Сестринская ложь. Чужие грехи

Глава 13

Звонить матери было самым страшным. Хуже, чем стоять перед разгневанным отцом. Потому что ее молчание в день изгнания было тише крика. Оно до сих пор болело глухой, ноющей раной.

Я ждала до вечера. Лейла ушла в гости. Я осталась одна в комнате, где уже стемнело. Только свет уличного фонаря падал на мои колени.

Я взяла телефон. Новый, незнакомый номер. Она не узнает. Если отец рядом — просто бросит трубку. Это был риск. Но риск необходимый.

Я набрала номер. Домашний. Тот самый, что знала наизусть с детства.

Гудки. Один. Два. Три. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине.

— Алло? — голос матери. Тихий, усталый, настороженный.

Я не могла вымолвить ни слова. Слезы подступили к горлу, сдавили его.

— Кто это? — слышалось в трубке.

Я выдохнула.

— Мама. Это я.

На том конце воцарилась мертвая тишина. Потом — резкий вдох. И шепот, полный ужаса и боли:

— Алия… Господи… Доченька…

— Мама, не надо, все хорошо, — быстро сказала я, хотя это была наглая ложь. — Я просто… хотела услышать твой голос.

— Где ты? Как ты? Тебе есть что есть? — ее шепот стал срывистым, я слышала, как она плачет, прикрывая трубку ладонью.

— Я устроилась. Работаю. Живу. Все нормально. — Я сделала паузу. — А у вас… как?

Мама всхлипнула.

— Дом — как склеп. Отец не разговаривает почти. Курит целыми днями. Эльвира… не выходит из комнаты. Плачет. Говорит, что все врешь ты. Что ты все подделала, чтобы ее погубить.

— А ты веришь ей? — спросила я, замирая.

Мама долго молчала.

— Я верю своему сердцу. И оно разрывается на части. Но, дочка… — ее голос стал еще тише, — отец принес какую-то бумагу. Справку. Будто ты у психиатра наблюдалась. Я такого не знаю. Это неправда?

Меня снова ткнули в эту свежую рану. Но теперь я была готова.

— Это ложь, мама. Они подделали ее, чтобы меня уничтожить окончательно. Чтобы никто не поверил ни одному моему слову. Ты же знаешь, я никогда никуда не ходила. Разве что в поликлинику общую.

— Знаю… я знаю… — она зашептала еще быстрее, испуганно. — Но, Алия, будь осторожна. К тебе… они могут прислать людей. Отец в страшной ярости. Он говорит… что ты опозорила семью перед чужими людьми. Что теперь про Эльвиру дурная молва пошла. Ислам уехал куда-то, но он звонил. Голос у него… страшный. Он клянется тебя найти.

— Пусть ищет, — сказала я с чужой, железной уверенностью. — Мама, мне нужна твоя помощь. Не сейчас. Не по телефону. Но скоро.

— Что? Что я могу сделать? — в ее голосе была растерянность и готовность на все.

— Ты помнишь мой старый фотоальбом? Тот, синий, с цветами? И мою коробку с безделушками, на антресолях? — я говорила быстро, пока она могла слушать.

— Помню, конечно.

— Там, в альбоме, между страницами… и в коробке, под старыми открытками… должны быть флешки. Маленькие, черные. Я туда скидывала фотографии с телефона, когда память заполнялась. Старые, за два-три года назад. Они там есть?

Мысль пришла мне внезапно. Я была маниакальна в порядке. Я хранила все. А что, если в тех старых архивах есть что-то? Фото, где Эльвира и Ислам мельком в кадре? Где видна их ранняя, еще неприкрытая близость? Что-то, что привяжет их историю к конкретному времени, когда они еще якобы и не думали друг о друге.

Мама задумалась.

— Кажется… да. Я убиралась там недавно, видела какую-то флешку. Но не смотрела.

— Мама, ты должна ее найти. И посмотреть. Не на главном компьютере — отец может увидеть. Если есть старая электронная книга, или… или попроси кого-нибудь. Может, соседку Галю, у нее ноутбук есть.

— Что я там должна искать?

— Фотографии. Где они вместе. Ислам и Эльвира. Особенно старые. Год-два назад. Сохрани их. Спрячь. Это очень важно.

— Хорошо, — прошептала она. — Я попробую. Но, дочка… что ты задумала?

