Шоумен

Глава 17: Битва за Донбасс

Под селом Мощун лежал мёртвый российский солдат, его тело почти не повреждённое: не сожжённое заживо, не разорванное взрывом снаряда, в отличие от тел многих других мужчин, погибших при попытке захватить Киев. Украинские военные, обнаружившие труп на второй или третий день вторжения, по опознавательным знакам на форме определили, что боец принадлежал к элитному десантному подразделению России. Среди вещей погибшего оказался набор карт — помятых и грязных, но достаточно читабельных, так что они многое рассказали о его задании в Украине. Он происходил из воинской части 07264 — условного наименования 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии, которая базируется на западе России в Пскове. Сотни десантников из этой дивизии участвовали в штурме аэропорта в Гостомеле, в западном пригороде Киева. Карта имела гриф «Секретно» и от руки была написана дата, когда командиры выдали документ солдатам: 22 февраля 2022 года, за два дня до начала вторжения.

— Вот за сколько времени их предупредили, — говорил секретарь Совета национальной безопасности и обороны Алексей Данилов. — За два дня до того, как они пришли сюда умирать.

В первую неделю вторжения офицер украинских спецслужб привёз карту Данилову на хранение. Больше всего его поразила дата, напечатанная в верхнем правом углу. Карта была издана в 1989 году, за два года до распада Советского Союза и задолго до рождения многих российских солдат, убитых во время вторжения. Российская армия в своей попытке удовлетворить захватнические устремления Владимира Путина подготовилась настолько плохо, что даже не обновила карты земель, в которые вторглась. Российские командиры просто пошли в архив, взяли то, что там было, и начертили красной линией старые шоссе от Беларуси на севере, мимо радиоактивной зоны Чернобыля и до центра Киева. В результате российские десантники прибыли словно путешественники из прошлого, вынужденные на ходу узнавать об изменениях, которые Украина претерпела после распада Советского Союза: новые мосты и автомагистрали, построенные вокруг Киева; леса, вырубленные ради строительства новых домов; школы и торговые центры, выросшие в Украине за годы её независимости. Ни одного из этих объектов на картах россиян не было.

— Представляете себе? — спросил меня через несколько месяцев после начала вторжения Данилов, когда мы склонились над его большим офисным столом и начали рассматривать этот документ.

Карты россиян, пояснил Данилов, принадлежали к другой эпохе — как и их стратегия и их менталитет.

Такая ошибка, вероятно, стоила жизни многим российским военным. Однажды во время битвы за Киев российские штурмовики спустились на парашютах на открытую вырубку, где, согласно их картам, должен был быть лес. В результате после приземления десантники остались без прикрытия. Им негде было укрыться, и украинцы накрыли их пулемётным и артиллерийским огнём. Тем же путём шли колонны российских войск; танки и бронетранспортёры продвигались в сторону Бучи и Ирпеня на окраинах Киева. Украинские вооружённые силы в этом районе имели так мало боевых машин, что Данилов отдал им свой бронированный Land Cruiser — тот самый, на котором добрался на Банковую в утро вторжения. Через несколько дней он получил от друга-спецназовца фотографию своего внедорожника, усеянного отверстиями от пуль и осколков.

— Нормально, — прокомментировал Данилов, показывая мне фото. — Он, наверное, спас кому-то жизнь.

Битва за Киев, длившаяся до конца марта 2022 года, оказала большее влияние на ход европейской истории, чем любая другая битва со времён Второй мировой войны. Если бы она закончилась иначе — Кремль мог бы заменить Зеленского какой-нибудь марионеткой и расширить границы московского господства вплоть до восточной границы Польши, фактически стерев Украину с карты. Вместо этого оборона Киева разрушила образ России как военной мощи — образ, который на протяжении многих поколений определял баланс сил в Европе. После победы уверенность защитников Украины взлетела до небес, ведь переломный момент в любой борьбе наступает тогда, когда жертва бьёт в ответ и проливает кровь нападавшего. Битва за Киев была именно таким моментом — он опьянял и одновременно ужасал. Вместе с ним пришло мгновенное осознание того, что контрудар надвигается и пути назад нет.

Несмотря на успех в защите столицы, Вооружённые силы Украины потеряли значительную часть территории на востоке и юге. Одной из самых тяжёлых неудач стали события в портовом городе Мариуполе, центре металлургии и судоходства на Азовском море. Мариуполь, где до войны проживало около 450 000 человек, расположен на юге Донецкой области, прямо между Крымом и российской границей, что делало город стратегической целью для России. Он чуть не попал под контроль России[266] весной и летом 2014 года, когда Путин решил создать безопасный сухопутный коридор через Мариуполь в Крым. Оборона города легла на плечи военизированных подразделений, сформировавшихся той зимой после революции. Самые сильные из них имели поддержку украинских олигархов и финансистов — они спонсировали эти добровольческие отряды, чтобы уберечь свои города и предприятия от повторения судьбы Крыма. В Мариуполе эту роль взял на себя миллиардер Сергей Тарута. Он финансировал создание батальона «Азов» — боевого отряда, в состав которого на начальном этапе вошли, в том числе, представители ультраправых группировок Украины. Батальон назвали в честь Азовского моря, а успешная оборона Мариуполя в 2014 году сделала бойцов отряда героями в глазах всей страны. Вскоре Национальная гвардия Украины включила батальон «Азов» в свои ряды, превратив его в полноценный полк в составе Вооружённых сил — с тысячами военнослужащих и несколькими военными базами.

Через восемь лет, в первые часы вторжения, главная база полка «Азов» под Мариуполем оказалась под интенсивным бомбардированием. Из-за связей полка с ультраправыми экстремистами кремлёвская пропаганда зациклилась на «Азове», изображая его бойцов сатанистами и радикалами, которых нужно «денацифицировать». Захватчики направили значительную часть своих ресурсов и огневой мощи на окружение и уничтожение полка «Азов», а его бойцы героически обороняли город, ставший их домом. Однако в начале марта Мариуполь был взят в блокаду. Россияне начали его безжалостно обстреливать, уничтожая целые районы и отрезая город от воды, тепла и электричества. В середине марта российский самолёт сбросил тяжёлую авиабомбу на драматический театр Мариуполя, где в бомбоубежище укрывались более тысячи мирных жителей. Было убито около шестисот человек, их тела похоронены под завалами — самый страшный известный на тот момент преступный акт этой войны[267].

Защитники города, среди которых были сотни бойцов «Азова», отошли на территорию крупнейшего завода Мариуполя — гигантского металлургического комбината «Азовсталь». Завод, основанный в 1930 году советской властью, занимал десять квадратных километров вдоль набережной. Он был оборудован как крепость, его запасы позволяли выдержать длительную осаду. Около двух с половиной тысяч украинских солдат и гражданских нашли убежище в бункерах под «Азовсталью», превратив её в символ украинского сопротивления. Российские силы, взяв комбинат в блокаду, бомбили его из артиллерии, истребителей и военных кораблей, выведенных в Азовское море. Один из командиров, пытавшихся штурмовать «Азовсталь», призвал Кремль использовать химическое оружие — например, зарин, — чтобы заставить защитников сдаться и, по его выражению, «выкурить кротов из нор»[268]. На второй неделе апреля — более месяца с начала блокады — украинские офицеры сообщили, что на «Азовсталь» проник ядовитый газ, вызывающий раздражение глаз и дыхательных путей у заблокированных внутри солдат. Даже тогда они пытались сопротивляться, совершали налёты на позиции россиян вокруг завода и отказывались сдаваться. Почти через два месяца осады Путин отдал приказ окружить «Азовсталь» так плотно, чтобы «и муха не пролетела»[269]. На тот момент в бункерах укрывались сотни женщин и детей, а также тысячи украинских военнослужащих.

Запасы питьевой воды вскоре иссякли, а ежедневный паёк был настолько скуден, что некоторые солдаты теряли сознание от голода. Однако — выдающаяся черта войны XXI века — средства связи работали. Защитники имели дизель-генераторы, топлива хватало для работы интернет-терминалов Starlink, что позволяло выходить в интернет, звонить и транслировать свою историю всему миру в режиме реального времени. Это также давало возможность напрямую общаться с высшим командованием Украины, включая президента Зеленского, который начал принимать звонки защитников «Азовстали» в марте.

— Теперь мы уже хорошо знаем друг друга, — сказал он мне в следующем месяце.

Зеленский обменивался с ними сообщениями по телефону, иногда посреди ночи. В начале переписки президент получил текстовое сообщение от майора Сергея Волынского, командира 36-й отдельной бригады морской пехоты — одного из подразделений, отошедших на «Азовсталь». К сообщению было прикреплено селфи, которое они вдвоём сделали до вторжения во время визита Зеленского на базу Волынского.

— Мы тут даже обнимаемся, как друзья, — сказал Зеленский о фотографии.

Эта переписка сильно повлияла на Зеленского. Она, как и недавняя поездка на блокпосты к северу от Киева, позволяла президенту поддерживать прямой контакт со своими военными и понимать их страдания мгновенно — опыт, который мало кто из политических лидеров переживает во время войны. Чаще всего сигнал Starlink был достаточно сильным, и на экране своего телефона президент видел лица людей на «Азовстали». Они умоляли его прорвать блокаду, прислать оружие или подкрепление.

— Это была катастрофа, — рассказывал мне Зеленский о битве за Мариуполь. — Ни еды, ни воды, ни оружия. Ничего. Всё закончилось. Ребятам было очень тяжело, и мы старались поддерживать друг друга.

Офицеры по телефону объясняли президенту, что не могут сдаться или оставить позиции. Это означало бы бросить раненых и опозорить себя. Зеленский старался их поддерживать, напоминать об их важности для Украины.

— Речь идёт не просто о кусочке «Азовстали», о комбинате или даже Мариуполе. Речь идёт о символизме ситуации, — говорил он.

Россияне хотели показательно наказать непокорных в этом городе, показать, что бывает с теми, кто сопротивляется.

— Они мечтают сломать нам один из позвоночников. Для россиян это символ.

И Украина стояла на пороге его потери. Армия не имела оружия для прорыва окружения Мариуполя. Можно было лишь отправить вертолёты, чтобы эвакуировать часть раненых и сбросить продовольствие и боеприпасы. Однако российская противовоздушная оборона сбивала эти вертолёты, уменьшая и без того небольшие ряды украинских пилотов и самолетов. Мать одного пилота, убитого над Мариуполем, в поисках сына писала генералу Залужному. Главнокомандующий пытался объяснить ей, что произошло, но не смог себя сдержать.

— Мне сил не хватило[270].

Единственный раз во время вторжения генерал не выдержал и заплакал.

Если и существовал шанс спасти военнослужащих и гражданских с «Азовстали», то он, по мнению президента, заключался в переговорах. Зеленский всё ещё надеялся встретиться с Путиным и согласовать путь эвакуации с завода раненых, женщин и детей. Ведущий переговорщик Украины Давид Арахамия неоднократно поднимал этот вопрос с российскими посланцами, поэтому Зеленский обратился за помощью к президенту Турции Реджепу Тайипу Эрдогану — одному из немногих мировых лидеров, ещё имевших влияние на Путина. Ничего не сработало.

— Россияне, как всегда, играют в свои кровавые игры, — жаловался мне Зеленский во время этих переговоров. — Говорят, что хотят договориться, но дальше слов дело не идёт.

Утром 19 апреля — на пятьдесят пятый день вторжения — Зеленский занял своё место в ситуационном центре, расположенном на втором этаже президентской резиденции, неподалёку от кабинета руководителя администрации. Этот зал заседаний без окон, с серыми коврами и встроенными светильниками стал для Зеленского любимым местом для работы и совещаний с командой. Вместо картин маслом и люстр, что окружали его в кабинете наверху, здесь была лишь одна декорация: трезубец на стене за креслом Зеленского. Остальные стены занимали большие мониторы, а с противоположного конца стола заседаний на президента смотрела камера.

Около девяти утра экраны заполнились лицами генералов и руководителей спецслужб Украины. Накануне вечером Зеленский объявил о начале новой фазы войны.

— Российские войска начали битву за Донбасс, — сказал он в вечернем обращении к нации. — Очень значительная часть всей российской армии сейчас сосредоточена для этого наступления[271].

Президент хотел услышать доклады генералов о положении на восточном фронте: где идут самые ожесточённые бои, где украинские войска отступили, кто дезертировал, какой помощи требуют генералы и куда удалось продвинуться.

Тактика россиян на востоке не напоминала их стремительный наступ на Киев. Теперь их целью было заманить основную часть украинских сил в так называемый котёл — окружение, — который протянется через Донбасс на сотни километров. Когда россияне сломают в Мариуполе последнее сопротивление, их колонны пойдут на север. Вторую часть «клещей» обеспечит группировка, продвигающаяся с Харьковщины на юг, пытаясь перерезать украинские линии снабжения и бомбардировкой заставить защитников сдаться. Во время видеосвязи Зеленского с генералами самые интенсивные бои шли вокруг Изюма в Харьковской области, где украинцы перешли в контрнаступление и освободили несколько сёл в надежде заблокировать или хотя бы задержать окружение Донбасса.

— В чём вы нуждаетесь? Чего не хватает? — спрашивал Зеленский офицеров, предлагая им назвать конкретные типы оружия и калибры боеприпасов.

Он не давал советов по тактике ведения боя, рассказал министр обороны Алексей Резников, участвовавший в совещании.

— Президент не учит их воевать, ведь он гражданский, — говорил мне Резников. — Просто даёт им ощущение свободы и поддержки.

Вооружённый заметками с совещания, Зеленский часть дня посвящал тому, чтобы удовлетворять запросы командиров.

— Он начинает звонить президентам, премьер-министрам разных стран и говорит: «Разрешите мне одолжить то, что нам нужно. Просто одолжить. Я верну», — рассказывал Резников. — Ничто его не сдерживает, никакие протоколы, никакие правила поведения или вежливости. Он настроен на достижение результата.

В тот день Зеленский провёл телефонный разговор с премьер-министром Нидерландов Марком Рютте[272], которого украинцы на тот момент считали проблемным партнёром, поскольку для увеличения поставок оружия на него приходилось дополнительно давить. Зеленский также общался с председательницей Еврокомиссии Урсулой фон дер Ляйен, которая только что вернулась из поездки в Бучу и призывала ЕС всячески поддерживать украинцев. Помимо этих частных разговоров, президент уделял время написанию речи в ситуационной комнате.

— Люди очень часто интересуются, кто автор речей Зеленского, — говорила мне его советница по коммуникациям Дарья Заривна. — Главный — он сам. Работает над каждой строкой.

Выступления Зеленского собирали аплодисменты и обещания поддержки — но результаты его разочаровывали. Нерешительность союзников вызывала гнев.

— Несправедливо, что Украина до сих пор вынуждена просить о том, что у партнёров годами хранится где-то на складах[273], — отметил в ежедневном видеообращении президент, который кипел от злости после утреннего обсуждения ситуации с генералами.

Несколько часов и уже как минимум шесть запланированных встреч спустя Зеленский пригласил меня к себе в кабинет поговорить.

Помощники предупредили, что график президента непредсказуем. Настроение в последнее время — тоже. Вечер без очередной неприятности выпадал редко, и Зеленского могли в любой момент оторвать от дел ради решения проблемы. Я прошёл через охрану; в резиденции было пусто и немного жутко. Единственным источником света в главном коридоре оказалась настольная лампа, стоявшая на полу и отбрасывавшая тусклое отражение на картины на стенах. Картины выглядели так жизнерадостно — яркие реликвии раннего этапа жизни администрации, неуместные теперь в этом забаррикадированном мраке, над мешками с песком, за которыми в случае блокады могли укрыться солдаты.

На четвёртом этаже возле кабинетов я поставил сумку на ленту рентгеновского аппарата, и тут голос из рации одного из солдат сообщил, что президент поднимается. Все отошли, чтобы дать дорогу; из лифта появился Зеленский в сопровождении охранника, он смеялся над чем-то на экране своего телефона. Поднял голову, вытер глаза, немного удивлённый толпой. Наша разношёрстная группа ждала на лестничной площадке: сотрудники администрации, солдаты, старшие помощники. Было интересно наблюдать, как они стояли прямо — не боялись, но напрягались, слегка опасались его взгляда.

Окружение президента не всегда так себя вело. Ранее товарищи и члены администрации называли его школьным именем — Володя — и оставались сидеть, когда он заходил в комнату. Теперь же они перешли на официальную форму обращения — по имени и отчеству, Владимир Александрович, или по титулу, «господин президент». Это изменение напомнило мне слова, которые я услышал от него три года назад во время предвыборной кампании, за несколько месяцев до избрания:

— Самое страшное — потерять своих людей. Тех, кто не даёт оторваться от земли, кто говорит, когда ты ошибаешься.

Непонятно, исполнял ли кто-то из окружения Зеленского сейчас эту роль. Жена всё ещё пряталась, родители — тоже. Ни один из друзей детства рядом не был. Ни один человек в бункере не играл вместе с Зеленским в КВН. Даже братья Шефиры, наставники и доверенные лица на протяжении всей его взрослой жизни и почти всей президентской каденции, с началом вторжения выпали из поля зрения. Люди, что остались — как Еремак, Резников, Сибига — не были теми, кто сомневался бы в ощущениях президента или спорил с ним. Зеленский не был их приятелем. Он был боссом, и это ощущалось по тому, как сгущалась с его появлением атмосфера.

Требования войны, необходимость президенту жить в изоляции от всех, кроме самого необходимого персонала, ускорили процесс, начавшийся задолго до того — постепенное устранение советников, которые пытались спорить с интуицией Зеленского, предоставлять данные или аргументы, способные изменить его мнение. Уверенность президента росла вместе с сужением круга людей рядом, и теперь, во время нашей беседы на втором месяце вторжения, Зеленский, обдумывая ответ, уже не искал взглядом своих советников. Он знал, что хочет сказать, и рядом не было никого, кто мог бы ему возразить.

Нам выделили для беседы ту же комнату, где я интервьюировал предыдущих лидеров Украины: десять лет назад — Януковича, а после революции 2014 года — Порошенко. Мы даже сидели за тем же столом, разве что позолота на нём с годами облупилась. Осенью 2019 года, когда я впервые встретился с Зеленским в этих комнатах, он называл их крепостью, из которой хочет убежать. Лишь год назад, будучи оторванным от своей актёрской жизни, Зеленский, изливая тогда свою неприязнь к политике словами: «Я никому не доверяю», — выглядел таким уязвимым, таким раненым… Теперь же, когда президент был по-настоящему уязвим, когда жизнь зависела от одного точного удара российской ракеты, за один шаг от смерти, он излучал несокрушимость, словно война надела на него какую-то крепкую броню, которую не пробьёт никакое оружие в мире. Если это была актёрская игра, то убедительная до малейших деталей: устроившись напротив меня, он даже напоминал монарха на наследственном троне. Присутствие всех этих помощников, всех этих охранников больше его не смущало. Зеленский не видел необходимости держать ироническую дистанцию между собой и символами власти вокруг. Теперь это была его роль. Он вжился в неё. На просьбу президента ассистентка принесла газированную воду, а он пошутил по поводу того, что только стакан, а не целую бутылку.

— Видите, — обратился ко мне, — вот так тут экономят.

Помощники выдохнули, словно этот остроумный комментарий свидетельствовал о хорошем настроении босса.

— Итак, — он положил ладонь на стол, — общаемся на русском или украинском?

Вопрос был щекотливым. Моё владение украинским далеко от свободного. Ранее мы всегда говорили на русском, и выбор этого языка на этот раз был симптомом войны. Язык захватчика быстро становился табу. Большую часть своей жизни Зеленский испытывал трудности с украинским. Он не был для него родным, и, пытаясь его изучить, он нередко конфузился во время предвыборной кампании. Теперь же настолько привык к государственному языку, что с трудом вспоминал слова по-русски. Украинский вытеснил их. В начале разговора Зеленский забыл русское слово «понимать», извинился, исправился — и через несколько секунд снова перешёл на украинский.

Первый вопрос в нашем интервью задал он. Хотел выяснить цель беседы, её пользу для Украины.

— Что вы хотите донести людям?

Я едва открыл рот, как президент уже предложил ответ:

— Очень важно, чтобы мир точно понял, что именно происходит. Лично для меня речь не идёт о том, чтобы вызывать у людей в мире сильные эмоции.

Он не собирался сгущать краски или манипулировать.

— Мы просто хотим правды, — сказал он. — Чем лучше люди будут видеть реальность, тем лучше будут осознавать, что эта война идёт не где-то далеко. Она рядом.

Далее Зеленский захотел узнать о моей аудитории — словно я должен был как-то знать, как они коллективно переживают войну.

— Как думаете, испытывает ли американская аудитория такую же боль, как вы здесь? — спросил он. — Такую же, как мы?

Я ответил, что не уверен. Последние неделю-две внимание мира ослабело. Другие события вытесняли Украину с первых полос, а ведущие телеканалы не зацикливались на войне так, как в марте.

— Я тоже так чувствую, — сказал президент и оглянулся на помощников, будто они только что это обсуждали. — Это лишь вопрос времени. К сожалению, нашу войну воспринимают через большие социальные сети. Видят войну в Instagram. Надоест — пролистывают. Много крови, много эмоций, людей это утомляет. Для них это источник развлечений, который, к сожалению, забрал много жизней, и когда людям надоест смотреть одни и те же кадры, одну и ту же кровь одного и того же народа, кто-то захочет отвлечься.

Вид развлечения? Довольно жёсткое предположение о том, как люди воспринимают эту трагедию — даже если видят её только на экранах. Однако именно так Зеленский представлял себе свою аудиторию — и мою тоже. Считал, что его цель — заинтересовать этих людей, раскрыть им глаза и поместить перед ними картину войны, которую он хотел показать. Моя работа была ему полезна как средство достижения этой цели. Он замолчал и покашлял; осознал, что, обучая меня моей работе, возможно, пересёк границу. А потом продолжил в том же духе:

— Извините за мои слова, но, думаю, цель журналистики, медиа — делать так, чтобы людям это не надоедало, — сказал Зеленский, имея в виду истории о войне. — Когда им надоедает, наступает усталость, а усталость ведёт к потере интереса. Для нашей страны это значит потерю поддержки.

Прямота Зеленского заслуживала похвалы. За все годы, что я писал репортажи об Украине, ни один политик не был столь откровенен относительно мотивов разговора со мной. Они не имели ничего общего с его тщеславием, и тем более с моей привлекательностью. Президент не хотел разъяснять исторические факты или информировать читателей о своих планах. Нет, правда была проще и уродливее. Жизни его народа зависели от способности Зеленского удерживать внимание мира на Украине. Чтобы его нация выжила, американцам и европейцам нельзя было позволять скучать и переключать канал. Президент считал это частью своей миссии — возможно, самой важной частью. В истории войн это не уникальный случай. Многие лидеры с утра до вечера умоляют мир обратить внимание на страдания их народа и помочь. Чаще их игнорируют. Иногда мир начинает интересоваться только тогда, когда уже поздно, когда бойня закончена и наступает время думать о трибуналах или комиссиях по правде и примирению. Зеленский даже не был первым среди лидеров Украины, кто столкнулся с этой проблемой. Предшественнику Зеленского также пришлось вывозить войну на гастроли по политическим сценам мира — например, в 2018 году, когда Порошенко размахивал поношенным европейским флагом перед полупустым залом на Мюнхенской конференции по безопасности.

