Сестринская ложь. Чужие грехи

Глава 2

Тишина после моего признания длилась, может, три секунды. Но они растянулись в бесконечность. Я видела, как меняется лицо отца. Сначала — непонимание. Потом — щеки налились темно-красным цветом. Вены на шее вздулись. Он бросил телефон на землю, как будто он жёг пальцы.

Мама закричала. Нет, не закричала — завыла. Тонко, по-собачьи. Она упала на колени, схватилась за голову.

— Алия… дитя моё… нет…

Отец перевёл взгляд с меня на Эльвиру. Его глаза были стеклянными.

— Ты. Иди в дом. Закройся в комнате. Чтобы тени твоей здесь не было.

Эльвира кивнула, быстрыми мелкими шажками почти побежала к крыльцу. Она не посмотрела на меня ни разу. Её плечи были сгорблены, но в беге чувствовалось дикое облегчение. Ловушка захлопнулась не для неё.

Остались мы трое во дворе. Я, отец и рыдающая мать.

— Почему? — спросил отец. Один-единственный раз, и голос его треснул.

Я не знала, что ответить. Потому что она сестра? Потому что испугалась за неё? Эти слова застряли комом в горле. Я молчала, опустив голову. Смотрела на свои тапочки, на крашеные голубые полы. Лучше бы я смотрела ему в глаза.

Он подошёл ко мне вплотную. От него пахло потом, табаком и гневом.

— Я растил святую. А ты… ты оказалась гнилой внутри. Под покрывалом благочестия — грязь. С кем? Кто этот Лев?

— Не знаю, — прошептала я. Губы почти не слушались.

— Как не знаешь? Ты же переписывалась! — он замахнулся.

Я зажмурилась, втянула голову в плечи. Но удара не последовало. Отец не бил женщин. Никогда. Он лишь тяжело дышал надо мной. Потом отступил.

— С сегодняшнего дня ты никто. Не дочь мне. Не жена Исламу, пока не разберусь. Твоё место — в маленькой комнате, на складе. Никуда не выходи. Ни с кем не говори. Будешь ждать моего решения. И решения мужа.

Мама поднялась с земли, подошла, хотела обнять. Отец рыкнул на неё:

— Не смей! Она осквернена. Не подходи.

Рука матери повисла в воздухе. Её глаза были полы страданием. Она потянулась ко мне, но отец взял её за плечо и грубо развернул к дому.

— Иди. И запереть её.

Мама поплелась, оглядываясь через плечо. Я стояла одна посреди двора. Солнце уже пригревало, но мне было холодно, до дрожи.

Маленькая комната на складе. Бывшая кладовка для старых вещей. Там пахло пылью, орехами и мышами. Мама наспех постелила на топчан тонкий матрас, кинула подушку и одеяло. Принесла кувшин с водой и кусок хлеба.

— Почему, дочка? — спросила она шёпотом, пока отец был за дверью. — Зачем ты это сделала?

Я только покачала головой. Не могла говорить. Она хотела погладить меня по волосам, но дверь распахнулась. Отец стоял на пороге.

— Вон.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул ключ в замке. Потом — звук задвигаемого на улице тяжёлого засова. Чтобы наверняка.

Я села на топчан. В комнате было одно маленькое запылённое окошко под потолком. Через него падал столб света с кружащейся в нём пылью. Я смотрела на этот свет и не могла думать. В голове была пустота, гудел одинокий ветер.

Прошло несколько часов. Я слышала звуки дома — голос Эльвиры (она уже не плакала), стук посуды, шаги. Мой мир сузился до этого сарая. До запаха плесени.

Вечером пришёл Ислам. Я услышала голоса во дворе — низкий, спокойный голос мужа и гневный, взволнованный голос отца. Потом шаги приблизились к сараю. Засов скрипнул, ключ повернулся.

В дверях стоял Ислам. Высокий, широкоплечий. Лицо его было строгим, как у судьи. Он вошёл, оглядел мою клетку. На его лице не было ни капли жалости. Только холодное изучение.

— Правда, что ли? — спросил он без предисловий.

Я кивнула, не в силах лгать ему в глаза. Пусть думает, что это я. Пусть.

Он медленно покачал головой.

— Я такого от тебя не ожидал. Ты, которая в мечеть каждую пятницу. Коран читает. А сама… с каким-то Львом.

Он произнёс это имя с таким отвращением, что меня передёрнуло.

— Ислам… — начала я, но он резко поднял руку.

— Молчи. Твой отец сказал — ты больше не моя жена. Пока не будет покаяния. Пока я не решу.

Он подошёл ближе, наклонился. Его дыхание пахло мятной жвачкой.

— Зачем, Аля? У тебя же всё было. Я, дом, уважение. Тебе мало?

В его глазах читалось что-то ещё, помимо гнева. Раздражение? Нервозность? Я не поняла тогда.

— Мне жаль, — выдавила я.

— Жаль, — повторил он без выражения. — Сиди тут. И подумай о своём поведении. Отец прав — позор на весь род. Мне теперь в глаза людям смотреть стыдно.

Он развернулся и ушёл. Дверь снова закрыли. Но в этот раз я слышала, как он говорил с отцом уже спокойнее, убедительнее.

— Не волнуйтесь. Я разберусь. Если это правда её телефон — значит, будет нести ответственность. Я своё решение объявлю позже.

И потом, уже совсем тихо, но я поймала обрывок:

— …Эльвира бедная, вся в истерике, боится теперь даже на улицу выйти…

Их голоса затихли. Наступила ночь. В комнате стало холодно. Я закуталась в одеяло, но оно не грело. Из-за стены доносился смех — включённый телевизор в доме. Кто-то смотрел комедию. У них там была жизнь. А я здесь, в темноте, с чужим грехом на душе.

Под утро я наконец заплакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от обиды, от страха и от стыда, которого не должно было быть. Но больше всего — от жуткого, ледяного одиночества. Будто меня вырезали из большой теплой картины и выбросили на мороз. И все, кто был на той картине, отвернулись.