Синий на бизани

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ноябрьское утро выдалось поразительно красивым, но примерно в двенадцати градусах к югу от экватора это время года слабо ассоциируется с Гаем Фоксом, кострами или фейерверками[61]. Легкий, приятный бриз разогнал остатки ночного тумана, и день был ясный, с глубоким голубым небом до горизонта, а прозрачный воздух позволял разглядеть самые мелкие детали на большом расстоянии. Когда солнце достигло зенита, где его высоту должен был измерить каждый человек на борту, способный управляться с секстантом или квадрантом, его жар начал причинять беспокойство, но на борту было достаточно распорок для коек, чтобы соорудить навесы, которые умерили бы его пыл. Пока боцман и его помощники натягивали хитросплетения снастей на носу и корме, Джек Обри стоял, облокотившись на элегантный гакаборт "Сюрприза", и смотрел немного восточнее кильватера фрегата на шлюпку, плывущую к ним от судна, официально называвшегося "Исааком Ньютоном", но повсеместно именуемого "лиссабонским пакетботом". Ведь именно пакетботом на лиссабонском маршруте и служило это судно до тех пор, пока его владелец (столь же неудачливый в картах, сколь и в любви) не продал его одному ранее нищему энтомологу, который, унаследовав поразительное состояние, решил вместе со своими коллегами по Королевскому научному обществу совершить столь же поразительное путешествие. Один из друзей, плававших с ним, ведущий европейский специалист по полевкам, также был посвящен в духовный сан, и в это воскресенье он должен был подняться на борт фрегата, чтобы совершить богослужение и, возможно, прочитать проповедь.

– Он не будет разочарован, – заметил капитан, взглянув на нос и вверх на белоснежные паруса, очаровательно контрастировавшие с реями, блестевшими от состава для чернения, изобретенного мистером Хардингом; хотя, конечно, теперь, когда на "Сюрпризе" протравили шкоты, чтобы шлюпка могла их догнать, паруса слегка обвисли. Но человек, к которому было обращено это замечание, лишь неопределенно хмыкнул, приложился к подзорной трубе и сказал:

– Это всего лишь заблудившаяся птица-фрегат. А эти странные пятна – просто экскременты какой-то другой птицы.

Джек собирался ответить то-то остроумное, но прежде чем он успел придумать шутку и произнести ее вслух, шлюпка подошла к борту, и гостя нужно было встретить с подобающими церемониями и проводить вниз, чтобы он выпил бокал хереса и надел свернутый стихарь, который подали вслед ему из лодки. И все же, поскольку преподобный мистер Хэйр к этому времени преодолел по морю столько тысяч километров, было разумно предположить, что ему, возможно, хотелось бы, чтобы ему указали на некоторые из последних военно-морских достижений на "Сюрпризе". Однако Джек с таким же успехом мог бы адресовать свои слова и полевкам, поскольку Хэйр был так же нечувствителен к чернению рей, как и к необычной форме бом-кливера. На самом деле он очень боялся читать проповедь и, оказавшись в каюте, залпом выпил свой херес и тоскливо посмотрел на графин.

Однако, когда он снова вышел на палубу, где уже ожидала чисто вымытая, свежевыбритая, аккуратно одетая команда корабля с офицерами, страдавшими под палящим солнцем в мундирах из толстого сукна, традиционный приказ "Евреям и католикам выйти из строя" успокоил его, и он уверенной, морской походкой двинулся к небольшому оружейному ящику, служившему кафедрой. Очевидно, в данном случае евреи и католики не спешили никуда выходить, – не больше, чем различные разновидности мусульман, православные христиане или просто нечестивые язычники. Все прихожане фрегата выглядели серьезными и даже озабоченными, но разу повеселели, когда мистер Хэйр (сам начинающий писатель) начал неуверенно читать проповедь о соседе, основанную на отрывке из книги Иова: "О, если бы записаны были слова мои, если бы начертаны были они в книге"[62]. Затем прозвучали несколько всем знакомых гимнов, в пении которых отличились Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, хорошо знавшие слова, и псалом, который Неуклюжий Дэвис спел поразительно глубоким басом.

