Сестринская ложь. Чужие грехи

Глава 18

Зима в тот год выдалась суровой и долгой. Снег ложился плотным одеялом, заглушая звуки, замедляя время. Казалось, весь мир замер в ожидании.

Эльвиру перевезли в городскую больницу. Отец нанял хорошего врача, специалиста по реабилитации после отравлений и психологических травм. Ей предстоял долгий путь — не только физического восстановления, но и душевного. Мама переехала в городскую квартиру, которую отец снял неподалеку от больницы, чтобы быть рядом каждый день. Отец мотался между селом, где начиналась стройка нового дома, городом и своими делами.

Я продолжала работать на фабрике, но теперь чаще ездила в город, чтобы навещать маму и иногда заходить к Эльвире. Первые визиты были тяжелыми. Она лежала, отвернувшись к стене, и не хотела говорить. Потом, медленно, начала оттаивать. Сначала односложные ответы. Потом вопросы. Робкие, как у испуганного зверька.

— Аля… а отец… он очень зол?

— Он больше не зол. Он испуган. За тебя.

— А мама плачет?

— Плачет. Но от того, что ты жива.

Однажды, когда я сидела у ее кровати, она вдруг сказала, не глядя на меня:

— Мне снилось, что я утонула. А ты стоишь на берегу и смотришь. И не протягиваешь руку.

— Во сне я, наверное, боялась, что ты потянешь меня за собой. А в жизни… я ведь приехала.

Она повернула ко мне заплаканное лицо.

— Почему? После всего, что я сделала…

— Потому что ненавидеть тебя — все равно что пить яд самому. Я устала от яда.

Это была не вся правда, но достаточно. Она кивнула, как будто поняла.

Через три недели ее выписали. Но домой, в старый дом, она не захотела. Да и не могла — там было слишком много призраков. Отец перевез ее в съемную квартиру к маме. Небольшую, светлую, на первом этаже. Чтобы далеко не ходить.

Я приехала в первый же вечер. Мама накрыла стол — скромный, но с ее лучшими блюдами. Мы сидели втроем. Эльвира ела мало, молча. Но это был уже не отказ от еды, а просто отсутствие аппетита.

После ужина мама вышла на кухню мыть посуду, оставив нас одних. Мы сидели в гостиной, слушали, как за окном шумит вечерний город.

— Завтра юрист придет, — сказала Эльвира тихо. — Тимур. Я дам официальные показания. Напишу все. И про телефон, и про наши разговоры с Исламом, и про то, как мы планировали. Все.

— Ты уверена? Это будет тяжело. Камиль будет давить, перевирать твои слова.

— Пусть давит. Я уже на дне. Мне некуда падать. А правду… правду я должна сказать. Хотя бы для себя.

В ее голосе была не истеричная решимость, а тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который потерял все и поэтому больше ничего не боится.

— Хорошо. Я буду с тобой, если хочешь.

— Нет. Мне нужно сделать это одной. Чтобы никто не мог сказать, что ты на меня повлияла. Это мой шаг. Мое… искупление.

Я не стала спорить. Она была права.

На следующий день, во время обеденного перерыва, мне позвонила мама. Сквозь слезы и облегчение она сказала, что Эльвира все рассказала. Подробно, без утайки. И подписала протокол. Тимур был поражен — такие чистосердечные признания встречаются редко. Особенно в делах о семейных дрязгах.

Дело приняло новый оборот. Показания Эльвиры, подкрепленные ее нынешним состоянием и заключением врачей о стрессе, ложились тяжелым грузом на чашу весов. Фальшивая справка, показания свидетелей со стороны отца, а теперь и признание второй стороны — все это создавало картину продуманного, жестокого обмана.

Суд назначил окончательное заседание через месяц. Ислам и Камиль, видимо, почувствовали, что земля уходит из-под ног. По отцу, они пытались выйти на контакт — предлагали «полюбовное соглашение», отказ от всех исков с их стороны, если мы отзовем наши. Отец, посоветовавшись со мной, отказал.

— Мы прошли слишком много, чтобы теперь отступать, — сказал он. — Пусть идет до конца. Пусть все увидят, кто он такой.

Тем временем жизнь вокруг нас медленно менялась. Я познакомилась с мастерской Халида. Это действительно было небольшое помещение в гаражном массиве, пахшее маслом, металлом и его трудом. Он с гордостью показывал оборудование, рассказывал о планах. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о деле своей жизни. Это было похоже на то, как я чувствовала себя, когда писала в блокнот.

