграда эти жалкие листки, которых на Западе просто никто бы не заметил, выглядели вызывающе голыми и непристойными»[162].

Государство пыталось контролировать рынок откровенных материалов — получалось отчаянно и не слишком эффективно. Властям было очень сложно отделить «приличную» эротику от «грязной» порнографии. Не особо понимая разницы, в середине 1980-х годов следователи, прокуроры и судьи развернули террор против видеокультуры, признавая порнографией или пропагандирующими культ насилия и жестокости заодно и классические произведения мировой кинематографии. По оценке ведущих советских киноведов, девять из десяти фильмов, которые суд признал порнографическими, такими на самом деле не были.

В обществе, где десятилетиями культивировались конформизм и полное молчание на соответствующие темы, бесконечный поток информации и продукции, связанных с сексом, вызвал тревогу, страх и непонимание. Началась моральная паника — при этом у новой откровенности хватало как оппонентов, так и защитников. В перестроечных газетах шли жаркие споры о рамках дозволенности.

«Я не уважаю нынешнюю молодежь, не разделяю ни их взглядов, ни их убеждений… — писал читатель, представитель старшего поколения. — Надо больше работать, трудиться, тогда не будет проблемы свободного времени и некогда будет думать о сексе». Молодые люди, участвующие в дискуссии, с таким подходом в духе официальной советской идеологии не соглашались. Они, напротив, требовали более скрупулезного внимания к вопросам секса: «В период усиления демократии и гласности вы могли бы раскрыть эту проблему конкретнее и серьезнее, а решение показать точнее, а не расплывчатыми формулировками, пригодными лет десять назад».

Новые времена рождали новые медиа для разговора на прежде запретные темы. В 1989 году в СССР вышел первый номер газеты «СПИД-инфо», издатели которой видели своей миссией половое просвещение. Анонимные авторы писали о том, как не заразиться венерическими заболеваниями, давали и другие советы о здоровой интимной жизни. Как и все связанное с сексом, газета тут же вызвала огромный интерес у советских граждан — тем более что была предусмотрена возможность обратной связи, а люди хотели не только читать о сексе, но и делиться своими проблемами. В советские годы редакция привлекала в качестве авторов врачей и ученых, и хоть и не стеснялась откровенных статей, в первую очередь просвещала читателей. После распада СССР газета, уже в российской юрисдикции, быстро превратится в типичное издание желтой прессы и будет нещадно эксплуатировать сексуальную тематику в беспринципно коммерческих целях. Сменится даже значение аббревиатуры: изначально «СПИД-инфо» расшифровывалось как AIDS, то есть буквально «СПИД», а коммерчески ориентированное издание будет подразумевать под своим названием SPEED, «скорость»[163].

Не менее скандальным изданием стала газета «Еще», основанная латвийцем Владимиром Линдерманом. На ее страницах обсуждали оргазмы, групповой секс — да и сама газета напоминала чем-то журнал Playboy, правда, со своей спецификой. Там не стеснялись публиковать вымышленные юмористические истории. Например, один из авторов написал текст от имени известного американского ученого, якобы рассуждавшего о сексе в космосе, — как с удовольствием замечал в интервью «Ленте. ру» Владимир Линдерман, «ее перепечатала куча так называемых солидных изданий». Так же, как и «СПИД-Инфо», «Еще» быстро набрала популярность. Первый тираж газеты вышел в конце 1990 года в Риге и составлял 50 тысяч экземпляров, а вскоре тиражи выросли до 300 тысяч. Успех газеты, по мнению Линдермана, заключался прежде всего в удачной редакционной политике:

Без медицины и нравоучений, просто рассказывали {о сексе} — как другие издания об экономике и футболе. Условно говоря, в газете было три блока: репортажно-новостной, придававший солидность и делавший издание именно газетой, а не сборником новелл, объявления и письма читателей, сообщавшие искренность и доверительность, ну и литература[164].

Период расцвета газеты «Еще» будет недолог — ее закроют в 1993 году, а находящиеся в продаже копии конфискуют без каких-либо официальных объяснений. Против Линдермана и его компаньона Алексея Костина даже возбудят уголовное дело. Линдерман будет заявлять, что их «заказали» конкуренты.

В перестройку изменилось многое, зашатались сами устои советского общества, но кое-что осталось незыблемым. Чиновники горбачевского времени, несмотря на курс нового руководства на гласность и открытость, по-прежнему не были готовы работать над сексуальным просвещением населения. Когда в 1987 году главного идеолога перестройки Александра Яковлева избрали членом Политбюро, Игорь Кон тут же написал ему записку, в которой предлагал создать общественный межведомственный совет по вопросам сексологии и сексуального просвещения. Помощник Яковлева, психолог по образованию, согласился с предложением Кона, но сам политик не проявил к нему никакого интереса: ему не нужна была лишняя работа. Летом того же года был опубликован проект постановления ЦК КПСС и Совета министров СССР о развитии советского здравоохранения на ближайшие десять лет. В постановлении открыто и резко говорилось о необходимости борьбы с абортами и развития контрацепции, но о сексуальном просвещении не было сказано ни слова. Понимая, что от государства ждать помощи бесполезно, врачи и педагоги сами принялись создавать добровольные общественные организации и фонды, занимающиеся сексуальным просвещением[165].

Как мы увидели в этой главе, во время перестройки Советский Союз захлестнула волна сексуальной свободы. Круг замкнулся: СССР начинался со смелых экспериментов и откровенности 1920-х годов, и теперь, спустя шестьдесят лет подавления личности и сексуальности, в последние годы Союза вновь стало «все можно». Но эта волна свободы была другой: если в 1920-е молодое советское государство воспринимало половое просвещение как одну из своих задач, а на страницах газет шли дискуссии о секспросвете, то в перестройку вопросы секса часто скандализировались, а до полового воспитания у государства просто не доходили руки. Сексуальный дискурс в перестроечное время был хаотичным, бесконтрольным. Масштабы проникновения секса в медиа и повседневную жизнь пугали обычных советских людей, привыкших к государственно насаждаемому пуританству. Власти же не успевали никак реагировать на изменения в обществе — вопросы сексуального просвещения, как и борьбы со СПИДом, ощущались менее актуальными на фоне монументальных политических изменений. Возможно, если бы СССР просуществовал дольше, государство уделило бы серьезное внимание сексуальному просвещению и, может, даже попыталось бы выработать язык для разговора о сексе без ханжества и умолчаний. Или, напротив, возобладали бы сформированные еще со сталинских времен традиции не говорить вслух на такую «неприличную» тему. Мы никогда не узнаем. Из-за глубоких экономических проблем и политических кризисов Советский Союз прекратил свое существование 26 декабря 1991 года.