Мистер Хэйр, разумеется, пообедал в каюте с капитаном, первым лейтенантом и судовым хирургом, и пообедал на удивление вкусно, поскольку взятого в Вальпараисо продовольствия и домашнего скота по-прежнему было в изобилии, главный поставщик в качестве комплимента привез дюжину превосходных горных свинок, а исключительно хорошее чилийское вино текло рекой. Не то чтобы пастор Хэйр особенно себя сдерживал в части винопития, ведь он испытывал искреннее облегчение от того, что произнес свою проповедь без единой оплошности. Конечно, нельзя было с уверенностью сказать, что его погубило вино: если судить по нетвердой походке и некоторой болтливости, ответственность за это нужно было возложить на американский ром, несколько бутылок которого пережили жестокие холода и еще более жестокие штормы у мыса Горн. Джек Обри не был склонен к осуждению, если не считать случаев плохого управления кораблем, поскольку слишком хорошо осознавал свои слабости в этом отношении (его самого не раз приходилось завозить на борт на тачке), но когда пришло время прощаться, он сказал, что они со Стивеном проводят гостя домой, и не только для того, чтобы поприветствовать своих коллег из Королевского научного общества, но и чтобы осмотреть пакетбот и расспросить его капитана о поведении судна с различными сочетаниями парусов и при различных ветрах.

Такое предложение было слишком разумным, чтобы от него отказаться, и когда "Сюрприз" лег в дрейф, чтобы "Исаак Ньютон" мог подойти ближе, все трое поднялись на палубу. Матросы фрегата были особенно рады присутствию, пусть и временному, настоящего, дипломированного священника, замечательного проповедника, и, когда он садился в боцманский стул, – приспособление, которым его любезно подняли с палубы, перенесли через борт и опустили в шлюпку без каких-либо усилий или умений с его стороны, – раздались неорганизованные возгласы одобрения, которые стали более едиными и громкими, когда катер подошел к пакетботу, где товарищи Хейра по кораблю, зная о его слабостях, уже соорудили такой же стул, чтобы поднять его на борт.

– Какой приятный человек ваш капитан, – сказал Джек, возвращаясь в каюту Добсона после осмотра "Исаака Ньютона". – Он ответил на все мои вопросы с настоящим знанием дела. Он плавал с несколькими моими друзьями, довольно строгими капитанами, и рассказал мне много интересного о Магеллановом проливе. Более того, он сказал, что вы говорили с баркентиной, которая заходила в Кальяо, где стояли еще два крупных торговых судна, одно из Бостона, другое из Ливерпуля, а также "Эсмеральда", пришвартованная в военной части гавани. Это напомнило мне о той просьбе, которую я хотел вам адресовать.

– Буду очень рад помочь, – сказал Добсон, внимательно глядя на него.

– Я намерен пойти в Кальяо, если позволят ветер и погода, поздно вечером завтра или послезавтра, а затем попытаться захватить "Эсмеральду". Мы войдем открыто, под видом мирного торгового судна, возьмем их на абордаж в темноте и, если получится, выведем из гавани. Я возьму всех матросов, которых сможет выделить "Рингл", но оставлю достаточную команду, чтобы он мог сообщить о результате, пока вы лежите в дрейфе неподалеку; он также доставит письменный отчет, реляцию, и вы меня очень обяжете, если отправите ее со своими друзьями, направляющимся в Англию, и попросите их доставить ее в Адмиралтейство.

– Я обязательно это сделаю и не сомневаюсь, что мои друзья тоже согласятся. Пересечь перешеек и добраться до Атлантического побережья можно всего за день, и я знаю, что там они смогут найти не меньше трех кораблей, готовых отправиться в Лондонский Пул.

– Дай им Бог попутного ветра, а нам вернуться с хорошими новостями.

– Аминь, аминь, аминь.

– Потому что, если они будет хотя бы в меру хорошими, я бы очень хотел, чтобы мое начальство получило их до того, как будет укомплектована новая южноафриканская эскадра.

На борту большинства кораблей есть один-два Киллика, но военно-морская история не знает никого, кто отличался бы более сильным, настойчивым любопытством и полным отсутствием стеснения в применении своих талантов. До тех пор, пока он был единственным человеком на судне, который знал, что начальство, и прежде всего его капитан, намеревается делать, цель оправдывала любые средства, которые, конечно, варьировались от подслушивания за дверями до чтения, пусть и по слогам, явно личной корреспонденции. Но на этот раз он был разочарован. И если он был столь низкого и недостойного мнения о своих товарищах на нижней палубе, закаленных в боях моряках, что полагал, будто они не знают о предназначении железных ядер, которые они часами обкалывали, восстанавливая их идеальную сферическую форму, а значит, и их способность лететь прямо, то он этого разочарования заслуживал.