— Я задумала доказать, что я не сумасшедшая. И не лгунья. И что моя сестра — воровка и предательница. Но для этого мне нужны улики. Настоящие. С нашего же дома.

— Боюсь за тебя. Боюсь.

— Я уже ничего не боюсь, мама. Мне некуда падать дальше. Теперь только вверх. Или… через край.

Мы помолчали. Слышно было, как она шмыгает носом.

— Я найду, — сказала она тверже. — Как с тобой связаться?

Я дала ей номер нового телефона. Предупредила, чтобы звонила только с чужих номеров, с таксофона, если найдется. И только в крайнем случае.

— Береги себя, мама. И… спасибо.

— Прости меня, — разрыдалась она в трубку. — Прости, что не вступилась тогда. Я… я не смогла.

— Я знаю. Ты не смогла. Я не виню.

Мы положили трубки почти одновременно. Я сидела в темноте, и по лицу текли горячие слезы. Но это были не слезы слабости. Это была боль, которую наконец выпустили наружу. Как гной из раны.

Теперь нужно было ждать. И готовиться. Потому что если мама найдет что-то, это станет ключом. А если нет… Значит, придется искать другой путь. Более опасный.

На следующий день после смены ко мне подошла Лейла. Вид у нее был виноватый.

— Аля, тут… тут мужчина спрашивал про тебя. Вчера вечером. Когда тебя не было.

— Какой мужчина? — у меня похолодело внутри.

— Ну… прилично одетый. В очках. Сказал, что от родственников. Хочет помочь. Просил твой номер телефона. Я, конечно, не дала. Но он оставил свой. — Она протянула мне смятый клочок бумаги.

На нем был написан номер. И фамилия. Камиль. Фамилия показалась знакомой. Камиль… Это был двоюродный брат Ислама. Юрист. Хитрый и беспринципный.

Значит, Ислам бросил в бой своего юриста. Не грубого следопыта, а умного, который будет давить юридически, психологически. Предлагать «мирные» соглашения. Или готовить почву для чего-то более серьезного.

Я разорвала бумажку.

— Если еще придет — скажи, что я больше не живу здесь. Уехала.

Лейла широко раскрыла глаза.

— Правда? А куда?

— Не знаю. Скажи, что не знаешь.

Я видела, что она напугана. Я принесла в ее тихую, налаженную жизнь опасность и непонятные истории. Мне стало стыдно.

— Лейла, прости. У меня… сложная ситуация в семье. Лучше тебе в это не ввязываться.

Она кивнула, но в ее взгляде читалось любопытство. И страх.

В тот же вечер я купила в киоске у метро самую дешевую сим-карту. Переписала важные номера — Халида, тети Зары, анонимную почту. А старую симку выбросила в канализацию. Пусть ищут.

Новая жизнь требовала новых жертв. И новых решений. Я больше не могла ждать пассивно. Пока мама ищет флешки, нужно было действовать самой.

У меня был последний козырь. Место, о котором знали только мы с Эльвирой. Наше детское «секретное» место на чердаке старого дома бабушки в соседнем селе. Там мы в подростковости прятали дневники, безделушки. Туда же, уже взрослой, Эльвира, бывало, прятала от отца сигареты, флешки с фильмами. Если у нее было что-то, чего она боялась, но не могла выбросить, оно могло быть там.

Добраться туда было сложно. Село в стороне от главных дорог. Но возможно. На автобусе с пересадками. Это займет целый день. И риск огромный. Меня там могут узнать. Но другого выхода не было.

Я попросила у мастера смены отгул на один день — сослалась на мигрень. Она, недовольно покряхтев, разрешила.

Рано утром я вышла из общежития. На мне была самая простая, немаркая одежда, платок, закрывающий половину лица. В кармане — новый телефон, деньги, флешка-копия. И решимость, холодная, как лезвие.

Я ехала в автобусе, смотрела в окно на мелькающие поля. Я возвращалась в прошлое. Не в свой дом, где меня ждала только новая боль. А в то, что было до всей этой лжи. В наше с ней общее детство. Чтобы найти там оружие против нее же самой.

Это было горько и несправедливо. Но иного пути не было. Или я найду там последнюю улику. Или найду там свое окончательное прощание с той Эльвирой, которая была мне сестрой. И с той Алией, которая верила в честность и любовь.

Автобус трясло на колдобинах. Я закрыла глаза. Впереди был старый бабушкин дом. И чердак, полный пыли, пауков и, возможно, спрятанной правды.