Мы стали видеться чаще. Не как влюбленные, а как друзья, которым хорошо вместе. Он мог заехать после работы, отвезти меня в кафе, или мы просто гуляли по промерзшему парку, разговаривая обо всем на свете. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. Он принимал меня такой, какая я была — с моим тяжелым прошлым, с моими тихими вечерами за письмом, с моими внезапными приступами грусти.

Как-то раз, когда мы пили чай у него в мастерской, сидя на старых автомобильных сиденьях, он спросил:

— А что будет, когда суд закончится? Когда все это… уляжется?

Я задумалась. Раньше я не могла мыслить дальше следующего дня, следующей схватки. А теперь…

— Не знаю. Продолжать работать. Писать. Может, попробовать поступить на курсы. Литературные или просто какие-нибудь. Мне нравится, когда из слов складывается что-то целое.

— Это хорошо. У тебя должен быть свой путь. Не тот, что тебе навязали. И не тот, что ты выбрала от безысходности. А свой собственный.

Его слова были простыми, но они попали точно в цель. Да, я хотела свой путь. Не путь обиженной жены, не путь мстительной сестры, не путь покорной дочери. Просто путь Алии. Кто она такая — я еще толком не знала. Но очень хотела узнать.

В один из выходных я поехала с отцом посмотреть на стройку нового дома. Участок был на пригорке, у самого леса. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже были видны следы разметки фундамента. Отец, в старой телогрейке и валенках, с горящими глазами показывал мне планы.

— Вот тут будет большая кухня-гостиная, с окнами в сад. Здесь — твоя комната. Отдельный вход на веранду сможешь сделать, если захочешь. А тут — для матери комната пошире, чтобы солнце с утра било.

Он говорил с таким увлечением, какое я не видела у него с тех пор, как была ребенком. Он строил не просто дом. Он строил новое начало. Место, где не будет лжи, где стены не будут помнить скандалов и слез.

— Красивое место, — сказала я.

— Да. И чистое. Как лист бумаги. — Он посмотрел на меня. — И для тебя место здесь всегда будет. Даже если ты выйдешь замуж, разъедешься. Твоя комната будет ждать.

Я кивнула, чувствуя комок в горле. Это было его прощение. Не на словах, а в камне и дереве.

Вернувшись в город, я зашла в больничное отделение, где теперь работала психотерапевтом для Эльвиры. Врач, немолодая женщина с мягким голосом, сказала, что прогресс есть. Медленный, но есть. Эльвира начала говорить о чувстве вины, а не просто отрицать все. Это был важный шаг.

— Она часто спрашивает о вас, — сказала врач. — Говорит, что вы сильная. И что она хочет когда-нибудь стать хоть немного похожей на вас.

Эти слова застали меня врасплох. Я никогда не думала о себе как о сильной. Я просто выживала. Но, возможно, для того, кто сломался, даже простое выживание кажется подвигом.

Когда я пришла к Эльвире, она как раз заканчивала сеанс с психологом. Выглядела уставшей, но более собранной.

— Как ты? — спросила я.

— Устала. Голова болит от всех этих разговоров. Но… стало легче. Как будто камень с души по кусочкам откалываю.

— Это хорошо.

Она помолчала, смотря в окно на серое небо.

— Аля, а ты… ты будешь снова выходить замуж?

Вопрос был настолько неожиданным, что я растерялась.

— Не знаю. Не думала об этом.

— А он… Халид. Он хороший.

— Да. Он хороший.

— Он на тебя смотрит… как Ислам никогда не смотрел. Без расчета. Просто радуется, что ты есть.

Меня тронула ее наблюдательность. И то, что она вообще способна была сейчас думать о чьем-то счастье, кроме своего собственного горя.

— Возможно. Но мне пока нужно побыть одной. Разобраться в себе.

— Понятно. — Она вздохнула. — А я… я, наверное, никогда уже не выйду. Кому я такая нужна?

— Не говори так. Ты исправишься. Вылечишься. И жизнь наладится. Просто нужно время.

— Много времени, — грустно улыбнулась она. — Целая вечность.

Мы сидели молча, и в этой тишине не было прежней вражды. Была только печаль и усталость двух сестер, которые прошли через ад и теперь медленно, пошатываясь, выбирались из него. Каждая своей дорогой.

Наступил день финального судебного заседания. Я не пошла. Решила остаться в городе. Отец поехал один, сказав, что этого достаточно.

Я целый день провела в мастерской у Халида. Помогала ему, вернее, мешала — подавала инструменты, протирала детали, варила кофе. Мне нужно было быть занятой физически, чтобы не думать о том, что происходит в зале суда.