В среду вечером "Сюрприз", выглядевший настолько похожим на торговое судно, насколько это было возможно без явной фальши, вошел в Кальяо под одними марселями и кливером. "Исаак Ньютон" остался далеко на западе, и его корпус уже не был виден, а "Рингл" лег в дрейф примерно в полутора километрах от побережья, где он должен был ждать сигнала, хотя большинство его самых способных матросов уже были вызваны на борт фрегата для обслуживания орудий.

Без видимой спешки они проскользнули в гавань как раз перед началом прилива, и в соответствии с морскими обычаями очень молодой штурман фрегата[63] вел его в бой.

– Подойдите к ним с левой стороны, мистер Хэнсон, – сказал Джек. – А затем приведитесь к ветру, когда мы встанем борт к борту.

Вахта левого борта "Сюрприза" уже готовила шлюпки к спуску на воду; они были вооружены тесаками, пистолетами, а иногда, как в случае с Дэвисом, и жутким абордажным топором. Фрегат начал свой плавный поворот влево. Командиры расчетов правого борта держали свои орудия на прицеле с помощью железных рычагов, пока Джек, определив нужное расстояние и угол наклона, не отдал приказ:

– От носа к корме, стрелять по готовности, – А Хэнсону он скомандовал: – Обстенить фок- и грот-марсели.

После первых трех безответных, убийственных бортовых залпов корабли молотили друг друга с шокирующей скоростью и свирепостью, и "Эсмеральда" сначала отвечала выстрелом почти на каждый выстрел. Но затем, прежде чем судно успело окончательно потерять ход, Джек отдал приказ наполнить паруса и резко переложить руль, чтобы дать свежим орудийным расчетам тоже вступить в ожесточенную схватку. Скорострельность перуанцев снизилась, как и следовало ожидать, ведь четыре из их двенадцатифунтовых пушек уже были сбиты.

Почти две минуты вражеский фрегат молчал, потому что после невероятного взрыва в крюйт-камере пушки невозможно было перезарядить. Почти в самом начале этой зловещей паузы Джек крикнул: "На абордаж!" и спрыгнул в свой катер. Шлюпки отошли от левого борта "Сюрприза", обогнули перуанский фрегат и подошли к его борту, и группа Джека ринулась на палубу под безумный рев Неуклюжего Дэвиса.

Перуанцев теперь атаковали с двух сторон, и хотя они, перестроившись, бросались в схватку снова и снова, они не привыкли к подобным сражениям, в то время как матросы "Сюрприза" были закалены именно в таких боях. Постепенно большая часть экипажа "Эсмеральды" была оттеснена на нижнюю палубу. Но свет дня уже быстро угасал, и необъяснимо молчавшая до сих пор артиллерия в крепости, охранявшей военно-морской порт, открыла огонь, выбрасывая огромные языки пламени при каждом выстреле тяжелых орудий.

Мундир Джека неизбежно привлек внимание перуанских офицеров, и в течение некоторого времени – насколько в такие моменты время течет в обычном смысле, – он был в чрезвычайной опасности. И все же, несмотря на это, его наметанный глаз морского хищника заметил гирлянды цветных огней, поднимающиеся к верхушкам мачт двух торговых судов в гавани, – это были опознавательные ориентиры, очевидно, согласованные заранее.

Он вывернулся из схватки и крикнул своему рулевому:

– Возьми любого из гребцов и любую шлюпку и гребите изо всех сил обратно к кораблю. Передайте мистеру Хьюэллу мой приказ поднять цветные огни и развернуть корабль. Скорее!

Он бросился обратно, в плотную толпу, которая сражалась вокруг главного люка, и пистолетная пуля попала ему в левое плечо с очень близкого расстояния, сбив с ног, а какой-то смуглолицый матрос с застывшей дьявольской ухмылкой насквозь проткнул его бедро саблей.

