Шарики патинко

В Синагаве началась реконструкция здания. Дом стоит закованный в строительные леса и затянутый плакатами с изображением будущего отеля «Обещание», и вход я нахожу с трудом. Система лифтов изменилась. Домофон сняли, и отпала необходимость звонить, чтобы получить возможность подняться, однако кабина останавливается за два этажа до последнего. То есть теперь до квартиры Анриетты и Миэко можно добраться только по пожарным лестницам.

Я оказываюсь перед огнестойкой дверью. Стучу. Не отвечают. Меня, наверно, не слышат. Дверь не заперта, и я вхожу на лестничную клетку. Я ее узнаю: мы с Миэко были здесь, когда забирались на крышу. Еще одна дверь, очень тонкая, открывается прямо на кухню.

Никого. В воздухе витает запах чеснока и пармезана. На столе початая бутылка с королевским молочным чаем. По дивану разбросаны книги. Все тонет в полутьме. Я пересекаю коридор и еще больше мрачнею при виде затянутой холстиной шахты лифта.

Я спускаюсь в бассейн.

Анриетта лежит на спине на коврике для йоги и держит ступни руками. Бледно-розовый комбинезон покрывает ее до самых пальцев ног. На экране ноутбука жужжит тренер: «Вдох, выдох. Выполняем позу счастливого ребенка».

— Я здесь, — глупо говорю я с лестницы. — Было открыто…

Анриетта разворачивается и медленно, словно распускающийся цветок, поднимается.

— Давненько не виделись, — говорит она.

— Я вам писала: я болела. Вы не ответили…

Взгляд у нее делается туманным.

— Но ничего страшного, — быстро добавляю я.

— Ах… Да. Вам лучше? — Она мне улыбается. — Миэко в школе.

— Я думала, учеба начнется в следующий понедельник.

— Перед началом учебного года школа организовала летний городской лагерь.

— Что?

— Лагерь, — повторяет Анриетта. — Интенсив. Специально выделенная неделя. Все дети повышают уровень знаний.

— Я не знала.

— Ну и что? Вы же ее учительница, а не мать.

Она пристально смотрит на меня, потом начинает подниматься по лестнице. Я иду следом. Под комбинезоном ее мускулатура проступает больше обычного. Эта женщина держится очень прямо, скованно, что противоречит ее занятиям йогой. Отдает ли она себе отчет, как мучительно Миэко ненавидит школу? — задаюсь я вопросом, раздосадованная собственным бессилием.

Анриетта не ведет меня в гостиную. На верхней площадке хозяйка извещает меня, что ей нечем меня угостить, но, если я хочу, она может быстро сходить в магазин. Я отвечаю, что не стоит.

Анриетта ест крабов — этот образ стоит между нами.

Я указываю на полотно, которым закрыт лифт.

— Начался ремонт…

— И что? — перебивает она меня. — Что тут такого?

Неловким жестом я вынимаю из сумки компакт-диски и объясняю, что это для Миэко — музыка в исполнении моего отца, органиста.

— Миэко нравится орган?

— Не знаю, но я обещала дать ей послушать. Я занесла диски, потому что завтра уезжаю в Корею.

— С бабушкой и дедушкой?

— Да. Мы поедем на пароме.

Я описываю маршрут.

— Вам надо было попросить меня помочь, — говорит Анриетта. — Мне прекрасно знаком путь до Фукуоки. Я сто раз ездила по нему с мужем до рождения Миэко.

Она смотрит на меня с добротой, почти по-матерински. Интересуется, хорошо ли я провела каникулы.

— Хотелось бы успеть больше.

— А я еще заставила вас работать…

— Я не воспринимаю общение с Миэко как работу, — признаюсь я с легким чувством вины.

— Понимаете, летом преподаватели готовят программу лекций на год…

Я думаю о Матьё и отвечаю, что знаю. Какой курс она будет читать в этом семестре? Анриетта делает легкий жест, как будто разгоняет рукой воздух, и быстро объясняет: Жан-Жак Руссо, но это курс первого года, и он ее утомляет, поскольку большинство студентов еще не освоили французский. Она колеблется, затем спрашивает меня, хорошо ли, по моему мнению, Миэко будет чувствовать себя в Швейцарии.

— Откуда же я могу знать…

— Определенно не можете, — медленно признает она.

Я добавляю, что девочка привыкнет.

— Иногда я беспокоюсь за нее, — произносит Анриетта.

Некоторое время мы молчим.

— Миэко просила меня отвести ее в зоопарк, — говорю я.

— Ах да… Она любит животных. — В лице у Анриетты проскакивает искра нежности. — В юности у меня был пес, у родителей в деревне. Он умер от тоски после их смерти. Будь возможность, я бы завела для дочери собаку, но здесь, на верхнем этаже здания, это сложно… Может быть, когда-нибудь, попозже.

Она сообщает мне, что Миэко освобождается в шесть часов. Школа недалеко, я могу дойти туда пешком, чтобы отдать ей диски.

— Она будет рада вас увидеть, — добавляет Анриетта, провожая меня к пожарному выходу.