Под вечер позвонил отец. Голос его звучал устало, но с большим облегчением.

— Все. Решение вынесли. Брак признан недействительным по вине Ислама. С него взыскана компенсация морального вреда в твою пользу. И… ему назначен штраф за предоставление подложных доказательств. Камиля отстранили от дела, на него заведено дисциплинарное производство.

Я слушала, и внутри все обмякло. Не было радости победы. Был только глубокий, всепоглощающий покой. Как после долгой, изнурительной болезни, когда наконец спадает жар.

— А он? Ислам?

— Ничего не сказал. Вышел, не глядя ни на кого. Похоже, он понимает, что проиграл. И проиграл навсегда. В нашем кругу ему теперь делать нечего.

Я поблагодарила отца и положила трубку. Халид, наблюдавший за мной, подошел.

— Все хорошо?

— Все закончилось.

— И что ты чувствуешь?

Я задумалась.

— Ничего. Ни радости, ни злости. Пустоту. Но хорошую пустоту. Как чистая комната после генеральной уборки. Теперь можно начинать жить.

Он улыбнулся и обнял меня за плечи. Легко, по-дружески. И в этот момент я поняла, что готова. Не к браку, не к страсти. А к тому, чтобы позволить этому человеку быть рядом. Не как спасителю, не как утешителю. А как другу, который может стать чем-то большим. Когда придет время.

Прошло еще несколько недель. Зима стала сдавать позиции. С крыш капало, снег потемнел, стал оседать. Воздух пах весной.

Я закончила свою рукопись. Вернее, первый ее черновик. Толстая тетрадь, исписанная моим неразборчивым почерком. Я перечитала ее от начала до конца и ужаснулась. Столько боли, столько гнева, столько отчаяния. Но и надежда там тоже была. Маленькая, как росток сквозь асфальт, но была.

Я не знала, что делать с этим текстом. Показать кому-то? Отправить в издательство? Это казалось таким же безумным, как и сама идея писать. Но однажды, разговаривая с Русланом Бековым (мы действительно периодически встречались на кофе, и эти беседы стали для меня отдушиной — он был мудрым собеседником), я рискнула рассказать ему.

— У меня есть… текст. История. Моя история.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Не знаю. Мне страшно. Это же так лично.

— Самые сильные истории всегда личные. Именно поэтому они нужны другим. Чтобы знать, что они не одни. — Он помолчал. — Дай мне почитать. Если не против. Я не литературный критик, но я человек с жизненным опытом. Скажу честно.

Я колебалась, но потом согласилась. Переслала ему файл. Ждала ответа три дня. Каждый раз, когда телефон вибрировал, сердце уходило в пятки.

Он позвонил.

— Алия. Это… мощно. Сыро, иногда жестко, но очень честно. Такую историю нужно публиковать.

— Вы думаете? Но кто ее напечатает?

— Дай мне немного времени. У меня есть знакомые. В издательском деле. Я поговорю. Без обещаний, но попробую.

Я поблагодарила, еще не веря до конца. Но сам факт, что кто-то, кроме меня, увидел в этом тексте ценность, уже что-то значил.

Тем временем на стройке нового дома начали возводить стены. Отец звонил каждый день, рассказывал о прогрессе, иногда просил совета по отделке. Я чувствовала, как наша связь, порванная в клочья, медленно сшивается. Не прежними, грубыми нитками приказа и подчинения, а тонкими, почти невидимыми нитями уважения и заботы.

Эльвиру выписали из дневного стационара. Она вернулась в квартиру к маме и начала потихоньку помогать по хозяйству. Отец купил ей ноутбук и записал на онлайн-курсы по дизайну — когда-то она мечтала об этом. Медленно, шаг за шагом, она начинала строить новую жизнь. Не взамен старой, а поверх нее, как новый дом поверх старого фундамента.

Как-то вечером мы сидели с ней вдвоем в квартире. Мама ушла в магазин.

— Знаешь, о чем я думаю? — сказала Эльвира, глядя на закат за окном. — О том дне, когда отец нашел телефон. Если бы я тогда не струсила… если бы призналась… как бы все сложилось?

— Не знаю. Может, отец выгнал бы тебя. А я осталась бы с Исламом, ничего не подозревая. И была бы несчастна по-другому.

— Ты жалеешь, что все случилось именно так?

Я долго думала над ответом.