В следующий момент смуглолицего сразил ужасающий удар Неуклюжего Дэвиса; молодой Хэнсон, до сих пор невредимый, стоял над Джеком, пока тот не смог вытащить саблю, и они вдвоем оттащили капитана к изувеченному борту перуанского фрегата. Там, хотя он и не мог пошевелиться, Джек с удовлетворением увидел, что артиллеристы в крепости наверху растерялись и палили во все подряд. Он также с большим облегчением, но без особого удивления заметил, что те немногие перуанцы, которые не скрылись на нижней палубе, уже сдаются. Он подозвал группу матросов с "Рингла", которых хорошо знал, и велел им готовиться отдать швартовы. Они уставились на него дикими, полубезумными взглядами людей, которые только сражались не на жизнь, а на смерть, и он окликнул одного из них:

– Мистер Льюис, прикажите этим людям приготовиться отдать швартовы. И я был бы вам очень признателен, если бы вы одолжили мне галстук или большой платок, чтобы перевязать ногу.

Но теперь некоторые из самых сообразительных артиллеристов, догадавшись о его намерениях, удвоили свои усилия. К счастью, стреляли они не очень точно, а некоторые все еще били по торговым судам из Бостона и Ливерпуля. Но все равно, чтобы вывести "Эсмеральду" из порта, нужно было действовать быстро. С помощью матроса по имени Саймон он поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к правому, пришвартованному борту. Там он увидел, что фрегат был почему-то прикреплен к молу канатом, удивительно прочным канатом. Он крикнул: "Всем матросам поднимать марсели", упал вперед и увидел молодого Хэнсона, который нелепо изогнутым, но, очевидно, очень острым ятаганом рубил огромный канат, в то время как Дэвис натягивал его с помощью орудийного гандшпуга. Пара ударов, тяжелый вздох, и потом, изо всех сил, третий удар, канат оборвался, и корабль, почувствовав нарастающую силу отлива, развернулся и немного отошел от мола.

Джека охватила радость, и он почувствовал, как возвращаются силы.

– Всем поднимать марсели! – крикнул он. – Всем, скорее! – Затем он хрипло добавил: – Спасибо вам, Горацио, вы настоящий молодец. А теперь выводите ее в море, хорошо?

И тот действительно вывел корабль, получивший еще пару, к счастью, не очень серьезных попаданий, из гавани, за спасительный мол и дальше в темноту. Джек чувствовал, как очаровательная легкость поднимается сквозь боль от ран, которая не утихала до тех пор, пока он не потерял сознание, когда его уже вносили в его собственный лазарет.

Его не разбудил ни сигнал свистать всех наверх перед восемью склянками в начале средней вахты, ни крики помощников боцмана "Эй, вахта правого борта! Давайте пошевеливайтесь! Вахта правого борта, эй, там!", ни сам звон восьми склянок, ни звук мытья палуб, которые драили песком и пемзой, поливали водой, а затем вытирали насухо. От невообразимо глубокого сна он пробудился, услышав голос Стивена, который шепотом объяснял, в каком состоянии находится его плечо:

– Видите ли, пуля попала в пряжку портупеи, полностью расплющив и металл, и кожу, но не повредив кость.

– Да, я вижу глубокий отпечаток короны. Вы правы. Несомненно, ему невероятно повезло, особенно если учесть, что его бедро было проколото насквозь, но ни одна важная артерия не была задета, – ответил Джейкоб.

– Джентльмены, желаю вам доброго утра, – сказал Джек, ощущая, как его переполняет безмерное счастье. – "Эсмеральда" у нас с подветренной стороны? Мы уже достаточно отошли от берега?

Несколько озадаченные хирурги ответили, что так оно и было и что берега не было видно.

– Поздравляю вас, – сказал Джек. Он выразил свою бурлящую радость хриплым смехом и просипел: – Пожалуйста, дайте мне чего-нибудь выпить, горло ужасно пересохло.

Стивен поднес кувшин к его губам, и он стал пить, как измученная жаждой лошадь. Они посмотрели на него с некоторым неодобрением, и оба пощупали его пульс.

– Вряд ли это разумно, – произнес Джейкоб вполголоса. – Но ведь он всегда был человеком крепкого здоровья, – Гораздо громче он сказал: – Поздравляю с победой, сэр, я очень рад.