Теперь настала очередь Зеленского, и он совсем не стеснялся и не избегал этого аспекта своей работы. Знал, что имеет к этому талант, и понимал — на новой фазе войны, о которой он объявил вчера вечером, Украина нуждается во внимании мира как никогда. На Донбассе россияне имели ощутимое преимущество. Они могли выпускать в десять-двадцать раз больше снарядов, чем украинцы. Битва будет долгой и кровопролитной, её цель не только сломить решимость Украины, но и истощить её западных союзников.

— В некоторых местах на востоке — просто безумие, — поделился со мной Зеленский. — Настоящий ужас по частоте обстрелов, силе артиллерийского огня и потерям.

Утром генералы предупредили, что надо готовиться к полномасштабной битве на востоке.

— Говорят, битв такого масштаба на территории Украины мы ещё не видели. Если устоим, для нас это будет решающий момент. Переломный.

Следующие несколько недель подтвердят его справедливость. В конце апреля на Донбассе силы россиян будут превосходить украинские как минимум втрое; только в этом регионе враг сосредоточит 60 тысяч военнослужащих. Контратака украинцев в районе Изюма остановила продвижение россиян на юг и не позволила им создать котёл на Донбассе. Когда захватчики пытались повторить тот же манёвр на меньшей территории, украинцы прорывались снова и снова. Во время одной битвы украинская артиллерия уничтожила целую российскую бригаду, пытавшуюся переправиться через реку на Донбассе: по оценкам, убито около пятисот врагов и уничтожено множество российских боевых машин[274]. Число погибших вскоре достигло масштабов, которых Европа не видела со времен Второй мировой войны. В конце мая Зеленский сообщил, что на Донбассе ежедневно погибает до сотни украинских бойцов — и около пятисот получают ранения[275]. Потери российской стороны оценивались ещё выше.

Однако переломный момент оставался недостижимым. Несмотря на то, что россиянам не удалось добиться значительных успехов или окружить крупные формирования украинских войск, они сохраняли существенное превосходство в живой силе и огневой мощи, и это позволяло им продвигаться километр за километром, обстреливать артиллерией целые города, а затем наступать на них танками и механизированной пехотой. Иосиф Сталин однажды назвал артиллерию богом современной войны, а на Донбассе она стала движущей силой российской стратегии. Единственным способом уравнять силы мог бы стать массовый приток оружия из-за границы. Без него Украина не имела шансов удержать свои позиции на востоке.

Глава 18: Надземная часть

В конце апреля, почти через неделю после нашего интервью, Зеленского посетили двое американских чиновников, чья поддержка могла изменить ход войны. Государственный секретарь США Энтони Блинкен и министр обороны США Ллойд Остин пытались держать планы поездки в тайне, пока их поезд не прибыл на центральный вокзал Киева. Однако Зеленский объявил о их приезде за день до этого, накануне православной Пасхи.

— Мы ожидаем конкретных вещей, — сказал президент на пресс-конференции, которую дал на ближайшей к Офису станции метро. — Конкретное оружие.

Гости оправдали ожидания. Во время их визита было объявлено о дополнительной помощи на сумму 700 миллионов долларов, включая оружие, необходимое Украине для противостояния российскому наступлению на востоке: гаубицы, контрбатарейные радиолокационные станции и партию дронов-камикадзе под названием Phoenix Ghost. Стоя среди ящиков и коробок с этим оружием на складе на востоке Польши, Ллойд Остин изложил своё видение войны словами, которые встревожили более осторожных коллег в Белом доме:

— Мы хотим видеть Россию ослабленной настолько, чтобы она не могла поступать так, как поступила во время вторжения в Украину[276].

Иными словами, цель США — не просто помочь Украине выжить в войне, но и уничтожить способность России развязывать новые войны.

Это заявление свидетельствовало о смене политики США. Лишь два месяца назад Остин вместе с другими американскими чиновниками объяснял украинцам, что поставки более мощного оружия, вроде гаубиц, даже не обсуждаются, и что украинцам для замедления продвижения россиян стоит рыть окопы. Однако отступление россиян из-под Киева изменило риторику Белого дома. Как выразился во время поездки Энтони Блинкен: «Россия терпит неудачу. Украина достигает успеха»[277]. Даже с риском ответной эскалации со стороны России — например, удара по линиям снабжения НАТО в Украину или даже применения тактического ядерного оружия — США вместе с союзниками посчитали, что выигрыш того стоит. У них был шанс разрушить российскую военную машину, и Остин ясно дал понять, что США с союзниками «перевернут небо и землю», чтобы помочь Украине достичь этой цели.

Через два дня после визита Зеленского Остин созвал министров обороны сорока стран на саммит на авиабазе «Рамштайн» в Германии — чтобы согласовать помощь Украине. Делегацию из Киева возглавлял министр обороны Алексей Резников, который не одну неделю работал над созданием такой коалиции. После возвращения в Киев Резников объяснил Зеленскому, что результат встречи значительно лучше любых поставок оружия. Речь шла, по его словам, о «тектоническом философском сдвиге» в самом мощном военном альянсе мира. Украина всё ещё не имела чёткого плана для вступления в НАТО, но его лидеры наконец согласились обучать и оснащать украинские вооружённые силы так, будто они все в одной команде борются с одним и тем же врагом.

— Есть такое хорошее английское слово. Interoperability! — сказал Резников, имея в виду оперативную совместимость.

За редкими исключениями вроде турецких дронов «Байрактар» и американских ракет «Джавелин», украинские военные полагались на советские системы вооружения — и расходовали их быстрыми темпами. То же самое касалось и российской армии, которая тоже следовала советским стандартам и образцам. Однако арсенал России был значительно больше, а её военная промышленность могла производить новые боеприпасы куда быстрее, чем Украина. Чтобы компенсировать разницу, Украина пыталась получать старые запасы других стран, например Болгарии и Южной Кореи.

— Мы стучались во все двери, — говорил мне Резников.

Однако ощутимого результата не получалось. Страны, обладавшие таким оружием, либо имели его в малом количестве, либо, по словам Резникова, «были дружны к России».

Встреча в Рамштайне предложила долгосрочное решение. Украине придётся отказаться от советского оборудования и адаптироваться к системам вооружения НАТО. Вместо того чтобы искать по миру устаревшее оружие и затыкать им дыры в украинском арсенале, альянс сможет поставлять новые комплексы со своих заводов и складов. Эта стратегия обещала со временем уравнять силы сторон, ведущих войну. Были и значительные риски. Одной из объявленных Путиным целей вторжения было предотвратить вступление Украины в НАТО. Лишь за несколько недель до встречи в Рамштайне Зеленский всё ещё предлагал сделать Путину этот уступок в мирных переговорах. Он был готов отказаться от заявки Украины на членство в НАТО, пусть и ценой внесения изменений в Конституцию. Сейчас же Украина шла в противоположном направлении, и россияне яростно реагировали.

Пропагандистские каналы Кремля начали настаивать, что Россия теперь ведёт войну со всем НАТО — или, как они часто говорят, с «коллективным Западом». Министр иностранных дел Сергей Лавров, относительно умеренный голос в окружении Путина, предостерёг, что приток оружия в Украину повышает риск ядерной войны.

— Угроза серьёзна, реальна, — заявил Лавров государственному телеканалу России накануне встречи в Рамштайне. — Нельзя её недооценивать.

Предостережения не остановили ни Зеленского, ни его западных союзников. Они запустили ускоренный процесс интеграции.

— Де-факто, — объяснил мне Резников, — Украина становится частью НАТО. Мы воюем натовским оружием. Наших солдат будут обучать натовские инструкторы.

Министр опережал события. Реализация видения, изложенного Остином в Рамштайне, займёт месяцы. Однако на многих фронтах ситуация начала развиваться в пользу Украины. Своим решением о вторжении Владимир Путин высвободил те силы, которые стремился остановить. Финляндия и Швеция, две последние северные европейские страны с военным нейтралитетом, через три месяца после вторжения России в Украину подали заявки на вступление в НАТО, и альянс одобрил им ускоренную процедуру членства. Следующей в очереди стала Украина, и страна — после почти двадцати лет, когда она стучалась в двери НАТО в поисках защиты от россиян и получала лишь пустые обещания — наконец была на пути к оперативной совместимости с альянсом. Даже если полное членство оставалось недостижимым, армия Украины будет тесно связана с НАТО, и её разведслужбы — тоже.

В течение недели после встречи в Рамштайне США объявили, что передают украинцам огромные объёмы разведданных.

— Мы открыли каналы обмена данными[278], — сказал генерал Марк Милли.

С помощью американских спутников и систем наблюдения Украина могла видеть, где располагают командные пункты войска захватчиков и какие офицеры там находятся. В начале мая издание New York Times написало, что разведданные США помогли Украине уничтожить прицельными ударами до двенадцати российских генералов. После Второй мировой войны ни одна из ведущих армий мира не теряла столько высших офицеров за такой короткий срок.

Обмен разведданными постепенно улучшался — и то же происходило во взаимоотношениях Милли и Залужного. Генералы связывались как минимум раз в неделю, часто разрабатывали операции в деталях.

— Для меня этот человек — почти как бог, — говорил мне тогда Залужный.

Проблема с переводчиками по-прежнему мешала генералам в некоторых разговорах. Однако Залужный, нависший над устройством громкой связи в своём командном центре, ощущал пыл Милли к борьбе и победе в этой войне.

— Он всем сердцем, искренне был с нами, — говорил Залужный.

Мартовский спор из-за ложных разведданных вскоре забылся, и Залужный сожалел о своём тогдашнем решении не отвечать на телефонные звонки американского генерала.

— Конечно, я молод, и был немного глуп, — признался мне Залужный. — Хотелось перемотать плёнку назад и поговорить с ним заново.

С середины весны Зеленский с командой стали проводить большую часть времени на поверхности. Они продолжали иногда ночевать в бункере и собираться там на отдельные важные совещания, но после отступления россиян от окраин Киева риск осады существенно снизился. Президент попросил поставить ему кровать в маленькой комнате за кабинетом на четвёртом этаже. Она была односпальная, почти такая же по размеру, как и кровать в бункере, с деревянным изголовьем. Напротив на стене висел телевизор. В шкафу Зеленский хранил несколько комплектов одежды от украинских производителей военного снаряжения — они обеспечивали достаточный запас футболок и флисовых свитеров, что превратило президента в необычную икону стиля.

— Я должен был их останавливать, — говорил он. — Все хотели, чтобы я носил их футболки[279].

Рядом с футболками и свитерами в шкафу висел единственный деловой костюм, выглаженный и готовый, по словам Зеленского, к тому дню, когда война завершится победой Украины.

За окном улицы показывали, что победа ещё очень далека. Правительственный квартал напоминал лабиринт блокпостов и баррикад. Гражданские машины туда не пускали, на перекрёстках стояли солдаты и спрашивали у прохожих секретный пароль, который менялся ежедневно. Обычно это была какая-то бессмысленная фраза, вроде «чашка поклонник» — трудные для произношения украинские слова, которые россиянин вряд ли запомнит или воспроизведёт. Таблички с названиями улиц и номерами домов во многих местах убрали, чтобы сбить с толку посторонних. Вне периметра безопасности в центре города широкие бульвары оставались открытыми для транспорта, и город постепенно оживал. Через несколько кварталов от Банковой снова открылся пункт химчистки. На тротуарах появились нищие и музыканты, а напротив горсовета уличные певцы из культа Фалуньгун, как и прежде, приглашали прохожих к медитациям.

Президентский советник по внешней политике Андрей Сибига вспоминает, как той весной впервые вышел из бункера и прогулялся по району, щурясь и улыбаясь солнцу. Сибига несколько недель не видел неба и был поражён, заметив в местной пиццерии толпу посетителей.

— Вокруг было много иностранцев, — удивлялся он. — На рынке продавали импортные продукты, ягоды, овощи.

Скоро случайные прогулки по городу вошли у Сибиги в привычку.

Охрана президента не возражала против того, чтобы сотрудники покидали здание или работали в своих кабинетах наверху. Некоторые комнаты заняли солдаты, пол застилали одеялами и туристическими ковриками. Тем не менее в основном кабинеты выглядели так же, как и раньше: те же длинные офисные столы и кожаные диваны, те же принтеры и копировальные аппараты. Очевидной отличием была темнота. Многие окна закрыли мешками с песком, а свет в резиденции не включали, чтобы потенциальному вражескому снайперу было сложнее прицелиться. Другие меры безопасности теряли смысл. В начале вторжения охранники вырвали светильники в лифте, ведущем к кабинетам администрации. Из отверстий торчал клубок проводов, а помощники Зеленского ездили вверх и вниз в темноте. Зачем — никто не помнил.

Президентский четвёртый этаж по-прежнему напоминал шкатулку с позолотой и роскошной мебелью, и сотрудники администрации всё ещё считали его гнетущим.

— Если здание разрушат, — шутил один из них, — нам хотя бы не придётся смотреть на эту красоту.

В спокойные дни, когда по расписанию не было важных визитов или встреч, атмосфера была расслабленной. Уборщики вытирали пыль с полок и меняли пакеты в мусорных корзинах. Я с удивлением заметил, что металлодетектор и рентгеновский аппарат у входа были отключены от розетки, и над ними работал уборщик с тряпкой. Позже я привык к тому, что уставший охранник, узнав меня, просто кивал, заглядывал в мою сумку и пропускал внутрь.

Наверху война казалась очень далёкой. Сотрудники часто игнорировали сирены воздушной тревоги и просто продолжали работу. Некоторые верили, что противовоздушная оборона Киева, по крайней мере вокруг правительственного квартала, достаточно сильна, чтобы сбить ракету на подходе. Хотя это скорее было защитным механизмом психики, порождением упорства и отрицания. На тот момент Украина не имела средств для перехвата сверхзвуковых ракет, которыми Россия била по Киеву и другим городам. Х-47 «Кинжал» летит со скоростью, в пять раз превышающей скорость звука, одновременно двигаясь зигзагами, чтобы избежать перехвата. Кроме того, он может нести ядерную боеголовку.

Среди помощников Зеленского самой частой реакцией на такую угрозу был определённый фатализм, который вскоре начал выполнять роль организационного принципа. Некоторые строгие меры безопасности — забаррикадированные ворота, бронежилеты — в начале войны воспринимались как необходимые. Теперь, когда риск прорыва российских десантников исчез, команда Зеленского понимала, что эти меры бессмысленны. Они противостояли захватчику с ядерным арсеналом. Они решили не убегать. Какой смысл прятаться?

Как-то в начале апреля я посетил одного из ближайших помощников Зеленского — Михаила Подоляка. С первых дней вторжения он жил в бункере, а теперь вернулся в свой кабинет на третьем этаже. На двери висела табличка с его именем, в кабинет заливался свет. Ни мешков с песком для защиты стекол от взрывной волны, ни закрытых штор. Когда я спросил его об этом, он пожал плечами и сказал, что рано или поздно ракеты прилетят.

— По нам здесь ударят, — сказал он, — и останутся одни руины.

Однако страха в его голосе не было. Даже особых эмоций не проявлялось.

— Что мы можем сделать? Надо работать.

Опытный и красноречивый Подоляк любил слушать во время работы громкий хеви-метал и был сравнительно новым сотрудником администрации. Большую часть профессиональной жизни он занимался журналистскими расследованиями, а затем перешёл в сферу политтехнологий и кризисных коммуникаций. Весной 2020 года, когда пандемия COVID-19 начала портить рейтинги Зеленского, Подоляк присоединился к команде как пресс-секретарь. Даже в этом многочисленном коллективе он выделялся открытостью и прямотой в общении с медиа. К России он всегда относился жёстко. После начала вторжения он выступал за полную и бескомпромиссную победу, что на первый взгляд не совсем совпадало с намерениями президента — по крайней мере в начале.

— Очень важно, чтобы вы поняли.

Мы уселись за стол для заседаний, Подоляк отодвинул стопку бумаг и карту недавних боёв под Киевом. Продолжил:

— О какой-либо нормализации отношений с Россией не может быть и речи. Преступления россиян полностью изменили эмоциональный фон восприятия России. Для Украины Россия — это страна, которой больше нет. Они нелюди, монстры.

Он вспомнил фильтрационные лагеря, которые Россия развернула на юге и востоке Украины, где удерживались и допрашивались гражданские лица. Целые семьи там исчезали. Женщин и детей, часто против их воли, депортировали в отдалённые регионы России. Поступало множество сообщений о пытках и унизительных условиях содержания, и Подоляк справедливо отметил их сходство с Дахау и Бухенвальдом.

— Разница в том, — сказал он, — что эти раны не заживут, как после Второй мировой войны. Сейчас россияне видят, что творят в Буче, и это их только вдохновляет. Они требуют массовых убийств. Это совершенно другой уровень сознания. У немцев было раскаяние. У россиян его не будет.

Меня удивило, что Подоляк занял такую позицию. Тогда ещё казалось рано судить о поддержке вторжения российским населением. По опросам, около 60 % россиян поддерживали вторжение, почти четверть — не одобряли. Однако большинство понимало, что критикуя государство в телефонном опросе, можно попасть в беду. В начале марта Кремль принял закон, запрещавший открыто выступать против войны. В России человека могут посадить на пятнадцать лет только за то, что он назвал войну войной вместо «специальной военной операции».

К тому же несколько российских диссидентов продолжали выступать онлайн и пытались организовать протесты. Один из них — Илья Яшин — позже пришлёт мне письмо из тюрьмы в Сибири. «Мы сопротивляемся»[280], — написал он и привёл несколько единичных случаев инакомыслия, которые быстро подавлялись. Московский суд дал Яшину восемь с половиной лет тюрьмы за публикацию видео о зверствах в Буче. «Те, кто остался в России, — писал он, — имеют все права заложников… Молчание заложника под дулом автомата террориста не делает его соучастником террориста».

Зеленский хотя бы в публичных заявлениях вроде бы соглашался с этим. Пока что не обвинял всех россиян в причастности. Хотел верить, что войну в Украине может завершить народное восстание в Москве — тогда эта надежда ещё была. Однако в администрации Зеленского настроение к середине весны изменилось. Подоляк — пресс-секретарь президента и один из ведущих переговорщиков на мирных переговорах с Россией — делал всё возможное, чтобы убедить меня в том, что Россия — страна варваров, с которой долгого мира быть не может.

— Они не такие, как мы с вами, — доказывал Подоляк. — Это абсолютно дикая страна, застрявшая в шестнадцатом-семнадцатом веке и ведущая войну с человечеством как таковым. Хочет убить в нас всё человеческое, превратить в животных.

А как же тогда мирный процесс? Почему президент всё ещё ведёт переговоры, если тоже считает россиян варварами? Подоляк замолчал, откинулся на спинку кресла.

— Президент Зеленский использует все доступные инструменты для защиты своих граждан. — Голос Подоляка внезапно потерял былую страсть и вернулся к спокойному тону пресс-атташе. — Это инструмент. Не больше.

Он посмотрел на мобильный телефон, который непрерывно гудел от сообщений. Ни один из советников Зеленского не мог надолго отлучиться от своих устройств. Бесконечный поток новостей отвлекал их, требовал внимания. На этот раз сообщения, похоже, Подоляка не огорчили. На прощание он сказал ждать хороших новостей. Вечером, вернувшись в квартиру в конце правительственного квартала, я понял, что имел в виду Подоляк. Мой телефон тоже кипел от бешеных уведомлений: поймали Виктора Медведчука.

На странице Зеленского в соцсетях была фотография: взъерошенный мужчина в наручниках и камуфляжной форме. В такой драматический поворот судьбы трудно было поверить. В начале вторжения Медведчук имел все шансы захватить власть, возглавив российский военный парад. Несколько месяцев назад он руководил второй по численности силой в украинском парламенте — партией, на продвижение и поддержку которой Москва потратила целое состояние. Почти ни один вечер перед вторжением не обходился без появления лидеров этой партии на ток-шоу в прайм-тайм: они призывали к единству с Россией и выставляли Зеленского клоуном, слабаком или деспотом. Где они теперь?

Некоторые, включая сооснователя партии «Оппозиционная платформа — За жизнь» Юрия Бойко, перешли на другую сторону, осудили вторжение и заявили о верности Украине. Другие в соцсетях продолжали расхваливать Кремль и продвигать искажённую идею, что отказ Зеленского подчиниться россиянам привёл к бессмысленной гибели украинцев. Место их пребывания оставалось скрытым. Селфи делали на нейтральном фоне, где трудно что-либо определить. Большинство просто бежали. Кто-то осел в странах с дружелюбной юрисдикцией, например, в Сербии или Дубае. Некоторые счастливцы с открытой визой в ЕС встречались в Праге или Берлине. Самые известные перестали отвечать на мои звонки, как только российские танки пересекли границу. С какой-либо близкой к давнему другу Путина — Виктору Медведчуку — личностью я не мог связаться много месяцев. О судьбе Медведчука было известно лишь, что в первые часы вторжения он снял электронный браслет и сбежал из-под домашнего ареста. Его жену заметили за несколько дней до этого при пересечении границы с Беларусью. Местонахождение дочери Дарьи, крестницы Путина, оставалось загадкой.

Покинутые поместья Медведчука не давали никаких подсказок. В середине марта группа активистов проникла в одно из них и застала дом на реставрации[281]. На полу лежали стопки картин и антикварных вещей. На территории поместья находилась бутафорская железнодорожная станция с русским названием «Дальняя», где стояла копия старинного вагон-ресторана Пулмана: потолок с витражами, бар с посудой, на которой изображён имперский орёл России. Очевидно, в свободное время Медведчук с семьёй любили притворяться, что путешествуют по железной дороге как аристократы XIX века. Фотографии вагона-ресторана разлетелись по соцсетям, а Медведчук стал героем мемов.

Во время разговоров с депутатами и представителями служб безопасности я привык спрашивать, куда он делся. Обычно отвечали пожатием плеч, иногда — подозрительным взглядом.

— Зачем вас это вообще интересует? — спросил один член партии Зеленского. — Такие фигуры не имеют будущего в Украине. Российский политпроект сдох.

Он был прав, и теперь доказательство висело на странице Зеленского в Facebook: фотография Медведчука с растрёпанными волосами, совсем не похожего на тот безупречный образ, который он всегда лелеял. Главная спецслужба Украины — СБУ — вскоре опубликовала некоторые подробности. Друг Путина пытался покинуть Украину, переодевшись в форму украинского солдата. Сотрудники СБУ задержали его в пригороде Киева — Медведчук направлялся на встречу с российскими агентами, которые должны были эвакуировать его. Реакция на Банковой была неистовой. Некоторые советники Зеленского хотели привезти Медведчука в наручниках как трофей на первую встречу с Путиным, которую обе стороны всё ещё надеялись устроить.