— Нет. Не жалею. Потому что тогда я была слабой. Жила чужой жизнью, чужими представлениями о счастье. А теперь… теперь я сильная. И свободная. Да, дорогой ценой. Но я не отдала бы эту силу обратно.

Она кивнула.

— Я тоже не жалею. О том, что все открылось. Жалею только о том, что причинила боль. Тебе, родителям. Себе. Но само падение… оно было необходимо. Чтобы я наконец увидела себя настоящую. И испугалась.

В ее словах была горькая мудрость, до которой нужно было дойти через страдание.

Наступил день, когда Халид пригласил меня на открытие своей мастерской. Небольшое мероприятие, только близкие друзья, несколько постоянных клиентов. Он волновался, поправлял вывеску, переставлял инструменты. Я помогала накрывать стол с угощениями.

Когда все собрались, он встал и сказал несколько слов. Благодарил тех, кто поддерживал. Потом его взгляд нашел меня в толпе.

— И отдельное спасибо человеку, который показал мне, что честность и упорство важнее любых денег. Кто научил не сдаваться, даже когда кажется, что весь мир против тебя.

Все посмотрели на меня. Я покраснела, но улыбнулась. И в этот момент поняла, что мы с Халидом — не случайность. Мы были двумя людьми, которые прошли через свои испытания и теперь, очищенные, могли идти рядом, не мешая друг другу, а поддерживая.

После открытия, когда гости разошлись, мы остались вдвоем в чистой, пахнущей краской мастерской.

— Ну вот, — сказал он. — Мечта сбылась.

— Поздравляю. Я горжусь тобой.

— Спасибо. — Он помолчал. — Алия, я не буду торопить события. У тебя свой путь. Но я хочу, чтобы ты знала. Мои чувства к тебе — они серьезные. И я готов ждать. Столько, сколько нужно.

Я подошла к нему, посмотрела в его честные, чуть грустные глаза.

— Мне не нужно ждать. Мне нужно… идти. Рядом. Не спеша. И смотреть, что получится.

Он понял. Улыбнулся. И просто взял мою руку в свою. Теплую, сильную, рабочую руку. И этого было достаточно.

Весна вступила в свои права окончательно. Почки на деревьях, первая зелень на проталинах. Отец позвонил и сказал, что крыша на новом доме уже подведена. Пригласил приехать на следующей неделе, посмотреть.

Я приехала в субботу. Стройка кипела. Рабочие, шум, запах свежего дерева. Дом стоял, уже почти готовый, светлый, с большими окнами. Отец встретил меня на пороге — без дверей пока, только проем.

— Ну? Нравится?

— Очень.

Он провел меня внутрь. Комнаты были пустыми, но светлыми, залитыми солнцем. В моей будущей комнате было большое окно, выходящее в лес.

— Здесь тихо будет. И светло. Для писательницы самое то.

Я рассмеялась.

— Я еще не писательница.

— А кто же? Ты написала книгу. Значит, писательница.

Мы вышли на будущую веранду. Стояли, смотрели на просыпающийся лес. Было тихо, только птицы пели.

— Отец, — сказала я. — Спасибо. За все. За этот дом. За то, что поверил. В конце концов.

Он положил тяжелую руку мне на плечо.

— Это я должен благодарить. За то, что ты осталась моей дочерью. Несмотря ни на что.

В этот момент из-за угла вышла мама, а за ней — Эльвира. Она шла медленно, но сама. Несла корзину с едой для рабочих. Увидев нас, улыбнулась — робко, но искренне.

И вот мы стояли вчетвером на пороге нового дома. Семья. Не идеальная, не цельная, со шрамами и трещинами. Но настоящая. Та, что прошла через огонь и не рассыпалась. А, может, стала только крепче.

Я посмотрела на их лица — на сосредоточенное лицо отца, на уставшее, но спокойное лицо матери, на осторожное, начинающее оживать лицо сестры. И поняла, что моя история — не только история предательства и мести. Это была история возвращения. Возвращения к себе. К своей семье. К жизни.

А где-то в городе в мастерской работал человек, который стал мне опорой. В издательстве, возможно, кто-то читал мою рукопись. На фабрике ждал мой станок. И в блокноте — пустые страницы для новой истории.

Я глубоко вдохнула воздух, пахнувший талым снегом и древесной смолой. Боль ушла. Осталась только память и сила, которую она дала. И тихая, уверенная радость от того, что впереди — целая жизнь. Моя жизнь. И я готова была прожить ее. Не как жертва. Не как судья. А просто как Алия. Которая выжила. Которая простила. Которая любит и будет любима.

И это был самый главный финал и самое важное начало.