– Благослови вас Господь, любезный, – сказал Стивен, осторожно пожимая ему руку. – Это был настоящий подвиг. Но скажите, Джек, вам очень больно?

– Нет, пока я лежу на спине. Спать мне это не мешало... Боже, как хорошо я выспался! Сейчас я уже чувствую боль в плече, а повязка на ноге довольно тугая. Но, храни нас Боже, после такого удара это совсем не удивительно. Скажите, а мне можно поесть? Хоть какой-нибудь каши, если угодно, но хоть что-нибудь перекусить и придти в себя: мне нужно написать очень важное письмо.

– Поесть? – машинально воскликнули они, но потом Стивен, который много лет был знаком с железным телосложением Джека, сказал: – Каша вам не подойдет. Яйцо, взбитое с молоком, восстановит ваши силы гораздо лучше.

– Господи, хорошо пошло, – сказал Джек несколько минут спустя. – Киллик, позови мистера Хардинга.

– А он, это, на борту приза, сэр, – сказал довольный Киллик. – Но мы им крикнем.

– Ну, давайте, да поскорее. Стивен, помогите мне подняться. Я не могу диктовать официальную реляцию, лежа, как бревно. Я вижу, что вы меня уже умыли. Благодарю вас. Киллик, позвать мистера Адамса, – И когда вошел его секретарь, Джек добавил: – Мистер Адамс, доброго вам утра. Я собираюсь написать официальное письмо, так что давайте нам отличную бумагу, самые лучшие перья и подходящие черные чернила. Мистер Хардинг, вот и вы.

– Я откланяюсь, – сказал Джейкоб. – Еще раз примите мои искренние поздравления, сэр.

– Большое вам спасибо. Стивен, прошу, не вставайте. Мистер Хардинг, добрейшего вам утра. Как "Эсмеральда" на плаву?

– Как лебедь, сэр. Очень легко идет.

– А повреждения?

– Верхняя часть левого борта довольно сильна повреждена, половина бизань-мачты отстрелена как раз под марсом, и мне пришлось спустить три орудия в трюм. И, боюсь, носовая часть крюйт-камеры разбита в щепки. Но течи нет, ниже ватерлинии не было попаданий, и с зарифленными нижними парусами и марселями она идет очень хорошо.

– Очень рад это слышать. Теперь мне нужно составить официальную реляцию, поэтому, пожалуйста, дайте мне список потерь с обеих сторон и обычные подробности. Мы же сможем ее доставить в Вальпараисо?

– Господи, да, а если ее немного подлатать, так и в Англию. Но я боюсь, что их потери из-за этого прокл... из-за того ужасного взрыва были очень тяжелыми. Но офицеры у них вполне достойные; почти все были ранены и очень благодарны доктору Джейкобу за помощь. И команда у них тоже держится молодцами: их боцман и помощник плотника – самого плотника убили, – сделали все, что могли, чтобы бизань продержалась, пока фрегат нельзя будет поставить рядом с плавучим краном. Потери у нас были относительно небольшие, но нескольких отличных моряков нам будет очень не хватать. Я подумал, что вам это понадобится, сэр, поэтому набросал точный список потерь с нашей стороны и приблизительные цифры у противника, хотя и указал имя их капитана.

– Огромное вам спасибо, мистер Хардинг. Я отправлю свое письмо как можно скорее в Панаму с пакетботом и оттуда прямиком в Лондон. Вы хотите, чтобы я кого-нибудь отметил особо?

– Что ж, сэр, Линклэттер, помощник плотника, который ценой собственной руки пришвартовал нас к носу вражеского корабля; и, конечно, мистер Хэнсон, который стоял над вами, когда в вас выстрелили из пистолета у главного люка, и нанес несколько метких ударов, но, полагаю, вы это помните.

– Да, помню, хотя я в тот момент плохо соображал. И разумеется, я помню Линклэттера. Спасибо, мистер Хардинг. Кстати, а где "Рингл"?

– У нас за кормой по левому борту, примерно в полукилометре.

– А пакетбот?

– Приблизительно еще в полукилометре за шхуной.