— У нас много российских пленных, и мы надеемся обменять их, всех на всех, — говорил главный переговорщик Давид Арахамия.

Он точно не знал, насколько Медведчук ценен для Кремля. Сколько украинских пленных отдаст за него Путин?

— У нас две теории, — поделился Арахамия. — Первая: как близкий друг, как член семьи, Медведчук очень ценен. Вторая: он ничего не стоит. Всё, что Медведчук украл, все деньги, которые ему отправляли, миллиарды на создание сети сторонников режима, которые в случае оккупации взяли бы власть — все эти деньги потрачены на яхты, меха, машины и взятки. Так что он, возможно, вообще не ценен. Мы не знаем позиции России.

Тем не менее важность его задержания для морального духа украинцев трудно было переоценить, а через несколько дней она только возросла, потому что генералы принесли Зеленскому ещё одну хорошую новость. 14 апреля Военно-морские силы Украины выпустили две ракеты по флагману Черноморского флота РФ, крейсеру «Москва». Он был гордостью российских военно-морских сил, экипаж более пятисот моряков, а теперь горел и стремительно тонул. Эта атака придала новый смысл боевому лозунгу украинцев «Русский военный корабль, иди на*уй!». Лозунг печатали на футболках и почтовых марках вместе с изображением «Москвы» в огне.

В ту же неделю Вооружённые силы Украины нанесли ряд точных ударов по российским целям, убив как минимум одного генерала. Разведданные с американских спутников сыграли важную роль в этих атаках, выявив структурный недостаток российской армии. Она всё ещё полагалась на жёсткую иерархию Советского Союза, не позволяющую младшим офицерам принимать самостоятельные решения. Когда на поле боя возникала проблема, приезжали высокие чины — и попадали под удары украинцев.

В совокупности эти победы произвели впечатляющий эффект на Зеленского с командой. Ещё несколько недель назад они прятались в бункере и имели сомнительные шансы на выживание. Сейчас же наблюдали, как растут потери среди захватчиков. Российские командиры возвращались домой в гробах, и за две недели боёв на Донбассе погибло больше российских солдат, чем США потеряли за двадцать лет войны в Афганистане. Пусть заслуга за этот сдвиг в войне принадлежала прежде всего ВСУ, решающую роль сыграл талант Зеленского как коммуникатора. Он с командой обеспечил поставки оружия, необходимого армии для продолжения борьбы.

Весной Зеленский выступал в среднем с одной речью в день, охватывая самые разные мероприятия: парламент Южной Кореи, Всемирный банк, церемонию вручения музыкальной награды «Грэмми». Каждое выступление составлялось под конкретную аудиторию. В обращении к Конгрессу США Зеленский упомянул Перл-Харбор и теракты 11 сентября. Парламент Германии услышал о Холокосте и Берлинской стене. Когда эти усилия начали приносить плоды в виде устойчивых поставок оружия с Запада, Зеленский и его команда смогли значительно легче представить путь к победе.

— Мы уже не просто выживаем, — сказал мне через несколько дней после потопления «Москвы» советник Зеленского Алексей Арестович. — Мы побеждаем, и от этой новой роли президент испытывает мощный подъём. Купается в нём, отдаёт приказы, как Наполеон перед битвой. Думаю, это что-то в нём пробудило, — добавил Арестович. — Какую-то внутреннюю силу.

Месяцы спустя Зеленский будет описывать свои чувства на этом этапе войны тем же выражением — «внутренняя сила». Он сравнит её с соревнованием по армрестлингу, когда твоё запястье вот-вот коснётся стола.

— И вдруг, к всеобщему удивлению, ты поднимаешь голову, слышишь аплодисменты — и начинаешь давить на руку соперника с новой силой.

Эта перемена дала Зеленскому устойчивое чувство уверенности в том, что война теперь будет развиваться по той же траектории, хотя до кульминации ещё далеко. Наедине, подальше от советников, Зеленский пытался удерживать себя, быть скромнее в оценке собственных шансов на победу.

— Чем выше поднимаешься на гору, — говорил он мне, — тем больнее падать.

В начале мая, когда эпицентром войны стал восточный фронт, Елене Зеленской удалось выйти из изоляции и хоть частично вернуться к работе первой леди. Она начала в День матери, когда её американская коллега Джилл Байден приехала в Восточную Европу, чтобы навестить украинских беженцев. Елена, которая к тому времени пряталась более двух месяцев, ухватилась за возможность приветствовать Джилл Байден в Ужгороде, на западной границе Украины. Ранее они не встречались, но, как вспоминает госпожа Байден, «мы сразу обнялись»[282].

Они провели вместе несколько часов в школе, где нашли приют семьи, вынужденные переселиться из-за войны; делали с детьми бумажных медведей. Среди камер и незнакомых лиц Елена старалась вести себя естественно и расслабленно. Однако Джилл Байден ощущала её тревогу.

— За напряжённой улыбкой, — позже говорила первая леди США, — чувствовался груз, который она несёт.

Время в бегстве давало о себе знать, и, покинув своё последнее безопасное убежище, Елена не могла просто забыть пережитую травму.

Хотя её детей по-прежнему скрывали, Елена вскоре вернулась к работе в своём офисе в президентском комплексе, где её перемещения и расписание были ограничены не так сильно. Приспособиться оказалось трудно. Она не могла определить своё место в администрации военного времени, а охраняли Елену тщательнее, чем кого-либо на Банковой — даже президента и военных командующих. Гостям в офисе первой леди, например, запрещалось наливать себе воду из её графина.

Первые дни после возвращения Елена не чувствовала себя полезной. Программа по улучшению качества школьных обедов, которую Елена запустила в 2019 году, теперь не имела смысла, так как большинство школ в Украине было закрыто. Некоторые были разрушены авиаударами и обстрелами россиян. В Буче на дворе начальной школы они разместили артиллерийские установки и оттуда запускали ракеты по соседним городкам. Читая об этих ужасах, видя видеокадры страданий жертв, Елена, как и многие украинцы того времени, чувствовала себя парализованной от бессилия.

— Постоянно слышишь сирены. Слышишь, что происходит в других регионах, — говорила она мне. — Это не добавляет настроения.

Самые ценные наставления Елена тогда получила не от мужа и не от президентской администрации, а от женщин, которых раньше называла «аксессуарами» мужчин при власти. Она познакомилась с ними за год до вторжения, на саммите в Киеве, и первые леди Польши, Литвы и Израиля поддерживали с Еленой тесную связь — как и жёны других иностранных лидеров, поспешивших на защиту Украины. Они общались по телефону как можно чаще.

— Этот клуб сейчас по-настоящему мне помогает, — призналась она мне. — Мы понимаем друг друга.

Однако организовать удавалось лишь несколько таких разговоров в неделю, с явным раздражением говорила Елена и поясняла:

— Любой контакт на уровне первых леди должен происходить через протокольную службу.

То же самое было с её звонками президенту во время укрытия. Она уже привыкла ко всем этим протоколам, которые после возвращения на Банковую, казалось, становились всё более строгими. Елена с мужем не могли снова жить вместе. Зеленский и его охранники настаивали, что всей семье спать в одном месте слишком опасно. Кроме того, график президента почти не оставлял времени на семью.

— Мы не смотрим фильмы вместе, — рассказывала мне с улыбкой Елена. — Мы смотрим их отдельно.

Друг с другом они виделись два-три раза в неделю, с детьми — ещё реже. Временами Елена встречала мужа в коридорах резиденции, когда он спешил на очередную встречу; они быстро обменивались несколькими словами[283]. Большую часть времени её окружали помощники и советники, которые поощряли Елену давать больше интервью, позировать для обложек журналов и усиливать призывы президента о международной помощи. Иногда Зеленский соглашался появиться на телевидении для совместного интервью с женой, и она иногда использовала эту возможность, чтобы расспросить его о чувствах, словно журналисты были ещё и семейными психологами.

— Спасибо за эту встречу в эфире, — сказала Елена одному британскому телеканалу. — Мы каждый раз получаем удовольствие от таких интервью, потому что можем видеться[284].

Это прозвучало как упрёк, и Зеленский неловко опустил взгляд на руки, а Елена рассказала некоторые подробности их семейной жизни. Дочь Саша поступает в вуз, через несколько дней у неё последний экзамен.

— Ей нужен папа, чтобы поговорить с ним, чтобы этот период взросления прошёл легче, — говорила первая леди не только телекамерам, но и мужу. — К сожалению, мы сейчас не можем себе этого позволить.

Зеленский упорно пытался вернуть разговор к теме войны, отметив, что многим украинским семьям намного труднее, чем им: тем, кто живёт под российской оккупацией. Главное, сказал он, — освободить оккупированные территории.

— Мой второй приоритет — семья, жена, — добавил Зеленский.

Он скучает по ним и никак не может привыкнуть к разлуке. Но они должны быть сильными, сказал он Елене. Она улыбнулась и отвела взгляд. Всю их совместную жизнь Зеленский ставил работу на первое место: ещё с тех ночей, когда дети были маленькие, а он завершал съёмки фильма или выступал и возвращался домой настолько измотанным, что только и мог сидеть на диване и смотреть телевизор. Требования президентства, а теперь и войны довели эту черту до экстремального уровня, с которым Елене было трудно смириться. Многие должностные лица, которые бежали из Киева в первые дни вторжения, сделали это, чтобы вывезти семью в безопасное место. Зеленский остался.

— Я не мог поступить иначе, — сказал он в том же интервью. — Президент — лидер народа. Народ выбрал меня.

Однако теперь, на этом этапе войны, семья Зеленских вернулась в столицу, чтобы быть рядом с ним, а он всё равно выбрал жить отдельно, посвятив себя должности. Интервьюер отметил, что такие обстоятельства могут разрушить брак. Усилит ли это брак Зеленских? Елена улыбнулась, посмотрела на мужа.

— Как думаешь? — спросила она его по-английски.

Несколько долгих секунд он подбирал ответ, вдруг где-то теряя свой дар находить нужные слова.

— Мы все — живые люди. Наверное, в семьях бывают разные моменты в разные годы. Но я никогда не чувствовал, что с нашими отношениями что-то не так, — ответил Зеленский и задал встречный вопрос: — Тебе бывает грустно без меня?

— С тобой — нет. Без тебя — всегда очень грустно.

Глава 19: Возвращение политики

Поздним вечером в середине июня президент с группой близких советников сел в поезд неподалёку от центра Киева и отправился в ночное путешествие. Снаружи их приватный вагон выглядел как обычный пассажирский: старая советская конструкция, синяя с жёлтыми деталями. Однако интерьер недавно обновили: в туалетах всё блестело, на полу лежали бежевые ковры, а на окнах висели золотистые шторы. «Укрзализныця» давно имела несколько таких люксовых вагонов для перевозки своего руководства внутри страны. В начале вторжения, когда воздушное сообщение в Украине закрыли, «Укрзализныця» предоставила эти вагоны для нужд президентской администрации, и теперь ими пользовались украинские высокопоставленные чиновники и почётные гости из-за рубежа.

Этой весной поезда стали для Зеленского основным средством передвижения на дальние расстояния, и ему обычно это нравилось. В поездках появлялось время почитать, а запах дыма от двигателя навевал воспоминания из детства. Тогда авиаперелёты для семьи Зеленского были слишком дорогими, и он иногда ездил к отцу в Монголию поездом. Путешествие железной дорогой из Кривого Рога длилось восемь дней, через всю Россию и Сибирь, с остановками в Москве и Улан-Баторе. В те длинные дни мальчик Зеленский, сидя рядом с мамой в спальном вагоне, смотрел в окно на широкие просторы советской империи и пил много чая из стаканов в металлических подстаканниках с выгравированным серпом и молотом. Много лет спустя, когда такие воспоминания всплывали во время войны, Зеленский признавал, что испытывает ностальгию. Однако теперь она имела горький привкус удивительной иронии судьбы: он вырос в той самой империи, против возрождения которой теперь боролся.

Во время этого путешествия — самого длинного с начала вторжения — президент ехал на юг, в Николаев[285]. Это было ближайшее к южному фронту место, куда поезд мог безопасно доехать. Большинство купе занимали сотрудники службы безопасности; забросив автоматы на багажную полку и закинув ноги, они смотрели видео на телефонах. Военные протоколы требовали, чтобы локомотив двигался медленно. Если ракета попадёт в один вагон, остальные при такой скорости получат меньше повреждений, и выживут больше пассажиров. На протяжении длинных участков пути, когда они ехали по сельской глубинке, связь в поезде прерывалась. Некоторым телефонам не хватало сигнала, чтобы отправить сообщение или загрузить новости.

— Есть шанс спокойно поговорить, — сказал министр внутренних дел Денис Монастырский, который сопровождал президента.

Пассажиры в приватном вагоне Зеленского сидели за переговорным столом или устраивались на узком диване, обитом зелёной тканью. Вагон был тесноват, но места за большим столом хватало, и помощники Зеленского могли вместе с ним пить чай, который до сих пор подавали в металлических подстаканниках — но уже с логотипом железнодорожной компании вместо серпа и молота. Для Монастырского эта поездка была особенным удовольствием. Он, в отличие от большинства чиновников в поезде, никогда не жил в президентском бункере, и в последнее время общался с Зеленским лишь вскользь и официально. На совещаниях по вопросам безопасности говорили коротко, докладывали о текущем состоянии дел и самых актуальных кризисах. Зато во время долгой поездки на юг они могли открыть душу.

— Мы говорили о личных переживаниях, о том, как справляются наши семьи, о детях, — рассказывал мне Монастырский.

Они с Зеленским также впервые смогли нормально обсудить будущее войны и её возможное завершение. Оба понимали — в случае победы Украины проблемы ещё далеко не закончатся. Экономика страны еле дышала, значительная часть инфраструктуры была повреждена или разрушена. По мере приближения к пункту назначения за окном мелькали пустые станции и полуразрушенные сёла, голые деревья, изрезанные миномётным огнём. Почти треть населения была вынуждена покинуть дома и переехать в другие места. Многие вернутся и будут ожидать поддержки от правительства. В свои города и сёла вернётся как минимум миллион ветеранов войны, которым потребуется работа, социальные услуги и психологическая помощь. У них будет оружие, а значительная часть — ещё и претензии к власти.

— Что будем делать с массовыми демонстрациями? — спросил Монастырский.

Ограничения, введённые во время военного положения, рано или поздно вызовут бурное недовольство.

— Это приведёт к массовым протестам, — говорил он. — Кто будет с ними говорить? Кто будет вести диалог? Ясно, это должен быть кто-то, кто прошёл через войну и сможет общаться с ветеранами на их языке.

В вечерних обращениях к народу президент сосредотачивался на насущных проблемах. Однако в приватных разговорах он и его помощники начали обдумывать политические угрозы будущего.

— Мы обсуждаем не только войну и срочные проблемы, — пояснил Монастырский. — Нужно учитывать будущие риски. Что произойдёт через полгода? Какие преступления? Какие шаги мы должны предпринять сегодня, чтобы решить проблемы через шесть месяцев?

Все они верили в окончательную победу Украины, но понимали, что война оставит в обществе раны и трещины, заживление которых займёт годы. Политическим лидерам придётся удовлетворять требования народа по восстановлению в условиях исчерпанных государственных ресурсов. Некоторое время можно рассчитывать на чувство национального единства и общую цель, которые помогут выстоять в послевоенный период. Но надолго ли этого хватит? Миллионы перемещённых украинцев вернутся домой, увидят разрушенные города, отсутствие основных услуг — и не будут вечно терпеть официальные обещания восстановления.

В частности, Зеленский и его помощники опасались, что война может разжечь в Украине народные протесты, даже ещё одну революцию. Кирилл Тимошенко, который также той ночью был в поезде, осознавал, что с приходом весны и лета украинцы начали раздражаться из-за войны. Рейтинги телемарафона резко упали, так как миллионы зрителей потеряли к нему интерес.

— Рано или поздно люди устают от бесконечных новостей, — отметил Тимошенко.

Он пытался вновь заинтересовать зрителей, для чего побуждал продюсеров давать в эфир больше развлекательных программ, популярных фильмов, художественных и документальных.

— Мы пробовали это не раз, но марафон не сработал. Идея, что развлекательные программы позволят людям выдохнуть, была ошибочной. Цифры показали, что это повредило рейтингам.

Телемарафон, как центральный источник новостей в стране, оставался мощным инструментом, позволяющим правительству формировать отношение к войне. Почти для половины населения он был главным, а иногда и единственным доступным источником информации. Программы марафона транслировались круглосуточно на всех ведущих каналах и имели выраженный патриотический и поддерживающий характер — очередная форма национального успокоения. Выступления и посты Зеленского, его публичные появления показывались ежедневно. Голоса, критически оценивающие решения президента, почти не звучали в эфире. Тем не менее марафон не означал монополии на информацию.

С конкуренцией теленовостям соперничали социальные сети, такие как Instagram и Telegram, и некоторые популярные пользователи этих платформ начали подвергать сомнению подходы правительства к ведению войны. Самые острые дебаты вспыхнули вокруг блокады Мариуполя. Последние защитники города, общаясь с журналистами из бункеров «Азовстали», обвинили власть в том, что она позволила россиянам окружить город за считанные дни. К тому же офицеры и солдаты помнили, как Зеленский недооценивал угрозу вторжения и почти не готовился к нему. Командир полка «Азов» Денис Прокопенко открыто осуждал действия государства.

— Нас оставили на произвол судьбы[286], — сказал он в начале мая ведущему интернет-изданию «Украинская правда».[287]

Незадолго до этого журналисты «Украинской правды» узнали о тайном опросе, проведённом весной президентской администрацией[288]. Целью было оценить политический ландшафт и изменения в нём в условиях войны. Результаты оказались для Зеленского обнадёживающими. Рейтинги его традиционных соперников, таких как Пётр Порошенко, упали почти до нуля. Однако другие фигуры набрали популярность. Главнокомандующий ВСУ генерал Залужный за первые два месяца вторжения завоевал такую поддержку избирателей, что мог бы составить конкуренцию Зеленскому на президентских выборах. Следующие должны были состояться только через два года, весной 2024-го, и рейтинги президента не давали поводов для беспокойства. В марте они достигли 90 %[289]. Единственной институцией с большей популярностью оставалась армия, которую в глазах большинства украинцев олицетворял Залужный.

Хотя он редко появлялся на публике, Залужный приобрёл в Украине культовый статус. Видео и мемы о нём распространялись в соцсетях. Изображения Залужного, показывающего пальцами знак победы, наносили трафаретом на стены по всей стране. В апреле он открыл фонд по сбору средств для армии, и некоторые на Банковой восприняли это как признак политических амбиций. Это не была паранойя. Хотя генерал отрицал планы баллотироваться в президенты, некоторые его ближайшие помощники говорили мне, что Залужный не исключает такой возможности.

— Думаю, это возможно, — слышал я от некоторых. — У нас много погибших, много раненых, и генерал чувствует огромную ответственность за них, за их семьи. Он не сможет сидеть в стороне, если страна будет двигаться неверным путём.

На данный момент Залужный направил все силы на победу в войне и не принял твёрдого решения о будущем в политике. Тем не менее группа его советников в Генштабе решила оценить, что потребовалось бы для создания политической партии или начала предвыборной кампании. Пресс-секретарь генерала Людмила Долгоновская собирала материалы для книги о Залужном — авторизованной биографии[290], которую он помогал писать.

— Он понимает, что с правильной командой и программой стать президентом было бы довольно просто, — говорила мне Долгоновская. — Он подготовлен. Но я не уверена, что пойдёт на это. Если всё будет идти правильно, если он увидит, что предпринимаются верные шаги, правильное отношение к ветеранам, к семьям погибших, если борьба с коррупцией ведётся по-настоящему строго, а армия становится сильнее — он может решить не баллотироваться.

Для Зеленского с командой это было небольшим утешением. Изучая политических конкурентов — прошлых или будущих, реальных или воображаемых — Офис Президента, похоже, не собирался рисковать и оставлять кому-либо хоть малейший шанс. Информационные каналы, отказавшиеся транслировать телемарафон, к концу весны были сняты с эфира[291]. Канал Порошенко, когда-то один из ведущих, ещё можно было найти на кабельном ТВ и YouTube. Однако его просмотры резко сокращались — так же, как и популярность бывшего президента и его партии. По словам одного из советников Зеленского, Порошенко и его союзников оттеснили на «цифровые окраины» интернета.

Даже союзники президента попадали под подозрение, если становились слишком популярными. Харизматичный губернатор Николаевской области Виталий Ким с первых дней войны стал национальным героем — за то, что в соцсетях насмехался над россиянами и дразнил их, даже когда они штурмовали его город. Например, по соцсетям разлетелся пост Кима, где он предлагал еду и билет домой российским солдатам, сложившим оружие. Слава Кима росла, и СМИ начали называть его возможным преемником Зеленского. Помощники президента не обрадовались и настоятельно советовали Киму умерить публичную активность.

— Это уже досаждало, — признался мне один из них.

Теперь, когда поезд Зеленского въезжал в Николаев, напряжённые отношения остались в прошлом. Губернатор Ким в камуфляжной зелёной футболке — обязательном сейчас атрибуте украинских политиков — встретил президентскую делегацию на вокзале и провёл экскурсию по городу и его руинам. Первая атака россиян на Николаев произошла 26 февраля, на третий день вторжения. Наступая с севера из Крыма, захватчики взяли под контроль ближайший аэропорт — «Херсон» — и планировали устроить там базу для дальнейшего продвижения на юг Украины. Ремонт аэропорта завершили только в прошлом году. На открытии его представляли как образцовый объект «Большой стройки» — правительственного проекта Зеленского по развитию инфраструктуры страны. Кирилл Тимошенко, который наблюдал за проектом, в начале вторжения волновался, что аэропорт может стать полем боя, и отправил генералу Залужному текстовое сообщение: «Пожалуйста, работайте рядом очень осторожно. Взлётно-посадочная новая». Генерал ответил: «Конечно, понятно». Через несколько дней боевые дроны и артиллерия украинцев разгромили российские силы в аэропорту, уничтожив много вражеской техники и воздушных судов. Залужный прислал Тимошенко фото разрушений. Взлётно-посадочная полоса была разрушена, здание терминала обрушилось. Генерал добавил: «Извини».

Следующие недели россияне не оставляли попыток захватить и удержать аэропорт, отправляли свои колонны под прицел украинской артиллерии. Сотни российских военных и как минимум один генерал погибли, а название ближайшего села — Чорнобаевка — стало синонимом украинского непокорства и символом неспособности россиян учиться на своих самых дорогих ошибках. В видео от 5 марта Виталий Ким сообщил, что захватчиков оттеснили от Николаева.

— Они просто бегут!

