Сестринская ложь. Чужие грехи

Глава 7

Жизнь у тети Зары оказалась размеренной и тяжелой. Подъем на рассвете. Дрова для печи. Вода из колодца — два ведра, нести в горку. Потом корова — уборка, доение. Завтрак — всегда овсяная каша на воде, без сахара. Потом работа в огороде или по дому. Обед. Снова работа. Ужин. Отбой с темнотой.

Телефон зарядился. Я больше не пыталась угадать пароль. Просто носила его с собой, как талисман, как единственную ниточку связи с другим миром. Сеть ловила только на краю огорода, на большом валуне. Я забиралась туда иногда вечером и смотрела на одинокую палочку сигнала. Никто мне не звонил. Не писал. Я никому не была нужна.

Тетя Зара оказалась молчаливой, но наблюдательной. Она не лезла с расспросами, но виделавсе. Как я замираю, глядя в стену. Как вздрагиваю от резких звуков. Как иногда по ночам стискиваю зубы, чтобы не закричать.

Однажды, когда мы пололи грядки с морковью, она сказала, не поднимая головы:

— Боль — она как сорняк. Если с ней бороться — только сильнее разрастется. Надо узнать ее. Привыкнуть, что она есть. И делать свое дело, несмотря на нее.

Я не ответила. Но стала наблюдать за своей болью. Она была всегда со мной. Тяжелый камень в груди. Иногда он раскалялся — когда я вспоминала их лица. Иногда леденел — когда думала о будущем. Но он был всегда. Я перестала ждать, что он исчезнет.

Через неделю я набралась смелости спросить о соседях. Тетя Зара махнула рукой в сторону леса.

— Люди есть. Далеко. Старик Махмуд в получасе ходьбы. Его сын в городе. Он иногда приезжает. Больше никого. Раньше аул жил, теперь разъехались. Молодежь не хочет в камнях киснуть.

— А вы почему не уехали?

Она на мгновение остановилась, оперлась на тяпку.

— Здесь мой дом. Здесь муж и сын похоронены. Душой приросла. Да и в городе мне делать — чужие стены да чужие глаза. Здесь я хозяйка. Хоть и над пустотой.

Ее слова про чужие глаза задели меня за живое. Я жила под чужими глазами всю жизнь. Под взглядом отца — одобряющим или осуждающим. Под взглядом мужа — оценивающим. Под взглядом сестры — завистливым. А здесь… здесь на меня смотрели только скалы да небо. И тетя Зара, чей взгляд был похож на взгляд самой природы — безоценочный, но видящий все.

Еще через несколько дней, когда я уже начала немного привыкать к тишине, телефон на валуне вдруг завибрировал. Один раз. Коротко.

Я уронила ведро с водой, побежала к нему. Это было уведомление из облачного хранилища. Напоминалка. Резервная копия данных готова. Последняя: 12 октября.

Двенадцатое октября. Это был как раз день, когда все случилось. День, когда отец нашел телефон.

Сердце заколотилось. Я тыкала в уведомление. Меня перекинуло в браузер. И снова — запрос пароля. Я в отчаянии снова ввела Elvira78.

И вдруг — загрузилось. Я вошла.

Видимо, Эльвира установила автоматическую загрузку фото и видео в облако. А когда удаляла все с телефона, забыла про облако. Или не знала, как его отключить. Или… не успела.

Передо мной были папки. Фото. Видео. И еще одна — Документы.

Я открыла фото. Первые кадры — селфи Эльвиры, небо, кофе. Обычная ерунда. Я листала все быстрее. И вот — он. Ислам. Не один. С ней.

Они в кафе. Сидят близко, улыбаются. Он смотрит на нее так, как никогда не смотрел на меня. В глазах — смесь желания и собственности.

Другое фото. Вечер, похоже, у нас дома. Я видела угол нашего дивана. Они сидят вместе, на нем накинута моя шаль. Моя!

Третье. Они на природе. Обнимаются. Фото сделано с близкого расстояния, будто телефон просто лежал на одеяле.

Каждое фото было ударом ножом. Но я смотрела, не отрываясь. Листала дальше. Видео. Короткие ролики. Они смеются. Он целует ее в шею. Она отталкивает его со смехом: «Осторожно, Алия вернется!»

Ее голос. Его смех. Они звучали так естественно, так счастливо. В моем собственном доме. Пока я ходила в мечеть или помогала матери.

Последняя папка — Документы. Там было несколько файлов. Счета из ресторанов. Бронь гостиницы на какую-то дату три месяца назад. Я тогда болела гриппом, лежала с температурой. Ислам сказал, что едет в командировку.

И еще один файл. Аудиозапись. Дата — за два дня до скандала. Длительность — пятнадцать минут.

Я нажала play. Сначала был шум, будто телефон лежал в сумке или кармане. Потом голоса. Очень четкие.

Голос Ислама: — …не может так продолжаться. Она все чувствует. Стала замкнутой.

На этом запись обрывалась.

Я сидела на валуне, и меня трясло. Не от слез, а от какой-то белой, чистой ярости. Теперь у меня было не просто знание. У меня было доказательство. Их голоса. Их мерзкий, расчетливый сговор.

Они все спланировали. Они как пауки сплели сеть, а я в нее попала, как муха. По своей же глупой доброте.

Я слушала запись снова и снова. Пока не выучила каждую интонацию. Пока ярость не переплавилась во что-то твердое и холодное. В решимость.

Я скачала все файлы — фото, видео, эту запись — обратно в телефон. Потом отвязала облако, сменила пароль на случайный набор цифр. Теперь это было только мое. Мое оружие.

Когда я спустилась с валуна, тетя Зара стояла у крыльца и смотрела на меня. Она видела мое лицо.

— Нашла что-то? — спросила она просто.

— Да, — ответила я. Мой голос прозвучал чужо, спокойно. — Нашла правду. Всю.

Она кивнула.

— И что теперь будешь делать с этой правдой?

— Не знаю, — сказала я честно. — Но теперь она моя.

Вечером я не могла есть. Тетя Зара не стала настаивать. Она пила чай, смотрела на огонь в печи.

— Зло, — сказала она вдруг, — часто думает, что оно умнее добра. Что оно может использовать доброту как ступеньку. И забывает, что правда — она тяжелая. Как булыжник. Ее можно спрятать в карман, но однажды она порвет этот карман и упадет на ноги тому, кто ее спрятал.

Она посмотрела на меня.

— Не торопись бросать этот булыжник. Прицелься. Чтобы наверняка.

Я сжала телефон в кармане. Он был теплым, как живой.

— Я не буду бросать, — прошептала я. — Я буду держать. Пока не придет время.

И впервые за многие дни я почувствовала не бессилие, а силу. Страшную, тихую силу того, кто больше не боится. Потому что ему уже нечего терять. И есть что отнять у тех, кто отнял у него все.