– Лучшего и желать нельзя, – Когда Хардинг ушел, он продолжил: – Стивен, я бы не хотел терять ни минуты на то, чтобы переписать это письмо начисто, поэтому я буду диктовать его медленно, обдумывая каждое слово; и если вы услышите что-нибудь невнятное, или грамматически неправильное, или просто полную чепуху, пожалуйста, поднимите руку, и мы сразу исправим текст, пока Адамс не успел его записать.

– Брат мой, – сказал Стивен после минутного колебания. – вы же, конечно, подумали об особых трудностях, связанных с этим письмом?

– О, вы же знаете, мне не впервой писать донесения: Боже мой, с моими-то ангелами-хранителями, парящими надо мной, как стая грачей, мне посчастливилось написать по меньшей мере дюжину реляций, и некоторые из них были даже напечатаны в "Военно-морском вестнике". Это, конечно, непросто, и есть определенные формы и обороты, которые надо знать. Обычно я начинаю со стандартного и вполне уместного обращения: "Сэр (или "Милорд", в зависимости от обстоятельств), с величайшим удовлетворением имею честь сообщить вам, к сведению членов совета Адмиралтейства, что..." и так далее, всегда заботясь о том, чтобы указать точное местоположение, широту и долготу.

Наступила пауза, и Стивен сказал:

– Любезный, вы забываете, что для совета лордов Адмиралтейства это ведь не совсем обычный вопрос. Вы, командуя "Сюрпризом", когда-то принадлежавшим Королевскому военно-морскому флоту, привели его сюда для гидрографических исследований с дополнительным, но, думаю, прямо не высказанным, условием, что вы должны помочь независимым и республикански настроенным чилийцам сформировать военно-морской флот. Это правда, что Линдсея назначила какая-то из многочисленных хунт, но после его смерти, я думаю, можно предположить, что вы командуете теми военно-морскими силами, которые у них есть; и, несомненно, ваше письмо должно быть адресовано правителям этой страны: дону Бернардо О'Хиггинсу, верховному лидеру, или его преемнику. В конце концов, как я понимаю, вы намерены привести "Эсмеральду" обратно в Вальпараисо, а обладание этим весьма сильным военным кораблем вместе с теми судами, что уже есть у чилийцев, наверняка гарантирует независимость их страны. Все зависело от превосходства на море, и теперь вы его добились, – С бесконечным беспокойством он наблюдал, как Джек стареет прямо у него на глазах: не то чтобы он побледнел, – бледнее быть уже было нельзя, – но все живое выражение радости исчезло с его лица, и теперь это был тот Джек Обри, которому было семьдесят или даже больше. – Не расстраивайтесь, брат мой, – продолжал Стивен. – Суть дела не изменилась: изменилась лишь внешняя его сторона. Все это полностью соответствовало намерениям Министерства, но они пока не могут быть выражены публично, а тем более в письменной форме. Поверьте мне, Джек, Адмиралтейство будет так же довольно этой победой, как если бы ее одержали над официальным врагом; и я не сомневаюсь, что они с таким же вниманием отнесутся к вашим представлениям, в то время как я совершенно уверен, что верховный лидер, услышав о более чем благополучном исходе, подтвердит со всей возможной уверенностью, что вы не нарушали приказов, отданных местными властями в этой чрезвычайной ситуации, когда Перу активно готовилось к вторжению в страну. Дорогой мой Джек, я в этих делах разбираюсь. Позвольте мне составить личное письмо сэру Джозефу, отправить его с нашими собратьями на пакетботе, а затем я напишу отчет на испанском языке, в котором сообщу о победе Чили, которая подтверждает независимость страны, Сан-Мартину и О'Хиггинсу, поблагодарю их и их коллег за ценные указания и неизменную поддержку. Вы его подпишете, и мы его отправим в Вальпараисо, чтобы они получили его до нашего прихода.

Джек улыбнулся, и хотя в улыбке не было ни наигранности, ни принуждения, она выдавала безмерную усталость, а потом сказал:

– Я действительно прошу прощения, Стивен. Я был не в себе и забыл о своем настоящем статусе. Я был бы вам очень признателен, если бы вы написали оба этих послания. И в письме для сэра Джозефа, если сочтете нужным, упомяните, пожалуйста, о Горацио: в конце концов, это он отшвартовал "Эсмеральду" и вывел ее из гавани под очень сильным огнем.