Однако далеко россияне не ушли. Они окопались вокруг Херсона, примерно в шестьдесят километрах к юго-востоку от Николаева, а затем российские ракеты и артиллерия начали наносить ответные удары по городу, остановившему их продвижение. Одна ракета 29 марта попала в здание Николаевской областной государственной администрации, убив как минимум тридцать одного человек и разрушив кабинет губернатора. Киму повезло оказаться в это время в другом месте — и поэтому выжить. В июне он повёз Зеленского к зданию, и тот вздрогнул, увидев масштабы разрушений. Центральная часть обрушилась, и в середине здания зияла огромная дыра.

Обстрелы продолжались месяцами. Каждый город, который сумел сдержать врага, от Харькова на востоке до Запорожья на юге, страдал от жестоких бомбардировок, погибали сотни мирных жителей: россияне терроризировали людей, которых не смогли покорить. Во время визита Зеленского в Николаев ударило как минимум четыре ракеты. Накануне ракета попала в один из крупнейших заводов города. Тем не менее президент решил не делать эти атаки главной темой своей поездки на южный фронт. Он вручил медали защитникам региона, в том числе губернатору Киму. Главным было сосредоточиться на процессе восстановления. Зеленский с Кимом обсудили ремонт системы водоснабжения, разрушенной российскими бомбами ещё в начале вторжения. Обсудили урожай в регионе, как обеспечить фермерам топливо для комбайнов, хранилища для зерна и логистические маршруты для его вывоза. В тот же день уже в Одессе, крупнейшем морском порту страны, Зеленский сосредоточился на плане возобновить экспорт продовольствия, для чего придётся убедить россиян ослабить блокаду морских путей в Чёрном море. По дороге обратно в Киев он вышел глубоко ночью из своего вагона и записал обращение в тамбуре, вынужденный повышать голос из-за шума поезда.

— Потери значительны, много разрушенных жилых домов, нарушена гражданская логистика, много социальных вопросов.

Он поручил чиновникам в регионе заботиться не только об обороне, но и о восстановлении, социальных услугах и помощи пострадавшим.

— Всё разрушенное обязательно восстановим, — сказал президент. — У России нет столько ракет, сколько у наших людей — желания жить.

На тот момент — четыре месяца с начала войны — в Украину из Европейского Союза вернулось около трёх миллионов беженцев, ежедневно прибывало почти тридцать тысяч человек. Зеленский хотел убедиться, что у них будет хотя бы свет и тепло, школы для детей, возможность работать и обеспечивать семью. Требования войны не освобождали президента ни от повседневных обязанностей лидера, ни от опасений, что народ потеряет терпение и в конце концов восстанет. Государству ощутимо не хватало ресурсов для предоставления социальной поддержки военнослужащим, численность которых с начала вторжения выросла почти втрое и достигла семисот тысяч. Необходимость выплачивать им зарплаты, не говоря уже об оплате лечения, к середине лета довела государственный бюджет до критической границы, и помощники Зеленского понимали политические риски в случае неспособности позаботиться о военных. Близкий друг президента и лидер его фракции в парламенте Давид Арахамия оценил, что к концу войны Украина будет иметь два миллиона действующих или уволившихся военнослужащих, что составит около 15 % экономически активного населения.

— Нам не хватит денег, чтобы все были довольны[292], — сказал он тем летом на форуме военных ветеранов.

Если государство не сможет найти способ их поддержать, добавил Арахамия, «они вынесут нас ногами вперёд, всех министров, политиков, всё правительство».

На следующий день после возвращения Зеленского с южного фронта я отправился на встречу с первой леди в её офис, расположенный на два этажа ниже офиса президента. В этот июньский понедельник в резиденции было тихо, куда спокойнее, чем месяц–два назад. С улучшением погоды сотрудники администрации начали брать отпуска для отдыха. Главным пунктом президентского расписания на сегодня была встреча с американским актером Беном Стиллером — тем летом Банковая стала местом паломничества для голливудских звезд. Солдаты на посту охраны у входа казались расслабленными, хотя после моего упоминания о согласованном визите к Елене их лица стали более строгими. Ко мне спустился старший офицер государственной службы безопасности, расспросил о деталях договоренности. Охранники досмотрели мою сумку особенно тщательно — и не пропустили к первой леди ни одно из электронных устройств.

Я поднялся на второй этаж, где меня с порога пристально осмотрел её личный охранник, гигант Ярослав; спереди на ремне у него был закреплён кинжал. Если бы не Ярослав и другие солдаты, офис Елены в президентской резиденции напоминал бы элитную дизайнерскую студию: приглушённые серые стены, фиолетовые ковры, букеты из папоротника в бетонных вазах. Со столика у входа на меня смотрело лицо первой леди с обложек журналов: один был французский, другой — польский, третий — украинское издание Vogue. Со мной пришёл фотограф, чтобы сделать её портрет для обложки Time[293], и Елену, вошедшую в кабинет, удивило расположение студийного света. Вокруг неё метались помощники, поправляли одежду, причёску и макияж. Для камер стилист одел первую леди в яркий жёлтый пиджак, но от талии вниз она была одета, как бывшая Елена-сценаристка, в мешковатые джинсы и неуклюжие лоферы.

С началом вторжения она прекратила писать сценарии для своей старой киностудии.

— До войны я могла делать и то, и другое, — объяснила она мне. — Больше не могу.

Елена пыталась, но занятие показалось легкомысленным, и теперь ей не терпелось рассказать о своём новом направлении работы — проектах, за которые она взялась, чтобы помочь украинцам преодолевать психологические травмы и, когда это возможно, поддерживать собственного мужа. Они несколько раз обсуждали её идеи по предоставлению психологической помощи жертвам войны, и президент поощрял Елену не жалеть на это сил. Однако обсуждать дело вместе мешала дистанция. Слишком короткие и редкие встречи не всегда позволяли рассказать Зеленскому даже о детях и чем-то личном — что уж говорить о публичных амбициях Елены как первой леди.

— Он не даёт отзывов о моей работе, — безэмоционально сказала она мне. — Не вмешивается.

Поэтому Елена составила себе программу и использовала возможности собственной администрации — какие уже были — чтобы продвигать свои проекты через государственную бюрократию. Как и многие другие украинцы, Елена находила утешение в том, чтобы делать свой, пусть небольшой, вклад в будущую победу страны, в облегчение страданий её жертв. Людей, которые просто наблюдали или неотрывно листали ленту новостей, отчаяние охватывало легче; тем же, кто находил для себя хоть какую-то форму служения — будь то наполнять мешки песком или готовить еду для солдат на блокпосту — это помогало стабилизировать настроение и противостоять безумию и депрессии. Уже в начале лета дни Елены были наполнены выступлениями, встречами, панельными дискуссиями и интервью. Она запустила учебную программу для кризисных психологов — и горячие линии, чтобы услуги этих психологов были доступны каждому. Убедить украинцев обращаться за психологической помощью оказалось нелегко. В нашем разговоре Елена использовала термин «ментальное здоровье», заимствованный из английского языка, поскольку описать это понятие по-украински трудно.

— У нас исключительное недоверие к названиям, содержащим слово «психо», — пояснила первая леди.

Термин «психотерапия» часто ассоциируется с государственными психиатрическими больницами — учреждениями, где больных изолируют от общества. Много этих предубеждений, рассказывала Зеленская, уходит корнями в советские времена, когда целые поколения украинцев приучали преодолевать травму, скрывая её.

— Справляйся сам, решай проблемы, а если жалуешься — ты слабак, — описывала Елена советский подход.

Совместно с Министерством здравоохранения она начала развивать сеть психологов и психотерапевтов, которые предоставляли бы кризисную помощь солдатам и гражданским. По оценкам министерства, той или иной формы заботы о ментальном здоровье потребует около трети населения — пятнадцать миллионов человек. Елена и её муж — не исключение.

— Ты всё это впитываешь в себя, — сказала она о войне. — Каждый из нас, и я тоже, ощущает, что его психологическое состояние не такое, каким должно быть.

Прошло четыре месяца с начала вторжения, и первая леди подчеркнула:

— Все мы не в порядке.

На следующей неделе после поездки на юг Зеленский снова сосредоточился на своей политической программе в столице, где продолжил прореживать оппозицию. Министерство юстиции полностью запретило политическую партию Медведчука. Деятельность нескольких других партий приостановили на время войны из-за их возможных связей с Россией. Зеленский также рассчитался со своим бывшим покровителем — банкиром и медиамагнатом Игорем Коломойским, которого в июле государство внезапно лишило украинского гражданства. То же самое произошло с Геннадием Корбаном, влиятельным бизнесменом и политиком из Днепровщины. Когда тот пытался въехать в страну, пограничники изъяли у него паспорт и не впустили в Украину.

— Мы предоставляем гражданство нашего государства или лишаем, — с самодовольной улыбкой ответил президент на просьбу объяснить такое решение. — Это постоянный процесс[294].

К середине лета ведущие политические кланы Украины устали от произвола Зеленского. Многие депутаты начали задумываться, справится ли он с полномочиями, доверенными ему в условиях военного положения, и сумеет ли когда-нибудь от них отказаться.

— Такие полномочия нужно использовать осторожно, — говорил известный промышленник и депутат Верховной Рады из Мариуполя Сергей Тарута. — Они должны объединять нас, а не манипулировать нами. Нельзя пользоваться ими для борьбы с политическими оппонентами.

Вечером в день вторжения Тарута вместе с другими состоятельными бизнесменами был на встрече с Зеленским в его офисе. Тогда договорились о политическом перемирии, и большинство участников его соблюдало. Первые недели тотальной войны не было слышно публичной критики власти. Политики, оставшиеся в Украине, независимо от своих предыдущих взглядов, сосредоточились на национальной обороне. Теперь это перемирие нарушено, сказал мне Тарута, и виновата команда президента.

— Они заняты уничтожением политических конкурентов. Это безумие.

В условиях военного положения Верховная Рада почти не имела рычагов для сдерживания президентской власти. Депутаты продолжали работать за закрытыми дверями и автоматически утверждать инициативы, спущенные с Банковой. Журналистов не допускали не только на пленарные заседания, но и внутрь здания. Однако, рассказал мне Тарута, на неофициальных встречах и совещаниях законодатели начали жаловаться на ошибочные действия Зеленского до начала вторжения.

— Можно было бы избежать паники и одновременно подготовиться, — утверждал Тарута. — Эти вещи не несовместимы.

Больше всего его тревожила судьба родного Мариуполя. В начале войны 2014 года Тарута работал председателем облгосадминистрации Донецкой области, в которую входит Мариуполь, поэтому был знаком с военными планами обороны города. Чтобы остановить продвижение российских сил с Крыма, украинцы заминировали узкий перешеек, соединяющий Крым с материком. Также заложили взрывчатку вокруг моста, ведущего на север из Крыма через Чонгарский пролив. Однако утром 24 февраля, когда началось вторжение, ни одна из этих бомб не сработала. Мост остался стоять, и защищённые бронёй российские колонны прошли по нему и двинулись на север, в район Херсона и далее к Мариуполю.

— Чонгарский мост был заминирован ещё в 2014 году, — рассказывал мне Тарута. — Почему его не взорвали? Почему позволили россиянам пройти?

Ни один представитель армии или президентской администрации не дал объяснений этого катастрофического промаха. Его не обсуждали подробно на телемарафоне. Алексей Арестович, которого спросили об этом в начале мая, дал честный, хотя и неутешительный ответ:

— Про*бали[295].

Президент с помощниками пообещали провести расследование и наказать всех должностных лиц, которые из-за своей халатности или предательства способствовали продвижению россиян. В первые месяцы войны таких обещаний хватало, чтобы отвлечь внимание от требований о прозрачности и ответственности. Однако к середине лета оппоненты Зеленского потеряли терпение, да и общество уже не было слишком склонно верить президенту на слово.

— Пока наше выживание оставалось открытым вопросом, все сидели тихо, — поделился со мной Арестович. — Как только стало ясно, что мы выжили, вся эта история всплыла наружу.

Это напоминало ему раннюю стадию войны 2014–2015 годов, когда сытые элиты в Киеве могли продолжать свои ссоры, пока Донбасс горел.

— Мы снова теряем ощущение национального единства, — говорил Арестович. — Политика вернулась.

Вернулись и журналисты — с вопросами к власть имущим. В условиях военного положения, которое парламент в конце апреля продлил, государство имеет право цензурировать прессу и контролировать эфир. Однако уже летом журналисты начали восставать против этих ограничений. Во время пресс-конференции, которую Зеленский дал в июне по случаю Дня журналиста, первый вопрос задал репортер «Украинской правды» — о взгляде президента на цензуру во время войны. Из ответа стало ясно, что цензура сохранится столько, сколько нужно для победы.

— Информационное оружие — и вы это видите по моим действиям, по вашим действиям как журналистов — очень важно. Важно также направлять его не себе в голову, а против врага.

Зеленский продолжал, сравнивая журналистов с «солдатами на фронте», хвалил телемарафон как «унифицированное информационное оружие». Зеленский, похоже, радовался возможности поставить прессу на место. У него всегда были напряжённые отношения с медиа. Широко известен случай 2021 года, за несколько месяцев до вторжения, когда Зеленский публично отчитал одного из ведущих журналистов Украины:

— Вы — один из дестабилизаторов ситуации в стране. Благодаря вам это происходит — вот это постоянное расшатывание ситуации внутри нашей страны. Благодаря средствам массовой информации[296].

Наверное, ни одно из СМИ не досаждало Зеленскому так сильно, как «Украинская правда», известная своими бескомпромиссными расследованиями об олигархах и подконтрольных им политиках. Она дорого заплатила за свои репортажи. Основателя и первого главного редактора Георгия Гонгадзе в 2000 году убили. От тела отрезали голову, облили её кислотой и бросили в лес под Киевом. В заказе убийства обвиняли тогдашнего президента Украины Леонида Кучму. Личный охранник Кучмы тайно записал на диктофон разговор президента, где тот в офисе на Банковой обсуждает, как и когда Гонгадзе должен замолчать. Кучма отрицал причастность к убийству, и в 2011 году судья отклонил попытку привлечь бывшего президента к уголовной ответственности. Однако пятно на его репутации осталось, а репортёры «Украинской правды» несли бремя наследия Гонгадзе сквозь годы.

Я попал в редакцию «Украинской правды» в начале июня. Там было почти пусто, за компьютерами работали лишь несколько репортёров. Они поприветствовали меня коротким кивком и вернулись к работе. «Украинская правда» незадолго до начала вторжения переехала в новый офис, и главный редактор Севгиль Мусаева, показывая мне помещение, извинилась за беспорядок. Она уже успела повесить на стену черно-белый портрет своего коллеги Павла Шеремета, известного колумниста, который погиб в 2016 году от взрыва автомобиля. После переезда Мусаева нашла в одной из коробок старую деревянную доску для нард, которая принадлежала Гонгадзе, покоробленную от времени и чрезмерного использования. В другой коробке наткнулась на фотографии его изувеченного тела в морге.

— В старом офисе они были просто спрятаны, — сказала мне. — Теперь будут жить с нами здесь.

Мусаева, уроженка Крыма, не исполнилось и тридцати, когда она возглавила «Украинскую правду» в 2014 году — сразу после того, как россияне аннексировали её родной регион и началась война на Донбассе. Внимательная слушательница, говорила она неохотно и была настолько сосредоточена на своей тяжёлой работе, что казалась отстранённой. Избегала популярных ток-шоу, где разыгрывались кровавые баталии украинской политики. Когда Зеленский решил баллотироваться, она отнеслась к его предвыборным проделкам с такой же подозрительностью, с какой относилась бы к любому претенденту на президентское кресло. Поручила своим репортёрам копать, и они копали, изучали финансы Зеленского и его офшорные счета. После победы только что избранный президент попытался привлечь Мусаеву в свою команду, предложив ей пост пресс-секретаря. Отказ Мусаевой принял форму вопроса. Если бы она согласилась на предложение, поинтересовалась Мусаева у Зеленского, «кто тогда будет за вами присматривать?».

Три года спустя начало вторжения несколько ослабило напряжение в их отношениях. Весной 2022 года «Украинская правда», как и её основные конкуренты, сделала паузу в политических расследованиях. Редакция Мусаевой хотела продемонстрировать солидарность и уважение к президенту во времена тотальной войны, а также сосредоточиться на куда более насущных вопросах национальной обороны. Однако вскоре издание вновь начало писать о разборках внутри президентской администрации, чем нажило себе много врагов на Банковой. Наиболее болезненной темой для Зеленского с командой была их неспособность предвидеть масштабы вторжения — и попытки скрыть предупреждения, поступавшие от военных. Любые публикации о разногласиях между президентом и главнокомандующим также вызывали на Банковой гнев.

— Нам говорят, что мы токсичные, что пишем лишь ложь, — рассказывала Мусаева. — Но конфликт между ними и Залужным действительно существует. Они ведут себя так, будто у нас может быть лишь один герой, и это — Зеленский. Ни один другой.

Через несколько недель после этого, когда в Киев вернулось много её друзей и коллег, Мусаева решила отпраздновать день рождения вечеринкой в своей квартире в центре города; пригласила и меня. Гостями были в основном активисты и репортёры. Многие не виделись месяцами и нуждались во времени, чтобы привыкнуть к праздничной атмосфере. Яркий свет, льющийся через окна, звон бокалов, букеты цветов — всё воспринималось полузабытой полузабытым сном, слишком безоблачным среди кошмара войны.

На вечеринке были новоиспечённые ветераны, которые в начале вторжения пошли воевать добровольцами. Некоторые пришли в форме. Один писатель носил при себе оружие на ремне. Он сказал, что на прошлой неделе вернулся с фронта, а после третьего или четвёртого бокала виски закрыл глаза и начал описывать, как едва не погиб под огнём российской артиллерии, как мечтал зарыться в землю, а она поднималась под животом и подбрасывала его в воздух каждый раз, когда рядом взрывалась мина. Несколько его товарищей погибли. Остальные, когда обстрел стих, поднимались на ноги и бежали дальше к позициям россиян.

— Там ад, — говорил писатель, осматривая залитую солнцем комнату. — И никто здесь об этом не знает. Никто на самом деле не знает. — Он снова закрыл глаза. — Очень тяжело возвращаться оттуда и видеть, как вы, люди, пьёте вино. А потом я думаю: «За это мы и сражаемся — чтобы такая жизнь существовала».

Двое молодых людей на балконе курили электронные сигареты и обсуждали тонкости российских артиллерийских систем — наверное, таким же тоном хипстеры в Бруклине рассуждают о повышении аренды или проблемах с парковкой. Радиус поражения ракеты «Калибр», факт, что сверхзвуковые снаряды перед попаданием не слышны — тем летом среди миллениалов Киева это стало привычной темой для разговоров. Единственной темой, которая привлекала ещё больше внимания, была политика — и в этом кругу Зеленского недолюбливали. Между тостами и встречей новоприбывших гостей Мусаева познакомила меня со своей подругой, тоже журналисткой. Это была Мирослава Гонгадзе, вдова первого главного редактора «Украинской правды». Она месяцами донимала президента просьбами о интервью — и, как сотни других, была проигнорирована.

— Не будьте к нему слишком великодушны, — посоветовала мне она. — Вы не знаете, кем он станет.

Глава 20: День независимости

Первые месяцы вторжения украинский народ видел генерала Залужного нечасто. Он был заметно отсутствующим на телемарафоне. Если где-то и появлялся, то обычно на фотографиях, которые распространялись в соцсетях: генерал стоит на коленях перед гробом погибшего солдата, проводит свадьбу военнослужащего, находится на блокпосту вместе с подчинёнными. Фан-страницы Залужного насчитывали сотни тысяч подписчиков. Газеты называли его «железным генералом». Портреты печатали на футболках, продаваемых как сувениры. Во время единственного интервью, которое Залужный дал до вторжения, в сентябре 2021 года, он никак не проявлял жажды власти, в которой его подозревали некоторые чиновники в Офисе Президента. Напротив, под пристальным взглядом камер он, казалось, сжимался, будто стеснялся своей большой фигуры. Поэтому когда через пять месяцев после начала вторжения я услышал, что «железный генерал» хочет пообщаться, это меня удивило.

Приглашение пришло от помощника Залужного, Алексея Носкова, с которым я познакомился год назад во время поездки с президентом Зеленским на Донбасс. Полковник Носков имел стройную фигуру и мрачный характер и не подходил для активных боевых действий. Он выполнял интеллектуальную работу в Генштабе, специализировался на информационной войне и психологических операциях. Кроме того, отвечал за имидж Залужного, его интервью и страницы в соцсетях — и убеждал начальника быть более активным в публичном пространстве. Носков считал, что публичность будет служить щитом от любой попытки отстранить или уволить Залужного. По словам Носкова, администрация президента долго и настойчиво советовала главнокомандующему воздерживаться от комментариев для прессы.

Смягчили это требование только летом, и Носков пригласил меня на интервью в отель в центре Киева[297]. Место не имело видимой связи с Вооружёнными силами: никакой военной техники, ни одного военнослужащего в форме — только мастер, который на ярком солнце что-то чинил на краю стоянки. Услышав, что я прибыл к Залужному, охранники зашевелились и бегом вернулись к своей будке. Неужели я ошибся адресом? Через несколько минут пришёл Носков с оружием и распорядился пропустить меня.

— Вы вызвали настоящую панику, — сказал он мне. — Никто не должен знать, что Залужный здесь живёт.

Вскоре на краю стоянки появился главнокомандующий — и величаво направился к нам. Он был в шортах-карго и кроссовках, а также в футболке, которые продают в киевских сувенирных лавках. На ней был изображён гордый корабль российского флота «Москва» на фоне Чёрного моря с бессмертной фразой «Русскій воєнний корабль, іді на*уй». На шее генерала висел бейдж с картинкой пистолета SIG Sauer M17. Что это — разрешение на огнестрельное оружие? Зачем генералу оружие посреди войны?

— А, у меня тут ключи от номера, — улыбнулся генерал. — Так часто их терял, что жена повесила мне это на шею.

Жена? Она живёт с ним? Залужный снова улыбнулся. В конце весны, примерно тогда, когда его войска освободили Киевщину, он выбрался из бункера под Министерством обороны и воссоединился со своей супругой. Жить дома было слишком опасно, поэтому они устроились в реквизированном для военных нужд отеле. У него не было полноценного бомбоубежища, но здесь его обслуживали хорошо. Официант принес нам колу в банках и тарелку с фруктами. Залужный время от времени подносил к губам ярко-жёлтый вейп и делал затяжку. Похоже, это помогало ему сосредоточиться.

— Я расскажу вам всё это один раз, — предупредил он. — И больше не повторю.

Одна из его самых показательных историй случилась летом 2020 года, почти за год до того, как президент назначил Залужного главой армии. В августе он организовал военные учения на юге Украины, и Зеленский прилетел наблюдать. Учения должны были продемонстрировать способность Украины отбить российскую атаку с юга — именно такую, которая развернётся через полтора года.