– Обязательно. И мое письмо в Вальпараисо отправится на "Рингле" со всей его удивительной скоростью, потому что, если я не ошибаюсь, мы и наш приз должны продолжать следовать так же неспешно. Но, любезный Джек, вы потеряли ужасно много крови; вы, к сожалению, слишком сильно взволнованы, – гораздо сильнее, чем того требует ситуация; и, по моему глубокому убеждению, вам следует съесть как можно больше куриного супа, а затем выпить то лекарство, которое я приготовлю, пока варится птица.

* * *

Все это время "Сюрприз" был наполнен бесчисленными звуками, которые обычно слышатся на корабле, когда его доводят до состояния высочайшего совершенства после того, как он был сильно потрепан, и непрерывный стук молотков конопатчиков по всему борту фрегата был самым очевидным из всего многообразия, особенно удивительного потому, что добрая половина команды корабля находилась на борту искалеченного приза, который сильно пострадал не только в морском сражении, но и от тридцатишестифунтовых орудий крепости. Стивену потребовалось некоторое время, чтобы найти Киллика, который курил, удобно устроившись на стульчаке; но когда, уже почти потеряв терпение, Стивен наконец организовал приготовление бульона, они с Джейкобом принялись за составление и зашифровку необычайно сложного письма сэру Джозефу.

В самый критический момент стук в дверь едва не нарушил их напряженную сосредоточенность.

– Прошу прощения, сэр, – робко произнес Киллик, хотя с ним была Мэгги Тайлер. – Полл говорит, что бульон, это, готов, в общем.

– Очень хорошо, – сказал Стивен, бросив на него полный ярости взгляд. – Мэгги, как только он достаточно остынет, покорми капитана с ложки, пока он больше не сможет есть. Заставлять не надо, слышишь? Но чтобы наелся, как следует.

– Да, сэр, – ответила Мэгги, от страха понизив голос до шепота.

– И он должен принять это лекарство, – Он показал фиолетовый пузырек. – Три чайные ложки и сосчитай до шестидесяти после первой и второй.

– Есть сосчитать до шестидесяти, сэр. Столько, сколько он сможет съесть, затем выпить лекарство, три чайные ложки и считать до шестидесяти между приемами, – Она никогда не видела хирургов такими серьезными и, уходя, сделала двойной реверанс, наступив Киллику на ногу.

Еще один час прошел в напряженной сосредоточенности, а поскольку они использовали особые чернила, которые нельзя было ни стереть, ни изменить, ни размазать, страницы становились все более грязными; наконец, когда оба остались довольны и даже ни разу не поссорились (что, когда речь идет о шифровке, говорит о многом), Стивен с удовольствием запечатал хрупкие листы и отнес их сначала в каюту, чтобы Джек дрожащей рукой расписался на них ("Бедняга, от него осталась лишь половина прежнего Джека", сказал себе Стивен), а затем на палубу.

– Мистер Хьюэлл, – обратился он к вахтенному офицеру. – я хотел бы, если возможно, подняться на борт ”Исаака Ньютона", лиссабонского пакетбота, а, по-моему, не стоит беспокоить "Рингл", тем более что капитан желает, чтобы шхуна направилась в Вальпараисо как можно быстрее.

– Что ж, сэр, мы мигом спустим на воду синий катер, – это, несомненно, самая ходкая шлюпка, которая у нас есть. Мистер Хэнсон, синий катер, пожалуйста. Доктор, могу я спросить, как себя чувствует капитан? Люди очень за него беспокоятся.

– Думаю, для беспокойства нет причин. Вчера ему действительно сильно досталось, особенно по голове и плечу, и он потерял много крови; но он хорошо поел и, я думаю, сейчас спит. Или скоро заснет.

– Слава Богу, – сказал Хьюэлл, и несколько матросов, слушавших слова доктора с серьезным видом, удовлетворенно кивнули.

Даже до того, как он начал считать себя частью военно-морского флота (а этого очень долго не происходило из-за необъяснимой, но обширной физической, умственной и духовной некомпетентности), до того, как он принял эту жизнь, такую же тщательно организованную, как у пчел в улье, Стивен Мэтьюрин испытывал уважение к флоту и своего рода загадочную привязанность к морякам, особенно когда они находились на борту своих кораблей, этих удивительных деревянных жилищ, иногда столь же красивых, сколь и неуютных. Но никогда еще он не был так поражен, как сейчас, когда команда только вчера сильно потрепанного в кровавом бою корабля, повинуясь короткому приказу офицера и звукам боцманской дудки, спустила на воду аккуратный, безукоризненно чистый катер, установила на нем мачту и отправила юнгу, чтобы тот сопроводил его вниз, к кормовой скамье, на которой лежали подушки.