Первой остановкой был остров Змеиный, бесплодный клочок земли в Чёрном море; здесь стояли казармы и радиолокационная станция для наблюдения за движением российского флота. Зрелище было грустным. Украина больше не могла похвастаться военно-морским флотом. Почти все боевые корабли базировались в Крыму, который Россия захватила в 2014 году вместе с полуостровом. Остался только скрипучий флот из патрульных катеров и вертолётов, за которыми Зеленский в сопровождении Залужного наблюдал в бинокль. С острова их вертолётами доставили на гораздо большую базу в Николаевской области, где генерал подготовил ряд танковых и пехотных манёвров. Начали хорошо — несмотря на нестерпимую жару, особенно для солдат в бронежилетах.

Залужный решил испытать их способность наступать против россиян — не только удерживать, но и возвращать территорию. Хотел также продемонстрировать реформы, происходившие в армии. Цель реформ, объяснил он, заключалась в том, чтобы помочь украинским силам реагировать на непредвиденные ситуации на поле боя: поддерживать связь и друг друга вместо простого ожидания приказов сверху. Для этого в армии нужно было искоренить командную структуру, унаследованную от Красной армии, где все важные решения принимались в Москве и передавались на места. Залужный с энтузиазмом отстаивал необходимость избавиться от такой системы. Реагируя на изменения на поле боя, командиры на местах должны были иметь свободу и уверенность принимать решения самостоятельно. Американцы и другие западные союзники много лет продвигали эти реформы, приближающие Украину к стандартам НАТО. Однако генералы в Киеве яростно сопротивлялись. Старшие кадры воспитывались в советской армии и воспринимали изменения как угрозу своей власти и дисциплине в рядах подчинённых.

— Тяжелее работы и придумать было невозможно, — вспоминал Залужный о том периоде. — Мы должны были снести всю советскую систему контроля.

Когда Зеленский вступил в должность, он, если и знал о реформах, то очень мало, а Залужный старался не перегружать президента деталями.

— Такая у меня привычка. Жена из-за этого часто придирается. Говорит, что у меня есть три способа что-то объяснить: один — для нормальных людей, второй — для полумёртвых, третий — для недоумков.

На обзорной площадке генерал понимал, что наблюдать через бинокль нюансы учений Зеленскому трудно. Манёвры требовали времени для развертывания, а президентская администрация, которая для освещения события пригласила журналистов, хотела чего-то более зрелищного. На площадку прибыли военные советники из США и Европы — и теперь толпились вместе с командой президента. Чтобы добавить яркости событию, Залужного попросили в последний момент включить демонстрацию ракеты «Джавелин». Он неохотно согласился.

«Джавелины», американское оружие стоимостью почти четверть миллиона долларов за выстрел, стали символом поддержки Украины со стороны США. Администрация Обамы отказывалась поставлять эти противотанковые комплексы, опасаясь эскалации с Россией. Однако в 2017 году, при президенте Трампе, США наконец отгрузили некоторое количество «Джавелинов». Они были переносными и высокотехнологичными, напоминали громоздкий ручной гранатомёт и имели столь точную систему наведения, что солдат мог, по рекламным материалам, «выстрелить и забыть». Однако лозунг вводил в заблуждение. Использовать «Джавелины» было нелегко, и немногие украинцы успели этому обучиться. Вводя это оружие в действие, Залужный нервничал.

— Идея была не моя, — сказал он мне. — И она не сработала.

Морпех настроил прицел, отдал команду компьютеру «огонь» — и ничего не произошло. На обзорной площадке воцарилась тишина. Ракета оказалась неисправной. Или, возможно, солдата не обучили пользоваться комплексом. Как бы то ни было, Зеленский и остальные присутствующие посмотрели на Залужного.

— Тогда опустили головы, развернулись и ушли.

Эта неудача омрачила блестящий показ военнослужащих, которые в изнуряющую жару приложили все силы для выполнения манёвров. После завершения учений президент с сопровождением спустился с обзорной площадки и пошёл в столовую — обедать гречкой и куриным фрикасе. Молчание гостей было для Залужного хуже любой порки.

— Для меня это означало: ты ничтожество, собирай вещи и исчезни.

Он был уверен, что в президентском офисе его навсегда запомнят как «неудачника с дефектным „Джавелином“».

История, рассказанная без обид, забавная байка из далёкого прошлого, казалось, иллюстрировала частое разочарование, сопровождавшее Залужного на посту главнокомандующего.

Он ясно показал, что политики с генералами — неудобные партнёры. Они редко понимают друг друга и лучше справляются со всем, когда не стоят друг у друга на пути. Залужный воспринимал Зеленского как воплощение государства и уважал мужество и лидерские качества, проявленные президентом с началом вторжения.

— Он — верховный главнокомандующий, и для меня символ, босс.

Однако армия лучше функционирует под командованием профессионалов, и обучать президента управлению Вооружёнными силами не было смысла.

— Он должен разбираться в военных делах не больше, чем в медицине или строительстве мостов, — сказал Залужный.

С приближением вторжения офис президента всё активнее вмешивался в дела армии. Чиновники настаивали, чтобы Залужный не пугал население, и вскоре он перестал спрашивать разрешение на шаги, которые считал необходимыми, например, перемещения сил во время учений «Метель». Не информировал президента о деталях подготовки к войне. Не только из-за секретности, но и из-за опасения, что Зеленский с командой вмешаются и всё испортят, как во время учений 2020 года.

С началом вторжения они наиболее эффективно работали, когда Зеленский оставался в своей специализации — массовые коммуникации, внешние дела — и убеждал союзников предоставлять Украине нужное оружие. Однако по мере того, как паника в Киеве утихала, а россияне отступали, Зеленский чувствовал себя всё увереннее. Он определял собственные военные приоритеты, и они не всегда совпадали с приоритетами Залужного. Вскоре трещина между генералом и президентом углубилась, и они начали конфликтовать.

В конце июня, примерно через две недели после моего интервью с генералом Залужным, Соединённые Штаты передали войскам под его командованием новое мощное оружие. Высокомобильные артиллерийские ракетные системы, известные как HIMARS, значительно расширили возможности и амбиции украинских военных и изменили баланс сил в войне. Ракеты, установленные на американские армейские грузовики, имели скромную боеголовку, но поражали точностью. Они могли поразить припаркованный автомобиль или хозяйственное строение с многокилометровой дистанции.

Это оружие в сочетании со свежими данными от военных спутников США сеяло панику среди российских военных, поражая их казармы, командные центры, склады топлива и боеприпасов далеко за линией фронта.

— Спутники позволяют нам видеть, что враг прячет, — говорил мне министр обороны Алексей Резников. — «Хаймарсы» позволяют это уничтожать.

Первый известный удар этим оружием в Украине в конце июня убил сорок российских солдат. Удары, которые обычно наносились глубокой ночью, вскоре стали привычным делом — и отметили новый уровень вовлечённости США в войну. Теперь американцы предоставляли как точное местоположение российских целей, так и дальнобойное оружие для их уничтожения.

Решение для президента Байдена далось нелегко. Он стремился избежать эскалации, которая могла вовлечь силы НАТО в прямой конфликт с Россией, и чтобы убедить президента в том, что польза от поставки Украине «Хаймарсов» превышает риски, потребовались недели дебатов и ожесточённых споров в Белом доме. Генерал Милли выполнял в этих дискуссиях роль посредника — подталкивал Байдена как можно скорее одобрить поставки и просил украинцев набраться терпения.

Список желаемого оружия для украинцев часто казался Милли фантастическим, и он советовал держать запросы в пределах «коробки реальности». Если просить в Белом доме слишком много, это лишь осложнит отношения.

Однако Зеленскому было трудно сдерживаться. Во время телефонного разговора 15 июня, через две недели после того, как США объявили о поставке «Хаймарсов», Зеленский, едва закончив благодарить Байдена, запросил ещё больше — зачитал целый список оружия. Байден, как говорили, кипел[298]. Он только что утвердил очередной пакет военной помощи Украине на 1 миллиард долларов — крупнейший с начала вторжения, а украинский лидер вместо паузы и признания американской щедрости требует ещё больше. Один дипломат США на встрече с журналистами жаловался, что Зеленский проявляет к Байдену меньше благодарности, чем к другим лидерам, например, к премьер-министру Великобритании Борису Джонсону, чьё правительство оказывает гораздо меньшую помощь.

На фоне войны такие трения казались мелочью и не привели к длительному разладу между Киевом и Вашингтоном. Обе стороны стремились нанести поражение россиянам. Весь июль на российские базы, казармы, командные пункты и полевые склады боеприпасов градом посыпались управляемые ракеты, пытаясь ослабить оборону оккупантов на юге и востоке Украины. Руководство в Киеве отмечало эти удары насмешливыми постами в соцсетях. Когда в Киеве наступала ночь, Министерство обороны часто публиковало фразу «It’s HIMARS o’clock» — наступает час «Хаймарсов». Андрей Ермак предпочитал информировать о обстрелах через твиттер, публикуя эмодзи ракеты.

Ракеты летали в обоих направлениях: потери россиян на востоке росли, а их командиры срывали злость на мирных граждан.

14 июля крылатая ракета, выпущенная с российского подводного лодки в Чёрном море, поразила центр Винницы в центральной Украине; по меньшей мере двадцать восемь человек погибло, более двухсот получили ранения. Среди погибших была четырёхлетняя девочка Лиза Дмитриева, которую в момент удара мама везла в коляске. Фотографии с телом Лизы мгновенно разлетелись по соцсетям и вечером попали в офис Елены Зеленской на втором этаже президентского комплекса. В тот день она готовилась к визиту в Вашингтон — и решила взять историю Лизы с собой.

Елена осознала, что, пока муж не может путешествовать за границу, её самой ценной ролью в администрации будет роль адвоката на мировой арене — не только для Зеленского, но и для всех украинских жертв вторжения. Она по-прежнему переживала, что какой-то неверный шаг может опозорить страну и навредить её статусу в мире, но страх опозориться лично ушёл.

— Война его сломала, — призналась мне Елена. — Я больше не боюсь за себя.

Из соображений безопасности они с командой вылетели в Вашингтон коммерческим рейсом, надеясь слиться с толпой обычных пассажиров. Однако в аэропорту пересадки авиакомпания сообщила, что мест в самолёте больше нет, и Елене с сопровождающими придётся лететь завтра другим рейсом.

— Мы не могли устраивать шум, — вспоминала она. — Визит заранее не анонсировали, этого не позволялось.

Охрана Елены позволила уведомить сотрудников авиакомпании, что их пассажирка — первая леди Украины, страны в состоянии войны, и что мисс Зеленская летит на встречу с президентом Байденом. После этого на борт пустили ещё троих пассажиров: Елену, её личного охранника и одного помощника.

Дальше, по её словам, всё прошло гладко, «как будто кусочки пазла сложились вместе».

Напряжение от помпезной встречи в Белом доме разрядила Джилл Байден — объятиями, поддерживающим прикосновением помогла Елене почувствовать себя как у друзей. Впервые в истории президент США принимал в Овальном кабинете первую леди другой страны. В тот же день она должна была выступить на совместном заседании Конгресса — чего также ранее не делала ни одна иностранная первая леди. Речь готовили часами, консультировались с Зеленским и высокопоставленными дипломатами Украины: их поощряли выйти за рамки тем, ожидаемых от первой леди, и использовать возможность полностью.

— Я, возможно, хотела говорить о цветах и младенцах, — пошутила она. — Но нет.

Половину своей жизни Елена писала тексты мужу. Теперь ей предстояло произнести речь, подражая его новой личности: речь о войне и её ужасах, о попытке России стереть их страну с лица земли и о оружии, необходимом им для выживания. Елена перечитывала текст в самолёте и в номере гостиницы в Вашингтоне — и в некоторых местах едва сдерживала слёзы, особенно рассказывая историю Лизы. Однако когда настало время, выступила безупречно. На экране за спиной первой леди сменялись изображения, а она рассказывала о детях, потерявших конечности или погибших от российских бомб; о семье, расстрелянной российскими солдатами в автомобиле во время эвакуации. Далее — с той же прямотой, к которой привык мир от её мужа, — Елена начала просить о помощи.

— Я прошу у вас оружие. Я прошу у вас противовоздушную оборону, чтобы ракеты не убивали детей в их колясках.

Яркий свет на сцене мешал видеть аудиторию, но реакция депутатов в первых рядах стала очевидной, как только они встали с аплодисментами и подошли пожать руку Елене.

— В глазах уважаемых мужчин в дорогих галстуках и пиджаках я видела слёзы, — рассказывала она мне. — И это было не притворно.

После возвращения в Киев Елена услышала от друзей и коллег на Банковой, что её выступление стало настоящим триумфом. Только Зеленский сдерживался, словно ещё не время оценивать пользу поездки жены в Вашингтон.

— Поблагодарил меня довольно сухо, — сказала Елена. — Что-то вроде: «Ну, похоже, всё прошло хорошо».

Реакция Зеленского никак не касалась выступления первой леди в Вашингтоне. Елена в своей речи донесла абсолютно все сообщения, над которыми они работали вместе. Однако к середине лета президент с командой решили, что их дипломатическая стратегия перестаёт работать. Обращения к общим с Западом ценностям, к возмущению мира зверствами россиян обеспечили столько оружия и финансовой помощи, сколько могли; дальше этот подход себя исчерпал.

Некоторые европейские лидеры, например премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, утверждали, что военная помощь Украине скорее разжигает конфликт, чем решает его.

— Украинцы не выйдут победителями[299], —

заявил Орбан в речи в конце июля.

Россияне, добавил он, имеют «асимметричное доминирование», которое невозможно преодолеть никакими вливаниями западного оружия. Такие взгляды набирали популярность среди членов НАТО, и Зеленский понял, что лучший способ противостоять этим мнениям — показать способность Украины победить, отбросить россиян и вернуть оккупированные территории.

— Как бы цинично это ни звучало, — сказал мне президент, — но каждый хочет быть на стороне победителя. Конечно, правда, что Америка поддерживает Украину через наши общие ценности, но когда союзники не видят результатов, поддержка начинает ослабевать.

Результаты могли быть только в одной форме: контрнаступления. Генерал Залужный и его коллеги, работая с ближайшими союзниками из НАТО, взвешивали ряд вариантов с различными уровнями успеха и риска. Во время виртуальных военных игр моделировали, что будет происходить на поле боя по разным направлениям атак и какое оружие потребуется Украине для прорыва линий обороны россиян. В начале июля, когда «Хаймарсы» начали бить по российским командным пунктам и складам боеприпасов, Зеленский с командой почувствовали достаточную уверенность в балансе сил и объявили о начале наступления. Обозначили цель — освобождение юга Украины — и призвали гражданских там эвакуироваться.

Операцию возглавлял генерал Залужный; он предпочитал не торопиться, накопить оружие и подготовить войска к наступлению, которое положило бы конец российской оккупации юга. Хотел освободить Херсон и Мелитополь, а затем продвинуться глубже, до рубежей Крыма. Такая задача, убеждал Залужный, требовала секретности и тщательного планирования — но администрация президента стремилась действовать быстро. Данные спутников США показывали, что наименьшие позиции России находятся на противоположном участке фронта, на северо-востоке, возле Харькова. Россияне перебросили туда большую часть войск после того, как Зеленский заговорил о приближающемся наступлении на юге. Однако Залужный противился искушению ударить по Харькову. Цель была проще, но, по словам генерала, её стратегическая ценность меркнет по сравнению с тем, что он планировал достичь наступлением. Залужного также беспокоило, что из-за соседства северо-восточных территорий с российской границей удерживать их будет сложно.

— Проблема с Харьковом в том, что дойдём до самого кордона, а дальше куда? Там мы под ударом, — говорил полковник Носков. — Нас будут обстреливать прямо через границу.

Чем Украина ответит? Будет отбиваться? Пойдёт дальше и вторгнется в саму Россию? В этом смысле руки у них связаны. США соглашались предоставлять Украине современное оружие лишь при условии, что его не будут использовать для обстрела российской территории. Под Харьковом генерал Залужный не сможет повторить победную тактику битвы за Киев, потому что оккупантам не придётся растягивать линии снабжения и подставлять их под удар. Враг сможет поливать украинские позиции огнём с российской стороны границы, и украинцам будет трудно удержать освобождённую территорию на северо-востоке.

Поэтому Залужный продолжал разрабатывать операцию на юге — и западные союзники его явно поддерживали. Вместо того чтобы присылать американцам ложную стратегию, как он сделал перед вторжением в феврале, Залужный и его команда поделились планами контрнаступления с генералом Милли и другими коллегами в США и Европе.

— Партнёры выразили желание участвовать в этой успешной кампании, — рассказывал министр обороны Алексей Резников. — Сказали: «Объясните, как вы хотите атаковать, и мы ответим, какую помощь сможем оказать, какое оружие будет эффективным».

Крайне важными для подготовки контрнаступления были системы «Хаймарс» — благодаря способности поражать российские базы и склады боеприпасов, расположенные далеко за линиями обороны врага. Одной из главных целей «Хаймарсов» стал Антоновский мост, ключевая линия снабжения российских войск на юге. В конце июля точные удары сделали мост непроезжим, и россиянам пришлось доставлять продовольствие и боеприпасы в Херсон через понтонные и паромные переправы. Резников объяснил мне, что эти удары были нацелены на то, чтобы отрезать российские силы на южном фронте и создать условия для их окружения. Тем не менее украинцы ещё не определились с планом наступления.

— Мы взвешивали варианты, — говорил Резников. — Справимся ли мы? Успеем ли накопить ресурсы?

Полемика обострялась, потому что россияне медленно продвигались на Донбассе, заставляя украинцев сдавать территории. В начале июля захватчики полностью взяли под контроль Луганщину. Кремль объявил это большой победой, Путин наградил медалями командиров, участвовавших в наступлении. Велел им немного отдохнуть и готовиться к дальнейшему продвижению на Донбассе. Эти неудачи тревожили Залужного, и в ежедневных телефонных разговорах с президентом генерал всё настойчивее просил оружие.

— Он задаёт вопросы, — рассказывал Носков, участвовавший в этих разговорах. — Когда мы получим боеприпасы? У меня каждый день гибнут люди. Они не могут вести огонь, поэтому отступают. В результате теряем территории. Где пушки? Где снаряды? Где боеприпасы?

Хотя поставки «Хаймарсов» и других современных систем с Запада улучшили положение Украины, оружия поступало на фронт слишком медленно, а его количество было слишком мало, чтобы на равных противостоять непрерывному вражескому огню. Россияне выпускали до шестидесяти тысяч снарядов ежедневно. У них было достаточно орудий, чтобы расставлять их каждые несколько сотен шагов вдоль линии фронта длиной более двух тысяч километров, тогда как украинцы могли поставить одну пушку на несколько километров. Чтобы восполнить пробелы, генерал Залужный пробовал всё. Убеждал президента и Минобороны закупать больше старых советских систем вместо ожидания современных комплектов от НАТО. Весной он даже открыл собственный благотворительный фонд, чтобы помогать оплачивать это оружие. «Потребности армии, которая ведёт войну, колоссальны», — написал генерал в публичном обращении с призывом делать пожертвования в фонд.

Администрация президента смотрела на эту инициативу косо. Зеленский с командой поставили себе цель просить у иностранных доноров деньги и оружие. Почему же главнокомандующий решил собирать средства самостоятельно? Разве у него мало работы? Некоторые в Банковой усмотрели в этом проявление политических амбиций Залужного, и после того как Зеленский создал отдельную платформу — United 24 — для сбора средств на армию, генерал согласился дистанцироваться от этой деятельности. За исключением этого инцидента общество не замечало признаков роста напряжённости между президентом и главнокомандующим. Оба настаивали, что у них крепкие рабочие отношения. Однако за закрытыми дверями на генерала всё ощутимее давили, требуя результатов с имеющимися ресурсами. Когда Зеленский с помощниками пытались ускорить начало контрнаступления, Залужный отвечал: с чем?

— У нас сотня орудий выведены из строя, на ремонте, — рассказывал мне за ужином в середине августа Носков. — Чем он будет атаковать? А если пойдёт в наступление и где-то проиграет? Скажут, что не справился.

Однако времени оставалось мало. Поскольку россияне перебрасывали силы для защиты юга, Украине для продвижения в этом направлении приходилось сосредотачивать всё больше войск и оружия, что лишь откладывало наступление. В конце лета президент отказался ждать дальше. Если на юге условия для прорыва не подходили, Зеленский хотел ударить на северо-востоке, где украинцы могли бы продемонстрировать способность отбросить россиян. На стратегических совещаниях он призывал высших генералов начать наступление в направлении Харькова. Залужный отказался.

— Он хотел атаковать не там, где мы могли, — сказал мне Носков, — а там, где мы должны были.

Пока длились дебаты, президент прибег к более агрессивным способам показать способность Украины наносить удары. Эти события разворачивались далеко от линии фронта, на тайном фронте, где Украина могла причинить России значительный ущерб при помощи того скромного оружия, которое имела. Реализацию этой секретной стратегии поручили самому молодому генералу Украины — Кириллу Буданову, 37-летнему руководителю Главного управления разведки (ГУР). Спецназовец, ставший главой шпионов, производил яркое впечатление, часто появлялся на телевидении, где делал туманные угрозы и намёки на свои планы.

— Мы убивали россиян, — как-то похвастался он, — и будем убивать россиян где угодно по всему миру до полной победы Украины[300].

Буданов с почти мессиянской уверенностью не был из тех, кто будет спорить с президентом или предостерегать его от опасного шага. В другом интервью он сказал:

— Нет никаких препятствий. Нет такого, чего мы не смогли бы реализовать[301].

Он пообещал выслеживать и «физически уничтожить» преступников, совершивших резню в Буче, и добавил, что приятно слышать, как российская пропаганда называет его террористом. Заместитель Буданова позже заявил немецкой газете, что агенты ГУР планируют убить Путина и его соратников — список длинный, включая руководителей российского военно-промышленного комплекса[302].

Деятельность ГУР вскоре стала предметом бурных спекуляций, что принесло Буданову культовое признание. В первые месяцы вторжения на российских военных объектах и складах топлива в ближайших к Украине регионах часто происходили взрывы и пожары, и российские чиновники обвиняли в этом украинские дроны или диверсантов. В апреле вертолёты, двигаясь на малой высоте, как минимум дважды пересекали границу и наносили удары по целям в Белгородской области России. Украина отрицала причастность к этим атакам, а Кремль старался не привлекать к ним внимание, чтобы избежать конфуза.

К концу лета, когда Зеленский и его окружение с нетерпением ждали начала крупного контрнаступления, эти секретные удары стали смелее и эффектнее. Они происходили глубже на территории России, а официальные отрицания со стороны Киева звучали всё менее убедительно, часто сопровождаясь подмигиванием и насмешливой улыбкой.

В начале августа я встретился с Алексеем Арестовичем — бывшим офицером ГУР и советником Зеленского на старте вторжения. Он вспомнил некоторые из этих атак, затем откинулся на спинку кресла, глядя на мой диктофон, и шепнул губами: «То были мы». Мы сидели в привычном месте — в вестибюле отеля «Интерконтиненталь», чуть выше по улице от Майдана Незалежности. Ранее отель был полон иностранцев, телеканалы занимали целые этажи для прямых трансляций. Сейчас большинство уехало. Вестибюль был пуст, Арестович сидел за столиком в тусклом свете, охранник устроился на диване рядом. Единственная другая посетительница подошла к столу и попросила сфотографироваться вместе с ним.

— Пытаюсь заслужить хоть немного уважения сына, — объяснила она. — Он подросток, постоянно смотрит вас.

Регулярные брифинги Арестовича с президентской трибуны и в соцсетях сделали его весной публичной фигурой; он не мог пройти по улицам Киева без того, чтобы за ним не следили критики или поклонники. Его сумбурные лекции о фронте и настроениях на Банковой собирали миллионы зрителей. Однако к концу лета доступ к президенту был сильно ограничен. Те, кто оставался в узком круге приближённых, критиковали Арестовича за показушность — будто он забыл, ради чего его пригласили в команду.

— Мы теперь редко видимся, — сказал он о Зеленском.

Арестович, как и многие бывшие обитатели бункера, ностальгировал по ночам под землёй, скучал по духу товарищества и близости к президенту.

— Всё то время, — с сожалением вспоминал он, — я жил в соседней с ним комнате. Мы разговаривали как соседи по квартире, чистили зубы рядом, ели вместе.

Он всё ещё внимательно наблюдал за характером Зеленского — и поражался, как тот изменился.

— Раньше в нём ощущалась лёгкость. Быстрые движения, решения, много разговоров, шуток. Теперь — только броня, — сказал Арестович, убедительно изобразив нахала: подбородок вперёд, глаза щурятся.

В подтверждение он достал телефон и показал последние новости — кадры взрыва вдали. Прокомментировал:

— Крым. Прямо сейчас.

Украинцы подорвали российскую авиабазу далеко за линией фронта. На базе находилось множество истребителей, уничтожено минимум восемь. Небо над Крымом вспыхивало гигантскими огненными шарами, поднимались клубы дыма, российские туристы бежали с пляжей. Для Путина это было унижением. Крым, символ его имперских амбиций, вдруг оказался под ударом.

— Вот новый Зеленский, — сказал Арестович. — Он не церемонится.

Мы рассчитались и пошли на Михайловскую площадь к памятнику княгине Ольге: спрятанный под мешками с песком, он стоял рядом с разбитой российской техникой — трофеи на открытом воздухе с граффити: «Путин х*йло!», «Слава ВСУ!». Арестович предложил подвезти меня. Его ждал водитель в белом «Мерседесе», на заднем сиденье лежали брелоки и открывашки с его изображением. Он передал мне несколько сувениров с известными фразами из прямых эфиров. На одном было написано просто «2–3 недели» — пресловутый прогноз Арестовича о том, сколько времени понадобится для победы Украины.

На заднем сиденье он снова открыл фотографии с Крыма: испуганные туристы, клубы дыма.

— Теперь они ударят по Киеву, — прошептал он. — Путин так просто не оставит.

Эта фраза засела у меня в голове, и в следующие дни казалось, что сирены воздушной тревоги завывают под моими окнами особенно настойчиво. Прогноз, однако, не сбывался. Украина продолжала бить по российским военным объектам далеко от фронта, а россияне не давали явного ответа — ничего, что могло бы сравниться с эффектностью этих ударов. Один удар уничтожил огромный склад боеприпасов и электроподстанцию в Крыму, повредив железнодорожную ветку, по которой Россия снабжала свои войска на юге. Зеленский ясно дал понять: эти удары — только начало. В вечернем обращении после первой атаки в Крыму он сказал, что война закончится лишь после возвращения Украине всего полуострова.

— Мы никогда от него не откажемся.

В офисе президента помощники смотрели видео с взрывами и радостно хлопали друг друга по спине. Примерно через неделю загорелась российская военная база в Белгороде. Затем дрон попал в штаб Черноморского флота в оккупированном Крыму, подняв в небо столб дыма. В Киеве после каждой атаки сменялись подъем и страх. Ответ России казался неизбежным.

20 августа, за четыре дня до празднования Дня Независимости Украины, имперский двор Путина потряс взрыв заминированного автомобиля; впервые с начала вторжения к ним подошли так близко. Жертвой стала Дарья Дугина — ультраправый активист и ярая сторонница войны, частый гость пропагандистских телеканалов Кремля. Отца жертвы — идеолога неоимпериализма Александра Дугина — считали разработчиком концепции, оправдывающей попытки России завоевать Украину. Он призывал российскую армию уничтожать Украину всеми силами.

— Убивать, убивать и убивать! — кричал он в 2014 году в одном из видеообращений к сторонникам.

Бомба, убившая его дочь, изменила настроение московских элит хотя бы на время. Война в Украине внезапно приблизилась к их дому. В момент взрыва Дугин должен был находиться в том же автомобиле — возвращался с встречи российских националистов, которую посещал вместе с дочерью. Однако она ехала одна — и погибла мгновенно. На кадрах российского телевидения Дугин, хватаясь за голову, ходит около обломков, пока пожарные тушат пламя, в котором горит тело его дочери.

— Наши сердца жаждут не просто мести или возмездия, — написал Дугин через несколько дней. — Нам нужна только победа. На её алтарь положила свою юную жизнь моя дочь.

Кремль сделал из молодой пропагандистки мученицу, Путин посмертно наградил её орденом «За мужество». Российские спецслужбы заявили, что её убили по приказу из Киева, а позднее источники в разведслужбах США подтвердили New York Times, что это правда[303].

Зеленский и его правительство отрицали причастность. Они понимали, что Россия может использовать этот инцидент, чтобы оправдать последующие атаки.

— Мы должны понимать, что на этой неделе Россия может попытаться сделать что-то особенно мерзкое, особенно жестокое, — предупредил Зеленский после взрыва. — Такой у нас враг[304].

Он отметил, что ракетные удары по гражданским украинцам не прекращаются с начала вторжения. Действительно, только на прошлой неделе в Харькове ракета попала в общежитие для пожилых людей. Семеро погибли, шестнадцать — среди них ребёнок — получили ранения. Однако даже с учётом ужасов этих бомбардировок угроза российской атаки на День Независимости вызывала у многих союзников Зеленского тревогу.

22 августа, за два дня до праздника, Госдеп США, ссылаясь на высокий риск российских ударов по гражданским объектам, призвал американцев эвакуироваться из Украины любым доступным способом. Президентская охрана на Банковой временно запретила доступ в Офис не слишком важным посетителям, включая меня.

— Сейчас не хотят видеть в здании никого постороннего, — объяснил один из сотрудников и попросил перенести нашу встречу в кафе рядом.

Он сказал, что разведка США прислала предупреждение и что с «вероятностью девяносто процентов» на следующий день произойдёт ракетная атака по Киеву. Основной целью, как ожидается, будет Офис Президента.

— Когда американцы присылают предупреждения, мы их больше не игнорируем, — добавил собеседник. — Урок изучен.

Тем не менее Зеленский отбросил осторожность. В то время, как охрана настойчиво убеждала сотрудников покинуть Банковую, он заполнил свой график публичными мероприятиями. Пресс-секретарь президента пригласила меня на пресс-конференцию на открытом воздухе, на площади перед Верховной Радой — в квартале от резиденции президента и полностью в радиусе возможного удара. Ожидание под солнцем скрашивалось лишь окопом, выкопанным ещё в начале вторжения возле парламента. Окоп был полтора-два метра глубиной, укреплён мешками с песком и достаточно длинный: если начнут падать бомбы, он должен вместить всех репортёров и помощников президента. Нужно ли это? Был ли нужен этот брифинг?

Скорее всего, время и место были выбраны, чтобы показать: Зеленский не боится. Но нужно ли это всё ещё доказывать? Никто не мог обвинить президента в том, что он прячется или дрожит перед российской угрозой. Он всему миру продемонстрировал способность выдерживать опасность. Потребность Зеленского казаться бесстрашным теперь напоминала самоцель. Зачем ещё выходить сюда в день, когда риск настолько очевиден, а предупреждения разведки столь конкретны?

К пресс-конференции присоединился президент Польши Анджей Дуда. Собралось около десятка журналистов, не меньше солдат и людей из окружения президента. Один репортёр поднял руку и спросил о риске ракетного удара по месту, где мы стояли.

— Думаю, смерти боится каждый, — невозмутимо ответил Зеленский. — Никто не хочет умирать. Но никто не боится России, и это самый важный сигнал.

Глава 21: Контрстрайк

В начале сентября, после нескольких месяцев дебатов, подготовки и планирования, украинский контрнаступ начался — не на юге, как настаивал генерал Залужный, а на северо-востоке, в Харьковской области. Президент добился своего. Ещё совсем недавно он позволял командовать на поле боя военным, теперь же был достаточно уверен в собственных способностях верховного главнокомандующего и вмешивался в критические вопросы военной стратегии. Зеленский, в конце концов, решил отменить решение главы Вооружённых сил и приказал приступать к операции. Он доверил вести наступление на северо-востоке второму по рангу офицеру Украины, генерал-полковнику Александру Сырскому[305].

Сырский — стройный стоический мужчина с высоким лбом, очень собранный, из-за чего всегда казался начеку, — в марте сыграл важную роль в обороне Киева. До вторжения президент рассматривал Сырского как кандидата возглавить Вооружённые силы Украины, но выбрал более молодого и харизматичного Залужного. Теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, Сырский получил шанс командовать крупнейшим контрнаступлением войны — и не разочаровал. 6 сентября сухопутные войска под его командованием прорвали российские линии обороны вокруг Харькова и за считанные дни вернули контроль над сотнями городков и сёл. В некоторых, по рассказам местных жителей, российские солдаты бросали оружие, переодевались в гражданскую одежду и пытались бежать на украденных автомобилях или велосипедах. Этот разгром пробил ещё одну огромную дыру в имидже России как мощного военного государства. Министерство обороны в Москве было вынуждено объявить «организованную переброску войск»[306] из-под Харькова — словесная ширма, которая едва прикрывала позор их отступления.

Не прошло и недели с начала Харьковского наступления, Сырский с войсками ещё оттеснял россиян на восток и пытался окружить остатки их группировки, — а президент Зеленский уже посетил освобождённый Изюм, который был важной логистической базой врага. Охрана президента организовывала самые опасные части поездки в условиях полной секретности. Вдалеке раздавались взрывы, а Зеленский на центральной площади Изюма призвал почтить погибших в контрнаступлении воинов минутой молчания. В течение всей церемонии и большую часть визита рядом с президентом оставался генерал Сырский, и по военным рядам поползли слухи, что вскоре его повысят до главной военной должности в стране.

Генерала Залужного не было ни на одном кадре телемарафона из освобождённых городов Харьковщины. Он вернулся в свой командный центр и координировал наступление на южном фронте, которое продвигалось мучительно медленно и с огромными потерями. Некоторые помощники и союзники Залужного ещё долго жаловались, что северо-восточное наступление под руководством генерала Сырского, несмотря на безусловную территориальную и моральную ценность, было преждевременным. Кто-то утверждал, что это наступление отвлекает слишком много сил от одновременного продвижения на южном фронте, отодвигая более важную награду — Крым — ещё дальше. Однако на Банковой никто не сомневался, что президент был прав, приказывая ударить в направлении Харькова, а Залужный ошибался, сопротивляясь этому.

Вернувшись в Киев в середине сентября, Зеленский с командой начали использовать свои успехи на поле боя, чтобы ещё настойчивее просить о военной помощи.

— Сейчас это очень важно — темп, — сказал президент в одном из тогдашних вечерних обращений. — Темп предоставления помощи Украине должен соответствовать темпу нашего движения[307].

Министру обороны Алексею Резникову теперь стало легче обеспечивать передовую оружием с Запада. Через два дня после начала Харьковского наступления Белый дом проинформировал Конгресс о намерении выделить дополнительно 2,2 миллиарда долларов на «долгосрочные инвестиции» в оборону против России[308]. Таким образом, общая сумма военной помощи США Украине от администрации Байдена достигла более 15 миллиардов. В течение следующих шести месяцев эта сумма увеличится вдвое, поскольку союзники Зеленского увидят, что иностранная помощь не просто позволяет Украине продержаться ещё немного, затягивая войну. Эта помощь ускоряла приближение поражения России, которое теперь казалось самым вероятным исходом войны.

— На психологическом уровне в нашу модель выживания заложено стремление становиться на сторону победителя, — сказал мне Резников через несколько дней после того, как Зеленский поднял флаг над Изюмом. — Сегодня мы демонстрируем миру ответ на главный вопрос: можно ли победить россиян? Да, можно. И я бы добавил — нужно!

Успех контрнаступления поразил и возмутил журналистов-комментаторов в Москве. Даже преданные Кремлю пропагандисты начали считать, что официальная позиция российского государственного телевидения — «специальная военная операция» Путина идёт по плану в направлении победы России — не выдерживает критики.

— Последние дни нам нанесли очень уязвимый психологический удар[309], — признался один из них на телевизионном ток-шоу во время украинского наступления.

Президент Путин сначала пытался игнорировать катастрофу. Пока его войска бросали оружие и бежали, он праздновал день рождения Москвы — открывал 10 сентября гигантское колесо обозрения на ВДНХ. Вскоре двигатель колеса сломался, и несколько десятков пассажиров зависли в воздухе — идеальный образ российской дисфункции.

Российские генералы и сторонники войны ещё до украинского контрнаступления умоляли Путина начать мобилизацию пригодных к службе мужчин. Армия, которая на момент вторжения в Украину насчитывала примерно двести тысяч солдат, с февраля понесла такие потери, что ни за что не смогла бы удерживать оккупированные Россией территории — а тем более продвигаться дальше. Кремль месяцами не признавал необходимости мобилизации. В начале вторжения Путин в телевизионном обращении пообещал, что на войну в Украину не отправят ни одного призывника. Однако 21 сентября, через две недели после поражения российской обороны под Харьковом, Путин нарушил обещание и призвал триста тысяч военнообязанных. Это стало первой мобилизацией в России со времён Второй мировой войны. Речь Путина в тот день содержала очередные угрозы применения ядерного оружия. Только на этот раз он почувствовал необходимость добавить:

— Это не блеф.

Через несколько дней Путин объявил о намерении аннексировать четыре области на востоке и юге Украины.

— Хочу, чтобы меня услышали киевская власть и её реальные хозяева на Западе, чтобы это запомнили все, — сказал он в речи в Кремле. — Люди, живущие в Луганске и Донецке, Херсоне и Запорожье, становятся нашими гражданами. Навсегда[310].

На первый взгляд это заявление казалось смешным. Российские войска не имели полного контроля над регионами, которые Путин объявил своими. На оккупированных территориях чиновников, лояльных Кремлю, убивали на каждом шагу[311]. Одному подсыпали в еду отравляющее вещество нервно-паралитического действия, и он потребовал медицинской эвакуации в Россию. Другого застрелили на улицах Херсона. Тело третьего, как сообщили, нашли на полу в его доме в том же городе; рядом лежала девушка погибшего, едва живая, и истекала кровью от ножевого ранения в шею. В целом украинские агенты совершили более десятка нападений на назначенных россиянами чиновников, самым любимым методом был подрыв авто.

На объявление Путина о аннексии этих областей Зеленский ответил выстрелом на дипломатическом фронте. В тот же день подписал официальную заявку на вступление в НАТО. Документ не имел немедленного эффекта; НАТО всё ещё не планировало принимать Украину в ближайшее время. Однако этот жест показал, что Зеленский больше не будет предлагать украинский нейтралитет как уступку россиянам в обмен на мир. И в тот же день подкрепил своё намерение указом президента № 679, который исключал любые дальнейшие переговоры с Путиным[312].

— Он для нашей страны сегодня — это объединённый образ террориста, — прокомментировал Зеленский. — О чём с ним говорить?[313]

Однако какую бы ярость ни испытывал Зеленский к Путину в те минуты, она его не ослепляла. В это время в стратегически важном городе Лиман украинские силы окружили группировку россиян, несколько тысяч солдат. Эта блокада напоминала один из самых кровавых эпизодов войны — Иловайский котёл, когда летом 2014 года расстреляли сотни украинских военных во время попытки отступить из окружения россиян. Восемь лет спустя роли поменялись, и Вооружённые силы Украины получили шанс отомстить россиянам за ту варварскую резню[314]. Зеленский ощущал соблазн.

— Не говорю, что не хочу отомстить. Мы все это ощущаем, ненависть к этим солдатам. Не буду вам лгать.

Мы всех их ненавидим, — рассказывал он мне позже. — Война заставляет принимать самые сложные решения, и россияне сделали нечестный выбор, когда безжалостно косили наших ребят. На этот раз победителями были мы, и мы не стреляли россиянам в спину. Предложили им сдаться, и многие сдались, приличное количество.

Если жители Кремля восприняли это как признак нерешительности Киева, то Зеленский вскоре их исправил. Рано утром 8 октября — на следующий день после семидесятого дня рождения Путина — на Крымский мост, главный путь для поездов и автомобилей с территории России в Крым, въехал грузовик доставки, начинённый взрывчаткой. Взрыв, произошедший в 06:07 утра, вызвал катастрофические разрушения. Два пролёта моста обрушились в воду, а от мощной ударной волны загорелось топливо в цистернах грузового поезда, который в это время пересекал мост. Пожар бушевал весь день, напуганные жители Крыма выстроились в очереди на другой стороне моста, пытаясь бежать. Во время вторжения мост служил важной линией снабжения для российских войск, что делало его приоритетной целью для украинских сил специального назначения. Ценность моста как символа добавляла атаке драматичности. На церемонии его открытия в 2018 году Путин назвал строительство моста «чудом». Он был высшим достижением путинского имперского проекта в Украине. Теперь же на глазах всего мира украинцы его взорвали[315].

Атака на Крымский мост безумно разозлила Путина, и с приходом холодных осенних дней его тактика стала ещё более агрессивной. В день взрыва Путин назначил нового командующего российскими силами в Украине — генерала Сергея Суровикина, военного преступника, который более двадцати лет продвигался по службе под руководством Путина благодаря смеси тупой преданности и безграничной жестокости. Самая тёмная страница в его карьере развернулась в Сирии, где Суровикин в 2017 году командовал российской воздушной кампанией. По его приказу бомбардировщики и истребители систематически атаковали жилые районы, чтобы сломить их сопротивление союзному Кремлю режиму в Дамаске. В знак благодарности Путин в декабре того же года повесил Суровикину на грудь заветную медаль «Герой России», а российские государственные СМИ начали с восторгом называть его «генерал Армагеддон».

Пять лет спустя в Украине он применил российскую тактику, отточенную им в Идлибе и Алеппо. И снова российские самолёты — вопиющее нарушение законов войны — начали запускать ракеты по гражданской инфраструктуре, целиться по электростанциям и подстанциям, по коммунальным предприятиям, обеспечивающим теплом городские дома. Очевидной целью было заставить украинцев подчиниться, заморозив и напугав их, создав новую волну беженцев, которая достигнет границ Европейского Союза в начале зимы. Первой реакцией на Банковой стало напряжённое предчувствие беды — ведь в президентских кабинетах начало мигать свет, охладились батареи, а в туалетах из кранов исчезла вода.

Зеленский не стонал. В конце октября записал видеопослание во дворе перед Офисом, на фоне тёмных окон и фонарей. На прошлой неделе по крупнейшим городам Украины ударило как минимум сорок крылатых ракет и шестнадцать боевых дронов. Атаки, направленные преимущественно на электросети, оставили без электричества более миллиона украинских домов и заставили правительство с наступлением зимы прибегнуть к нормированию коммунальных услуг. Однако президент призвал лишь усиливать сопротивление. На земле рядом с Зеленским лежали остатки иранского боевого дрона «Шахед-136», который Россия использовала во время последней волны ударов. Характерный звук, который издавали эти дроны — словно мопед газует и падает с неба, — вскоре стал символом новой фазы войны: рёва сирены, от которого украинцы просыпались в темноте и гадали, не попадёт ли снаряд прямо в их дом. Стоя рядом с таким аппаратом, Зеленский отметил, что эта форма зла — не что-то принципиально новое. С начала вторжения Россия нанесла четыре с половиной тысячи ракетных ударов и восемь тысяч авиационных налётов.

— Нас не сломают обстрелы[316], — сказал он. — Страшнее вражеских ракет в нашем небе — услышать вражеский гимн на нашей земле. Нас не испугает темнота. Самые тёмные времена для нас — не без света, а без воли.

В начале сентября между офисом Зеленского и россиянами остался лишь один активный и продуктивный канал переговоров — он касался военнопленных. На тот момент в Украину вернули почти тысячу пленников, и тихо, без огласки, продолжали прилагать усилия, чтобы вернуть остальных; эти переговоры не прекращались даже в самые ужасные дни войны, когда становилось известно о зверских убийствах, когда бомбили мирное население.

— Президент поставил цель вернуть всех как можно скорее, — говорил Андрей Ермак, который контролировал переговоры.

Даже если это означало обмен на россиян, подозреваемых в военных преступлениях, Зеленский настаивал продолжать договариваться. Задача была адской, так как противоположные стороны спорили относительно списков имён и относительной ценности каждого пленного. Окончательное согласование с российской стороны иногда доходило до Путина, и тот порой решал сорвать обмен, который готовился месяцами.

— Обмены всегда были под угрозой, — рассказывал мне Ермак. — Всегда висели на волоске.

Самый грандиозный случай совпал с контрнаступлением и поэтому чуть не сорвался. Даже прорывая оборону врага и оставляя на дорогах и полях вокруг Харькова множество трупов российских военнослужащих, украинцы продолжали искать способ освободить самых ценных пленников России. В списке были сотни последних защитников Мариуполя, которые сдались в середине мая. Всё это время россияне угрожали устроить над пленными на «Азовстали» офицерами показательный суд, и Зеленский боялся, что всё закончится их публичной казнью. Вместо этого пленников всё лето держали в переполненных лагерях, систематически били, морили голодом и пытали. Взрыв в конце июля в российском лагере в оккупированной Еленовке убил пятьдесят три военнопленных, ранил как минимум семьдесят пять — и добавил отчаянного чувства срочности украинским усилиям по возвращению остальных домой.

Самой ценной козырной картой Зеленского оказался его бывший соперник Виктор Медведчук, которого украинцы, поймав, уже около пяти месяцев держали в тайном месте. Он не имел очевидной стратегической ценности для россиян. Все их реальные надежды посадить Медведчука вместо Зеленского развеялись в марте вместе с идеей захвата Киева. Политическую партию Медведчука запретили, его телеканалы закрыли. Однако Путин всё ещё относился к Медведчуку как к своему другу, и за его свободу россияне были готовы отдать почти кого угодно. В начале сентября они даже согласились освободить командиров полка «Азов», захват которых на металлургическом заводе в Мариуполе стал одной из немногих показательных побед Москвы в этой войне — и крайне ценным достижением для пропаганды. Государственное телевидение России изображало полк «Азов» бандой сатанистов и неонацистов. Говоря о «денацификации» Украины, Путин имел в виду прежде всего уничтожение полка «Азов». Но был готов отпустить их домой в обмен на Медведчука.

На рассвете 21 сентября Ермак получил сообщение от ГУР — украинской военной разведки — о том, что обмен начался. Медведчука переправили через границу в Польшу, где он в аэропорту ждал освобождения. Пятеро самых ценных заложников России, включая командира полка «Азов» Дениса Прокопенко, вскоре приземлились в столице Турции Анкаре. Всё утро Ермак проверял телефон в ожидании новостей. Знал, что украинское наступление вокруг Харькова разозлило Путина, так же как и окружение российских войск под Лиманом. Речь Путина с объявлением мобилизации трёхсот тысяч российских призывников вышла в эфир именно тогда, когда происходил процесс обмена пленными, и Ермак опасался, что Кремль в любой момент всё отменит. Проходили часы; представители Украины — глава ГУР Кирилл Буданов и министр внутренних дел Денис Монастырский — требовали увидеть пленников на борту самолёта, доставившего их в Анкару. На фото, которое прислали на Банковую, пленники выглядели жалко: формы на исхудавших телах висели, рты заклеены скотчем. Но они были живы, и Ермак вскоре сообщил новость в соцсетях: «Наши герои свободны». В целом россияне освободили 215 пленников, в том числе 108 бойцов полка «Азов», в обмен на 55 пленных, которых удерживала Украина, среди них — Медведчук.

Новость вызвала новую волну возмущения среди российских политических экспертов и военных блогеров. В последующие дни в России вспыхнули протесты против мобилизации, а российские комментаторы кипели от злости из-за освобождения командиров «Азова». Это поражение, случившееся так скоро после потери Харьковщины и окружения российских сил в Лимане, казалось московским милитаристам невыносимым. Бывший офицер ФСБ Игорь Гиркин, который в 2014 году возглавлял передовой отряд российских захватнических сил на Донбассе, назвал обмен пленными «абсолютной глупостью» и вредительством[317]. «Знаете, какой вид это имеет? — написал Гиркин. — Вот какой: вышли к народу, призвали „стоять за русскую землю“, а затем тем, кто откликнулся, насрали прямо на голову».

В Украине люди праздновали обмен пленными как триумф, который будет поднимать моральный дух в самые тёмные дни зимы. В России это выставило Путина слабым, нечестным относительно своих мотивов и равнодушным к жертвам российских военных, тогда как Зеленский продемонстрировал преданность своим войскам и способность переиграть россиян за столом переговоров. Казалось, в войне произошёл новый поворот. На фасаде Киевского городского совета много месяцев висел баннер «Free Mariupol Defenders». Тысячи защитников всё ещё находились в российском плену. Тем не менее Зеленский выполнил обещание спасти жизни их командиров, а вскоре сотни других пленников вернутся домой в результате обменов под контролем Ермака. Даже критики президента аплодировали этому успеху, а когда пыль над полем боя на Харьковщине осела, решение Зеленского о контрнаступлении стало казаться верным. Победу Украины в битве за Киев многие наблюдатели по-прежнему считали военным чудом. Однако битва за Харьков показала, что Украина, оснащённая оружием и разведданными с Запада, может противостоять вооружённым силам России и потенциально победить их.

Однако среди высших военных аплодировали не все. Старшие офицеры продолжали жаловаться, что Зеленский с командой отвлекли ресурсы с южного фронта, задержав крайне важный наступление в направлении Крыма. Кто-то считал, что участие генерала Сырского в руководстве Харьковским наступлением — проявление карьеризма и нарушение субординации. Казалось, что офис президента готовит Сырского к полному командованию Вооружёнными силами: организует для него интервью, предоставляет много эфирного времени в телемарафоне. Между тем генерала Залужного держали подальше от зрительских глаз, запрещали ему ездить на передовую или свободно общаться с войсками на публике. Под давлением оказался и его помощник, полковник Носков. Офис президента подталкивал Залужного уволить Носкова, а Служба безопасности Украины (СБУ) устроила ему допрос и проверила на полиграфе. Агенты СБУ расспрашивали полковника о его связях с политическими оппонентами Зеленского и российскими спецслужбами. Обвинений предъявлено не было, но такое пристальное внимание со стороны спецслужб заставило Носкова держаться в тени. Он больше не появлялся рядом с Залужным во время его встреч или видеозвонков с президентом.

— Я отошёл в сторону, за пределы кадра, — сказал мне полковник.

В ответ на вопрос о взаимоотношениях с Залужным президент продолжал отрицать любые намерения уволить главнокомандующего. Однако для военных и близкого окружения Зеленского конфликт между ним и генералом был секретом Полишинеля. Давний друг президента Юрий Тыра услышал об этом от военных, когда снабжал их припасами и организовывал концерты на передовой. Я приехал к нему домой поздним вечером в ноябре, Тыра тогда готовил показ очередного комедийного шоу на Донбассе. Из-за последних ракетных ударов россиян в районе под Киевом, где жил Тыра, не было ни электричества, ни мобильной связи, а грохот дизель-генератора возле дома заглушал все звуки, поэтому мне пришлось минут двадцать стучать в ворота. Наконец Тыра появился на подъездной дорожке и пригласил меня в захламлённый гараж. Здесь горой возвышались ящики с гуманитарной помощью и снаряжением, коробки с инструментами, пепельницы, переполненные окурками. В гараже в ожидании ремонта стояла разбитая скорая помощь, стены были покрыты благодарностями от многочисленных воинских частей. Самые старые были ещё с времён комедийных выступлений, которые в 2014 году Тыра помогал организовывать Зеленскому в зоне боевых действий — и которые помогли убедить его баллотироваться в президенты. Казалось, это было в прошлой жизни, сказал Тыра. Тогда военнослужащие бежали обниматься с Зеленским, пытались нести его на плечах. Теперь же солдаты уважали решение Зеленского остаться и управлять страной, ведущей войну. Однако слухи о его конфликте с генералом Залужным заставили многих офицеров усомниться в намерениях президента, и из-за этого Тыра оказался в сложном положении.

— Народ там постоянно меня спрашивает: ты с президентом или с Залужным? — рассказал он. — То есть либо, либо.

В этом соревновании за популярность Зеленский преимущества не имел — по крайней мере среди мужчин и женщин, сражавшихся на фронте. Там, по словам Тиры, генерала любили и уважали настолько, что ни одному политику и не снилось. Для имиджмейкеров на Банковой «самое страшное то, что молодёжь — за Залужного. Лучшие и самые талантливые — за него». Офис президента почти никак не мог этому помочь. Решение уволить генерала или как-то ещё подрезать ему крылья было бы неразумным, сказал Тыра, так как армия восстала бы на защиту командира.

— Худшее может начаться, когда война будет позади, — предупредил Тыра. — Запомни моё слово. Поднимется огромный срач: а можно ли было предотвратить войну, а не слишком ли много людей мы потеряли.

Пока в Украине продолжаются бои, эти споры не всплывут на поверхность. Однако, в конце концов, люди начнут требовать ответы.

— Вспыхнет свет, — сказал Тыра. — И собаки залают.

Глава 22: Освобождение

В начале ноября советник Белого дома по национальной безопасности Джейк Салливан прибыл на центральный железнодорожный вокзал Киева и в сопровождении бронированного кортежа направился на Банковую, на встречу с президентом Зеленским. Салливан приехал не с пустыми руками. Партия дронов, ракеты класса «земля–воздух», отремонтированные советские танки — всё это было частью пакета помощи стоимостью 400 миллионов долларов, о котором объявили во время визита Салливана[318]. Общая стоимость американской помощи с начала вторжения превысила 25 миллиардов. Однако администрация Байдена в Вашингтоне не была уверена, как долго сможет поддерживать поставки на таком уровне. На следующей неделе в США проходили промежуточные выборы, и республиканцы имели все шансы вернуть себе контроль над Конгрессом. Лидер республиканцев в Палате представителей Кевин Маккарти предупредил Украину — она не получит «открытого чека», по которому будет вести войну вечно. Политические лидеры не только в США, но и в значительной части Европы начали задумываться о том, когда же боевые действия прекратятся, как убедить Зеленского пойти на переговоры с Путиным, и не мешает ли уверенность Зеленского в способности Украины победить увидеть то, что возможности Запада предоставлять помощь не безграничны.

Указ № 679, который Зеленский издал месяц назад, обеспокоил некоторых западных союзников. В ответ на провозглашённую Кремлём аннексию четырёх областей Украины Зеленский наложил официальный запрет на любые переговоры с Владимиром Путиным.

— Он не знает, что такое достоинство и честность, — сказал Зеленский. — Поэтому мы готовы к диалогу с Россией, но уже с другим президентом России[319]. Это заявление, усиленное решением Совета нацбезопасности, перекрыло дипломатические пути, на которые до сих пор надеялось немало союзников Украины. В середине осени они начали убеждать Зеленского, чтобы он в своей риторике оставлял больше пространства для возможности закончить войну переговорами. В день визита Салливана министры иностранных дел семи крупнейших демократий мира выступили с совместным заявлением, в котором напомнили Зеленскому о необходимости сохранять «готовность к справедливому миру»[320].

Ту же фразу — «справедливый мир» — использовал и Салливан на встрече с президентом и его помощниками в Киеве, а также призвал их обдумать, чего именно такой мир потребует.

Однако Зеленский не имел особого желания говорить на эту тему. Первые месяцы вторжения, даже после Бучанской резни, он ещё верил, что Путина можно урезонить, что преступления российских военных от него, вероятно, скрывают. Эти иллюзии исчезли. После боевых успехов под Харьковом президент хотел продолжать вытеснять россиян с помощью военной силы. Он понимал, что его видение «справедливого мира» нынешние правители России не примут. Чтобы остановить войну, они должны были бы вывести войска со всех оккупированных территорий Украины, включая Крым. Должны были способствовать наказанию виновных в военных преступлениях против Украины. Путин и его военачальники никогда на это не пойдут, поэтому Зеленский не видел оснований для ведения мирных переговоров. К тому же он знал, что россиянам нельзя доверять — они не выполняют обещаний, данных за столом переговоров. Даже когда заявляют о заинтересованности в прекращении огня, их ракеты падают на мирные города, а военкоматы продолжают набирать новобранцев.

— Они продолжают собирать людей на погибель[321], — сказал Зеленский в вечернем обращении после встречи с Салливаном.

В знак очевидной уступки гостю президент использовал в речи фразу «справедливый мир». Однако закончил напоминанием о том, каким именно он видит этот мир:

— Мы помним о каждом уголке нашей страны. Мы освободим все наши города и сёла, что бы там ни планировали оккупанты для продолжения своего пребывания на украинской земле. Украина будет свободной. И вся наша граница будет восстановлена.

Через несколько дней Вооружённые силы Украины сделали важный шаг в этом направлении. Летом и в начале осени контрнаступление на южном фронте фрагментарно продвигалось согласно плану, который генерал Залужный разработал в консультациях с западными союзниками. Огромной ценой солдатских жизней украинцы возвращали себе контроль над небольшими городами и сёлами на северной окраине Херсонщины. Всё это время украинцы использовали современные артиллерийские системы и били из них через реку Днепр по российским линиям снабжения. Зеленский приветствовал эти удары с какой-то озорной радостью.

— Наши враги погибнут, — с улыбкой сказал он после одного успешного удара в начале ноября, — как роса на солнце или как российские переправы под ударами «Хаймарсов»[322].

На тот момент позиции россиян вокруг Херсона начали казаться непригодными для обороны даже их командованию в Москве. Вскоре они решили отступить. В видео, показанном на государственном телеканале России, Сергей Суровикин, более известный как генерал Армагеддон, неподвижно стоя возле карты боевых действий и держа в руке указку, сделал заявление. Он пояснил, что российские войска в Херсоне рискуют быть «полностью изолированными» и нуждаются в выводе.

— Понимаю, это очень непростое решение. В то же время мы сохраним самое важное — жизнь наших военнослужащих[323].

В такой «подарок» было трудно поверить. Зеленский с советниками заподозрили ловушку — вероятно, призванную отвлечь украинские войска с южного фронта или заманить их в западню. Херсон был единственным областным центром, который россияне смогли захватить с начала вторжения. С тех пор как Путин объявил, что Херсон станет частью России навсегда, прошло едва месяц. Путин угрожал «защищать» эту часть Украины как собственную, используя для этого все военные средства, включая ядерное оружие. Теперь Зеленский на глазах всего мира бросил россиянам вызов — а это и есть ответ Путина? Он свернёт войска и тихо даст им отступить? Никто на Банковой не верил.

— Враг не делает нам подарков[324], — предостерег Зеленский того вечера, призвав людей сдерживать эмоции.

Однако два дня спустя, когда Вооружённые силы Украины вошли в Херсон и подняли в центре города национальный флаг, вся страна бросилась праздновать. Если отступление россиян из Киева наполнило украинцев облегчением и укрепило их дух, а освобождение Харькова подарило реалистичную надежду, то это было что-то новое — очевидное доказательство того, что Украина может поставить россиян на колени. Центр Киева в тот вечер бурлил от радости: гудели клаксоны, люди на улицах размахивали национальными флагами. Первые месяцы войны в столице действовало неписаное правило — запрет массовых гуляний. Веселиться, когда другие города горят, было неприлично. Однако освобождение Херсона сломало это табу. Один из советников Зеленского пригласил меня вечером в ночной клуб неподалёку от Банковой. Внизу, в расположенном в подвале баре, мы увидели пару драг-квин, которые развлекали посетителей пением под караоке. Сначала медленно, но с каждой чаркой всё смелее, люди скидывали с плеч бремя войны, начинали танцевать и петь. Они радовались тому, что им повезло выжить — и больше не боялись это сглазить.

Некоторым, безусловно, было труднее избавиться от угнетённого настроения, чем другим, и в разговорах курящих на улице ощущался страх перед зимой. По слухам, Иран снова поставил России мощные дроны и баллистические ракеты. Из-за атак на электросети и системы центрального отопления люди боялись замерзнуть. Жители многоэтажек уже начали оставлять в лифтах запасы еды и воды — для тех, кто застрянет во время отключения электричества. Тем не менее стратегия россиян провалилась. Ни одного потока беженцев, спешащих покинуть страну с приближением зимы, не наблюдалось. Напротив, люди продолжали возвращаться из-за границы, желая присоединиться к атмосфере триумфа. В подвале бара это ощущалось едва ли не осязаемо.

— Украина — это я! — пели люди в толпе в зале караоке. — Мы — Украина!

Приглашение от офиса поступило на следующий день. «Подготовьтесь к поездке, — написал помощник президента в текстовом сообщении, — и возьмите зубную щетку». Он не раскрыл ни место назначения, ни способ передвижения, но догадаться было несложно. Всё поведение Зеленского с начала вторжения наводило на очевидные выводы: он захочет оказаться в Херсоне как можно скорее[325]. До самого нашего отъезда следующим вечером охранники уговаривали президента подождать. Россияне разрушили инфраструктуру города, оставив его без воды, электричества и тепла. Окрестности были усеяны минами. Правительственные здания — начинены растяжками. На трассе в Херсон взрывом обрушился мост, сделав его непроезжим.

Подозревали, что в Херсонской области всё ещё находились российские агенты и диверсанты, которые могли попытаться напасть на президентскую колонну, убить Зеленского или взять его в заложники. На центральной площади, где толпы людей праздновали освобождение, обеспечить безопасность президента было невозможно. Площадь находилась в пределах досягаемости российской артиллерии, а сверхзвуковая ракета с Чёрного моря долетела бы до Херсона за считанные минуты.

— Моя охрана была стопроцентно против, — говорил мне президент об этой поездке. — Это большой риск, и с моей стороны немного необдуманно.

Зачем же тогда ехать? Целью россиян в начале вторжения было убить или захватить Зеленского и обезглавить его правительство. Зачем давать им возможность нанести удар именно тогда, когда они сходят с ума от злости и унижения? Очевидный ответ — информационная война. Въехав в город, который Путин до сих пор называет своим, лидер Украины создаст пробоину в нарративах о завоеваниях и имперской славе, которыми российская пропаганда оправдывала войну. Визит Зеленского усилит позор россиян из-за отступления и укрепит волю украинцев к дальнейшей борьбе зимой. Кроме того, подорвёт доверие к ядерным угрозам Путина, ослабив последние претензии России на роль мировой сверхдержавы.

Однако Зеленский назвал мне не эти причины для поездки.

— Люди, — сказал он. — Люди девять месяцев прожили под оккупацией, без света, без ничего. Да, у них было два дня эйфории из-за возвращения в Украину. Но эти два дня прошли.

Вскоре перед ними встанет долгий путь к восстановлению, и большинство захочет вернуться к нормальной жизни гораздо быстрее, чем государство сможет это обеспечить.

— Они впадут в депрессию, и это будет очень тяжело. Я считаю своим долгом поехать туда и показать людям, что Украина вернулась, что она их поддерживает. Возможно, это придаст им сил, чтобы продержаться ещё несколько дней. Хотя я не уверен. Не питаю таких иллюзий.

Нам назначили встречу в воскресенье вечером в привычном месте — перед пожарной частью в центре. Когда мы с фотографом прибыли, в районе не было электричества. В окнах квартир мерцали свечи, а люди, выгуливавшие собак, подсвечивали тротуары телефонами. Даже Бессарабский рынок стоял в темноте, хотя внутри под светом электрических фонарей ещё продавали свежие фрукты, твёрдый сыр, соленья и сало. Проходя мимо этих лавок, мы, навьюченные бронежилетами и шлемами, купили в дорогу еды. «Возьмите что-нибудь перекусить, — предупредил помощник Зеленского в текстовом сообщении. — Такие поездки обычно очень неорганизованные».

О чёрном микроавтобусе этого нельзя было сказать — он приехал пунктуально, как договаривались, в 19:30, и провёз нас через военные блокпосты. Охранники были знакомыми, здания президентской резиденции — тоже, хотя отсутствие света придавало им призрачный вид. Из укреплённых огневых точек, спрятанных среди деревьев, выглядывали солдаты, в окнах кабинета Зеленского на четвёртом этаже мерцали огоньки фонариков.

— Документы есть? — спросил меня охранник. — Хорошо, тогда будем знать, что писать на твоей могиле, если отстанешь от колонны.

Товарищи-шутники расхохотались.

Когда наша автоколонна выехала из резиденции, улицы уже опустели, и мы без препятствий промчались через центр Киева. До комендантского часа оставалось время, но только смельчаки осмеливались ездить по центру во время отключений электричества, так как большинство светофоров не работало. У вокзала мы свернули на какие-то разбитые боковые дороги и ползли ими; позже фары выхватили из темноты группу солдат. Позади них, среди насыпей строительных материалов, на краю промышленной зоны, стоял поезд. Единственный свет падал из открытых дверей спального вагона, где ожидала улыбающаяся проводница в форме Укрзализницы. Помощники и сотрудники Зеленского ранее не видели журналистов в президентском поезде, и новшество их развеселило. Попросили лишь не фотографировать и не публиковать детали, позволяющие идентифицировать личный вагон президента.

— Это наш единственный вид транспорта, — объяснил один из помощников. — Если россияне его найдут, попадут прямо в яблочко.

Ночная поездка через всю Украину с севера на юг заняла девять часов. Рано утром подъехали к Николаеву; за окнами стоял туман, серая дымка окутывала деревья. С противоположной стороны поезда восходило солнце, разрисовывало небо розовыми полосами над влажной чернозёмной почвой, аккуратными квадратами полей, случайно изрезанными взрывами снарядов. Первая картина войны возникла на сельском полустанке, где на рельсах работали солдаты, грузили на платформы танки. Танки выглядели старинными, словно реликвии Второй мировой войны, а солдаты напоминали серьёзных мальчиков, карабкающихся по башням.

Скоро поезд остановился на запылённой территории, где были низкие гаражи и одноэтажные частные домики. Там ждало несколько десятков десантников, мы спрыгнули на землю и побежали мимо них к колонне микроавтобусов.

— Доброе утро, — поздоровался я с солдатом.

— Проходите быстрее, — услышал в ответ.

До освобождённого города, недоступного для железнодорожного транспорта, наша автоколонна ехала ещё час, хотя водители гнали со всех сил, вытесняя остальные машины на обочину. В одном городе впереди вырос грузовик-буксир, который с помощью крана убирал с трассы боевую машину; её обугленный и ржавый остов висел в воздухе. Наш водитель остановился, чтобы дать возможность грузчикам закончить работу, но по рации прозвучал нетерпеливый голос, торопящий на русском:

— Восстановите движение. Времени нет.

Подорванный мост на окрестностях Херсонщины заставил нас съехать с шоссе вниз, в пересохшее русло. Там сапёры проверяли землю металлоискателями, искали мины и неразорвавшиеся снаряды.

— Посмотрите, — сказал голос из рации водителя. — Разнесли карету скорой помощи.

Действительно, среди обломков моста лежал корпус кареты скорой, изуродованный и почерневший до неузнаваемости. В течение нескольких километров все дорожные знаки и здания были пробиты пулями, снарядами и шрапнелью — и вскоре стало ясно почему. Мы проезжали печально известную зону ожесточённых боёв под Чернобаевкой, возле аэропорта Херсона. Именно здесь остановили продвижение врага на юге. В полях вдоль дороги торчали десятки разбитых машин россиян — словно старые игрушки, выброшенные на пустырь. С тех страшных боёв прошли месяцы, но над разбросанными обломками всё ещё кружили вороны, ища мясо на костях.

Жителей Херсона о визите президента никто не предупреждал. Новость о его прибытии оставалась государственной тайной даже для военных офицеров региона. Однако по мерам безопасности, принятым утром у центральной площади, стало очевидно — готовится что-то исключительное. В последние два дня на площади собирались толпы людей, праздновавших освобождение Херсона: они рисовали на зданиях знак победы, фотографировались с украинскими военными, ошеломлённо бродившими по городу. Теперь полиция оградила площадь, позволив остаться на западном краю, возле кинотеатра, лишь нескольким десяткам людей. С противоположной стороны, перед областной радой, стояли свободными рядами солдаты с автоматами через плечо. Неподалёку ждали несколько высокопоставленных чиновников из Киева, они обнимались, делали селфи на фоне надписей на зданиях: «Слава Вооружённым силам Украины! Слава героям!». Помощница Зеленского Дария Заривна выросла в Херсоне и теперь едва сдерживала слёзы, глядя на украинские флаги, развевавшиеся над площадью.

— Я боялась, что больше никогда не увижу это место, — сказала она мне. — А вот мы здесь.

Через считанные минуты раздался первый взрыв, все замерли, выискивая снаряд в небе. Бахнуло снова. На этот раз ближе, звуковая волна ударила по зданиям. Кто-то предположил, что стреляет украинская артиллерия — скорее это было оптимистичное допущение. Россияне отступили на левый берег Днепра, который теперь обозначал линию фронта — примерно в полутора километрах отсюда. Взрывы не прекращались, но Зеленского это, похоже, не волновало, он спокойно ждал рядом со своим Land Cruiser. От шлема и бронежилета президент, как всегда, отказался. Солдаты на краю площади установили интернет-терминал Starlink, подключили спутниковую тарелку к дизель-генератору. Президент, заметив это, достал телефон и попросил пароль от Wi-Fi. Большинство людей вокруг Зеленского были вооружены автоматами, его же «оружием» оставался айфон последней модели, с помощью которого он вёл самую масштабную наземную информационную войну.

Скоро прибыли автобусы с прессой, десятки репортёров ринулись на площадь и выстроили камеры в ряд. Зеленский провёл церемонию быстро — не хотел раздражать охрану, оставаясь в пределах обстрела российской артиллерии дольше необходимого. Позже охрана сообщила президенту, что высоко над его головой — слишком высоко, чтобы кто-либо из нас смог заметить — всё время кружил разведывательный дрон противника, передавая изображение российским войскам на том берегу Днепра. Мы наблюдали, как Зеленский поднимает украинский флаг и поёт национальный гимн, прижав руку к сердцу, а затем шагает к телевизионным камерам, чтобы ответить на несколько вопросов репортёров. Первый вопрос оказался очень точным — это начало конца войны? — и Зеленский медленно повторил его перед камерами, чтобы выиграть время и обдумать ответ.

Победа в Херсоне, как и предыдущие успехи на поле боя, заставила многих союзников Зеленского задуматься, не настало ли время Украине возобновить мирный процесс, на этот раз с более-менее сильной позиции. Россияне, похоже, не против сесть за стол переговоров. Хотя их военные самолёты продолжали бомбить цели по всей Украине и разрушать гражданскую инфраструктуру, риторика России изменилась. Путин перестал называть представителей власти в Киеве «наркоманами» и «неонацистами», а в конце октября впервые упомянул их как своих «украинских партнёров»[326] — фраза, которую он не использовал даже задолго до вторжения. В тот же день один из ведущих командиров Путина сделал заметное заявление с комплиментом в адрес украинского лидера: «Зеленский, хоть и президент страны, враждебной сейчас к Российской Федерации, но всё же он твёрдый, уверенный в себе, прагматичный, симпатичный парень»[327], — сказал владелец частной военной компании «Вагнер» Евгений Пригожин.

Очевидное изменение тона не соответствовало непрерывным варварским действиям россиян. Наёмники Пригожина начали казнить дезертиров из своих рядов ударом кувалды по голове. В освобождённой Харьковщине следователи, расследовавшие военные преступления, находили доказательства массовых зверств россиян: массовые захоронения, фильтрационные лагеря, камеры пыток. Несмотря на утверждения пропаганды на российских телеканалах, решение оставить Херсон было не жестом доброй воли российских войск, а актом самосохранения. Тем не менее на Западе многие предпочитали видеть в этом возможность для установления мира. Даже генерал Марк Милли, один из самых влиятельных сторонников Украины в Вашингтоне, начал поощрять Зеленского и команду вернуться к процессу переговоров.

— Когда появляется возможность договориться, когда можно достичь мира, хватайтесь за неё! Ловите момент[328], — сказал Милли в речи в Нью-Йорке 9 ноября, в день объявления россиянами об отступлении из Херсона.

В подтверждение своей точки зрения Милли привёл пример Первой мировой войны, когда линия фронта годами двигалась туда-сюда, а в окопах Европы погибали миллионы. По оценкам Милли, число солдат, убитых в Украине с февраля, уже превысило сто тысяч с каждой стороны. Европейские лидеры соглашались с этими цифрами, хотя Украина по-прежнему скрывала от народа истинное количество погибших. Официальные данные о погибших озвучил в августе генерал Залужный: заявил, что Украина потеряла девять тысяч бойцов[329] — существенно заниженная цифра. В ответ на замечание Милли о возможности мира Залужный опубликовал на своей странице в Facebook необычно резкий пост: «Наша цель — освободить всю украинскую землю от российской оккупации. Мы не остановимся на этом пути ни при каких условиях. Украинские военные не примут никаких переговоров, соглашений или компромиссных решений. Условие для переговоров одно — Россия должна покинуть все захваченные территории»[330].

Зеленский чувствовал то же. Зачем останавливаться, когда разогнался и имеешь импульс двигаться дальше? От центральной площади Херсона до Крыма — около ста километров. Украинские войска дойдут туда за несколько дней — если Зеленский убедит Запад предоставить достаточно оружия для прорыва российской обороны.

— Это начало конца войны? — обратился президент к репортёрам на площади. — Вы видите нашу сильную армию. Мы шаг за шагом идём к освобождению нашей страны, ко всем временно оккупированным территориям.

Из возбуждённой толпы журналистов прозвучал вопрос:

— Что дальше?

— Не Москва, — с улыбкой ответил Зеленский. — Нас не интересуют территории другой страны. Нас интересует только деоккупация нашей страны, нашей территории.

Кроме того, сказал он, нет смысла вести переговоры с врагом, который говорит о мире, бомбя гражданских:

— Мы не верим России. Они обманывают весь мир. Поэтому мы идём дальше.

Слева от президента кто-то воскликнул:

— Слава Украине!

Хором ответили, в основном женщины:

— Героям слава!

Зеленский оглянулся и, несмотря на недовольство охраны, пошёл приветствовать толпу из нескольких сотен местных жителей, ринувшихся ему навстречу. Сзади подбежали репортёры, и президент оказался в давке, которую охрана не могла контролировать. Один из охранников с ужасом в глазах изучал лица в толпе, выискивая угрозу. Зеленский улыбнулся и помахал рукой:

— Как вы? — спросил он своих сторонников. — Всё хорошо?

Из центральной площади Херсона автоколонна доставила нас в подземный командный пункт, где Зеленский должен был встретиться с командирами южного фронта. Объект был скрыт под старым машиностроительным заводом, заваленным обломками и битым стеклом. Зеленский спустился к тяжёлым металлическим дверям — через такие же он ежедневно попадал в своё подземное убежище в Киеве. На этом сходство заканчивалось: здесь ничто не напоминало его хорошо оснащённое укрытие. Тёмный коридор, начинавшийся внизу лестницы, вывел нас через прачечную в помещение, плотно заставленное военными койками. Никто не строился и не отдавал честь приезжему главнокомандующему, никто не думал целое утро чистить общий туалет, где стены за унитазами были покрыты паутиной с мухами. Офицеры в основном оставались в своих комнатах, внимательно смотрели в мониторы и щёлкали по клавиатуре. Один солдат спал; через некоторое время он сел на кровать, натянул форму поверх тёплых кальсонов и пошёл работать. Зеленский прошёл мимо него, вошёл в столовую, где в пластиковых мисках и бумажных стаканчиках подавали обед: рис с рагу, колбасный суп и вчерашний хлеб. Как позже сказал мне Зеленский, если бы у него был выбор, он всегда предпочёл бы, чтобы солдаты видели в нём равного, а не правителя, поэтому он не считал отсутствие торжественности признаком неуважения. Это поощряло бойцов откровенно говорить о пережитых ужасах и о трудностях, которые ждут Херсон впереди.

Город освободили, но он оставался мишенью для россиян. Здесь осталось много их агентов, у которых было множество союзников среди местных жителей. Украинской службе безопасности теперь нужно выследить и допросить тех, кто работал на оккупантов. Многие полицейские, чиновники и работники коммунальных служб остались на своих местах и поддерживали жизнь города под контролем россиян. Некоторые учителя и руководители школ продолжали во время оккупации обучать детей. В первые месяцы вторжения Зеленский подписал закон, предусматривающий строгое наказание за пособничество оккупантам; в худших случаях за государственную измену преступникам грозило пожизненное заключение — и президент не собирался проявлять милосердие к тем, кого считал предателями.

— Они живут среди нас, — говорил мне он. — В квартирах, в подвалах, среди гражданских, и мы должны их выявить, ведь это огромный риск.

Пока генералы сосредоточились на задаче оттеснить россиян, Зеленский размышлял о другом аспекте войны. Он месяцами обещал освободить каждый квадратный километр Украины, включая весь Донбасс и Крым. Однако как политик он понимал, что военная победа в этих регионах станет началом куда более жесткой битвы. Отвоёванными землями нужно будет управлять, а для этого нужно заслужить доверие людей, которые там живут. В Херсоне это, возможно, будет не слишком сложно. Оккупация длилась около девяти месяцев, за это время россияне не успели сломать народное сопротивление. Местные жители продолжали бросать вызов оккупантам: прибегали к гражданскому неповиновению, открытым протестам, а в некоторых случаях — к насилию и убийствам. Когда в Херсон вернулись украинские войска, люди радостно их встречали, некоторые плакали от счастья и бросались обнимать солдат. Однако Зеленский не ожидал такого тёплого приёма во всех регионах, которые обещал освободить, особенно на оккупированном востоке Украины.

— Мне придётся с ними говорить, — отмечал он. — Это если предположить, что люди там готовы слушать.

В начале каденции президент пытался дотянуться за линию фронта и обратиться к ним: предлагал пенсии и государственные услуги, открывал дороги, чтобы люди могли покинуть оккупированные части Донбасса и посетить остальную Украину. Теперь, как он боялся, слишком поздно. Детей в этих регионах учили видеть в Киеве врага, а мужчин забирали в армию воевать вместе с россиянами. Самым молодым солдатам из оккупированного Донбасса, когда в 2014 году началась российская оккупация, было лишь десять лет — и с тех пор они постоянно видели, как украинские войска запускают по ним снаряды, убивают их друзей, разрушают их города.

— Они тоже погибают, — говорил Зеленский. — Когда их тела возвращают домой, говорят: «Смотрите, что сделали украинцы!».

Чтобы жители оккупированных регионов приняли Украину как родину, потребуются усилия, которые Зеленскому было трудно себе представить.

— Нужно будет менять этих людей, показать, что мы идём им навстречу, — говорил он. — Придётся покинуть собственную зону комфорта, из которой мы кричим: «Донбасс, слышишь нас?». Они могут нас не слышать. И просто спрашивать недостаточно. Нужно действовать, двигаться к ним ближе.

Если кто-то из них, в конечном счёте, откажется принять возвращение украинской власти или не поверит в добрые намерения руководства в Киеве, то, по мнению Зеленского, обвинять или наказывать этих людей было бы неправильно.

— Я бы не считал это предательством. Это пассивность. Украине нужно максимально активно прорываться к ним через информационные каналы.

Он хотел перекрыть поток российской пропаганды в эти регионы и направить туда собственную.

— Хотя опыт показывает, что пока мы там не присутствуем, прорваться не удаётся. Не можем до них дотянуться.

После последних успехов Украины на юге ожидалось, что до наступления зимы линия фронта почти не сдвинется, но президент не хотел, чтобы она застыла на месте. Поэтому сейчас в подземной столовой он доел всё, что было на тарелке, и пошёл в другую часть бункера, где несколько офицеров в комнате для совещаний подготовили брифинг о положении на фронте. Все должны были оставить телефоны снаружи, перед дверью. Внутри на стене висела актуальная карта поля боя, на ней — расположение противника за двумя опасными препятствиями, которые он планировал использовать как щит. Для продвижения с запада украинцам придётся переправляться через Днепр под шквалом артиллерийского и пулемётного огня. Продвигаясь с севера, они столкнутся с крупнейшей атомной электростанцией Украины, которую россияне оккупировали в начале марта. Реакторы теперь стояли на линии фронта, и Зеленский понимал, что наступление в том районе грозит ядерной катастрофой. Нужно было учитывать, что сделают россияне с этими реакторами при отступлении. Заминируют ли для взрыва? Как далеко распространится радиационное загрязнение в случае аварии на АЭС?

Такие вопросы больше не были для Зеленского новостью. Они мучили его месяцами, и он научился структурировать мысли вокруг дилемм, которые при нормальных условиях просто свели бы его с ума. Первый вопрос Зеленского всегда касался человеческих жизней: сколько мы потеряем, если выберем этот путь? С решением наступать на Херсон было так же.

— Мы могли бы идти на Херсон раньше, большими силами, — объяснял Зеленский. — Но понимали, сколько людей тогда погибнет. Вот почему выбрали другую тактику, и, слава Богу, она сработала. Не думаю, что это был какой-то гениальный ход с нашей стороны. Это была победа здравого смысла, победа мудрости над скоростью и амбициями.

Мы вернулись к президентскому поезду, когда солнце уже садилось. Локомотив с заведённым двигателем стоял вдалеке от ближайшей станции, вагоны были тёплыми и готовы к отправлению. Обратный путь в Киев займёт ещё как минимум девять часов. День прошёл в встречах, брифингах, церемониях, так что теперь президент мог отдохнуть и проветрить голову. Однако он предпочитал не оставлять в своём графике время для бездействия. Как только поезд тронулся, за мной пришёл помощник Зеленского и провёл к нему в частный вагон — через несколько вагонов с охранниками и сотрудниками офиса. В одном из купе на полке сидел Андрей Ермак и кричал в телефон — мобильная связь была слабой, а Ермак пытался донести что-то срочное до Генерального секретаря ООН. Перед входом на территорию Зеленского меня проверил охранник — провёл ладонью сверху вниз по телу, заклеил камеры на телефоне синей лентой. Помещение за спиной охранника имело типичный роскошный вид элитного отеля — деревянные панели, мягкий свет и золотистая фурнитура делали крошечное пространство ещё теснее, почти душным. Мои ожидания высокотехнологичного командного центра на колёсах не оправдались. Президент, одетый в привычный зелёный флисовый свитер, сидел с чашкой кофе за небольшим столом для переговоров, заваленным бумагами; все окна были закрыты рулонными шторами, к стене слева прижимался узкий диван.

Я сел напротив Зеленского, он взял в руки книгу в мягкой обложке и перелистывал страницы. Это был рассказ о жизни Гитлера и Сталина во времена Второй мировой войны, сравнительное исследование двух тиранов, которые сильнее всего мучили Украину. Зеленский ещё не успел её прочитать.

— Объём документов на моей должности отодвигает всю литературу в сторону, — пожаловался он.

Однако книги по истории и биографии давно стали спутниками Зеленского в поездках. С начала вторжения он уже успел прочитать биографию Уинстона Черчилля — исторической фигуры, с которой теперь чаще всего сравнивали Зеленского. Но ему не нравилось предположение, будто у него и Черчилля есть что-то общее.

— О нём говорят разное, — сухо заметил Зеленский, давая понять, что не может восхищаться Черчиллем из-за его репутации империалиста.

Зеленский предпочитал ассоциировать себя с другими представителями эпохи Черчилля — например, с любимым писателем Джорджем Оруэллом или с великим комиком, который в разгар Холокоста создавал сатиру на Гитлера.

— Я привёл пример Чарли Чаплина, — объяснил Зеленский, — как он во времена Второй мировой использовал информационное оружие для борьбы с фашизмом. Были такие люди, такие артисты, которые помогали обществу, — добавил он. — И их влияние часто оказывалось сильнее артиллерии.

Именно такого влияния Зеленский хотел достичь, к такому пантеону стремился присоединиться.

Когда поезд выехал из прифронтовых районов и немного набрал скорость, стало понятно, что цели Зеленского как лидера военного времени выходят далеко за пределы побед на поле боя. Он хотел изменить отношение украинцев к собственной роли в мире, к своему будущему — и к травмам прошлого.

Почти всю жизнь Зеленский говорил:

— У меня в душе нет никакой ненависти, вообще.

Он верил в способность людей исправлять собственные ошибки, карать зло и защищать добро. Даже в оценках истории опирался на убеждения, с которыми рос — что Советский Союз заслуживает уважения и восхищения. Он объединял множество несхожих культур и народов и, используя их разнообразие и развивая таланты, создавал множество выдающихся шедевров науки и искусства. Война не оставила от этих сентиментов и следа, сказал мне Зеленский.

— Теперь ко всему, что касается прошлого, я испытываю отвращение.

В наших разговорах он не раз упоминал похороны Иосифа Сталина, чья смерть в 1953 году погрузила Советский Союз во всеобщее горе. Во время похоронной процессии с телом Сталина на подступах к Красной площади собрался огромный людской поток.

— Люди давили друг друга, растаптывали стариков и детей, лишь бы увидеть правителя, который их покинул, — рассказывал мне на Банковой Зеленский в апреле.

Шесть месяцев спустя, по пути обратно из Херсона, эти сцены снова всплыли в его памяти.

— Они давили друг друга, — сказал мне в поезде Зеленский, — лишь чтобы увидеть его, прикоснуться к этому негодяю, который топтал Украину.

Эти картины — восковое лицо и засохшая рука генералиссимуса в гробу, толпы людей, кричащие за ним у стен Кремля — снова и снова поражали Зеленского тем, как Советский Союз околдовал своих граждан, как с помощью пропаганды заставил считать дьявола святым. Украинцы в нынешней войне сражались против подобной магии, и Зеленский понимал — победить россиян будет сложно не только из-за их арсенала, но и из-за силы путинской лжи.

— Меня шокирует могущество такой информации, её безумие, — говорил он. — Самое страшное, что люди этого не осознают. Судя по их реакции, они желают нам смерти, хотят смерти наших детей.

Тогдашние опросы показывали, что большинство россиян поддерживает войну, и Зеленский считал своим долгом разрушить чары, уничтожить нарративы, которые внушало людям российское телевидение. Это объясняло, почему ещё до вторжения он так стремился закрыть российские пропагандистские телеканалы в Украине — и почему это так разозлило Путина.

Войны начинаются в головах мужчин и женщин задолго до первых выстрелов, и Зеленский — шоумен, ставший президентом — действовал именно на этом уровне. Он понимал силу и опасность убеждений и осознавал, что задолго до того, как российские танки пересекли границу Украины, Кремль вёл войну с помощью пропаганды, пытался убедить всех, кто говорит по-русски, что Украины не существует, что её лидеры — замаскированные возрождённые нацисты, служащие коварным целям Запада против России. Бессмысленность этих утверждений не помешала им укорениться. С началом вторжения государственный контроль над информацией в России позволил Путину регулярно отправлять на смерть в Украину молодых мужчин без заметных протестов их семей и граждан России.

Со Сталиным было то же самое, сказал Зеленский. Благодаря советской цензуре и пропаганде Кремлю сойдёт с рук убийство в 1930-е миллионов украинцев во время принудительной конфискации их урожая — геноцид, известный как Голодомор. Следующие поколения советских людей ничего об этом не знали. Все доказательства были похоронены, свидетели — репрессированы. Зеленский узнал подробности о Голодоморе лишь в старшей школе в 1990-х, после распада Советского Союза. И только позже, уже во время своего президентства, осознал, что это — часть одной цепи. Сначала Голодомор, затем Холокост и Вторая мировая война, далее — два поколения советских притеснений.

— Трагедии шли одна за другой, — отметил Зеленский. — Один ужасный удар сменялся другим.

Я спросил, не могло ли такое прошлое как-то закалить Украину как нацию, не добавило ли ей стойкости в нынешней войне. Меня наградили пронзительным взглядом.

— Кто-то может сказать, что это нас закалило. Но я считаю, это лишило Украину большой части её возможностей для развития. Один удар за другим, ужасные удары. Как это нас закаляет? Люди еле выжили. Голод сломал их. Сломал их психику, а это, конечно, оставляет след.

Сейчас настала очередь поколения Зеленского получить очередной удар от иностранного захватчика. Вместо Сталина и Гитлера теперь был Путин — пытался сломить волю украинцев, лишая их тепла и света, уничтожая возможность собирать урожай или думать о чём-либо, кроме выживания. Следующее поколение украинцев, включая сына Зеленского, будет расти, изучая способы ведения войны, вместо того чтобы трудиться ради благосостояния. Когда Зеленский в последний раз навещал его, мальчик бегал в форме и в свои девять лет размышлял о том, какое оружие нужно армии.

Цель его президентства, сказал Зеленский, — положить конец этому циклу, разорвать цепь притеснений, которую раньше не удалось распознать, и в основе этого плана — нечто большее, чем оружие.

— Не хочу меряться количеством танков и размером армий, — пояснил Зеленский.

Россия — ядерная супердержава. Сколько бы раз мы ни отгоняли её войска от украинских городов, она всё равно может перегруппироваться, вновь окопаться и попытаться снова.

— Мы имеем дело с могущественным государством, которое патологически не желает отпускать Украину. Для которого демократия и свобода Украины — вопрос собственного выживания.

Единственный способ победить такого врага — не только добиться временного перемирия, но и выиграть войну — это заставить украинцев поверить, что их свобода стоит жертв войны, и убедить остальной демократический мир направлять Украину в другом направлении, к суверенитету, независимости и миру. Это будет вклад Зеленского. Он уже убедил США и Европу предоставить Украине достаточно оружия, чтобы перехватить инициативу в войне. Однако его призыв к союзникам был глубже — не только о материальной поддержке для обеспечения постепенных побед. Снова и снова предупреждал Зеленский в своих выступлениях, что потеря свободы одной нации подтачивает свободу остальных.

— Если они нас поглотят, — сказал мне Зеленский, — солнце в вашем небе потемнеет.

Мы уже прошли половину пути до Киева, и у президента оставались считанные часы, чтобы отдохнуть и подготовиться к следующему событию в графике. Около трёх ночи по киевскому времени Зеленский должен был выступить на саммите G20 на Бали, где лидеры самых богатых стран мира собрались для обсуждения ряда кризисов. Главной темой была война в Украине. Россия, несмотря на статус основательницы группы и одного из её влиятельнейших участников, столкнулась на Бали с остракизмом своей делегации. Министр иностранных дел Сергей Лавров решил вернуться домой раньше — отступление, которое свидетельствовало об успехе стратегии Зеленского против россиян. Украина даже не входила в G20, однако её президент, подключившийся к встрече из своей столицы, мог рассчитывать на пристальное внимание лидеров группы.

— Россияне должны понять, — сказал он, когда мы прощались. — Они не получат прощения. Мир их не примет.

Примерно в полночь за окнами показались огни Киева. Президентский поезд остановился неподалёку от центрального вокзала рядом с проломом в бетонной стене. За ним ожидала очередная автоколонна, которая должна была отвезти президента в Офис. Речь была готова. Большую часть он писал сам, тщательно формулируя мысль, которую хотел донести. Это будет призыв к небольшим странам мира — тем, кому не хватает ядерного оружия или колоссальных армий, — работать вместе, чтобы остановить насилие со стороны их колонизаторов. За несколько часов до рассвета Зеленский сел на своё место в ситуационной комнате на фоне трезубца на стене и посмотрел в камеру на противоположной стороне помещения.

— Здравствуйте, — произнёс он, — большинство мира, которое с нами.