– Куда прикажете, сэр? – спросил рулевой.

– На лиссабонский пакетбот, но скажи мне, как там ваш Уильям?

– Что ж, сэр, его очень сильно ранили, но доктор Джейкоб надеется спасти ногу. Берегите голову, сэр, мы отходим.

Капитан "Исаака Ньютона" изменил курс, чтобы дать катеру подойти, и через несколько минут Стивен, судорожно прижимая к себе за пазухой бумаги, которые стоили таких трудов и несли такие важные известия, с трудом преодолел расстояние между катером и пакетботом и поднялся на борт. Оказавшись в безопасности, он некоторое время переводил дыхание, а потом передал пакет Добсону, своему очень старому другу, который, как энтомолог, был знаком с сэром Джозефом Бэнксом. Затем, хотя он очень искренне желал , чтобы они поскорее отправились в путь, – особенно Склейтер и его друг, которые должны были пересечь перешеек и сесть на корабль в Чагресе на Атлантическом побережье, – он принял их самые сердечные поздравления и коротко рассказал им о ходе баталии, насколько мог судить о ней со своего боевого поста на нижней палубе.

Вернувшись на борт фрегата, Стивен направился прямиком вниз, к своим пациентам; Джек, конечно, все еще спал и проспал бы довольно долго, если мак и чемерица сохранили свою целительную силу; но гораздо важнее было то, что на его лицо понемногу возвращались молодость и счастье, – по крайней мере, оно больше не напоминало лицо смертельно больного, – в то время как в его плече, несмотря на ужасный на вид синяк, не было никаких признаков инфекции, как и в ноге, которая выглядела заметно менее опухшей. Стивен вспомнил, как однажды он отозвался о способности капитана Обри "выздоравливать, как молодой пес", но под влиянием некоторой религиозности или, возможно, простого морского суеверия он отбросил эти мысли и поспешил в лазарет, где провел, в целом, удовлетворительное совещание с Джейкобом, Полл и Мэгги, а потом в каюту, где он с большим рвением и убежденностью принялся за составление своего письма чилийским властям.

* * *

– Это действительно очень хорошее письмо, дорогой коллега, – сказал Джейкоб. – Даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, чего я не могу сделать, поскольку, как мне кажется, вы превосходно обрисовали ситуацию, настаивая на неизбежности вторжения Перу, срочности просьбы верховного лидера и искренней поддержке ваших политических советников. Так вот, даже если бы я мог предложить какие-либо изменения, я бы не стал этого делать, потому что знаю, как вам хочется отослать "Рингл" в Вальпараисо, и любое переписывание текста ради, скажем так, какого-то лишнего сослагательного наклонения невыносимо расстроило бы вас. Давайте запечатаем письмо, адресуем его Сан-Мартину и отправим, не теряя ни минуты.

– Добрая вы душа, Амос, – ответил Стивен, пожимая ему руку. – Пожалуйста, разогрейте воск, – И через несколько минут он сказал: – Мистер Хардинг, капитан все еще крепко спит. В его состоянии сон, тишина и отдых имеют первостепенное значение, и мне бы очень не хотелось его беспокоить. Тем не менее, известие о нашей победе должно достичь Вальпараисо как можно скорее, и я готов взять на себя всю ответственность за то, чтобы вы отправили письмо, адресованное чилийским властям, на борт "Рингла" и поручили мистеру Риду доставить его как можно скорее.

– Текст письма ведь согласован вами с капитаном?

– Да, сэр.

– Тогда я тут же вызову "Рингл".

Любо-дорого было смотреть, как шхуна быстро и плавно прошла с подветренной стороны "Сюрприза" при сильном ветре с запада-северо-запада, приняла пакет, повторила приказы и устремилась на юг с такой скоростью, что корпус исчез за горизонтом еще до того, как Стивен покинул палубу.

С любых точек зрения, эта новость в Вальпараисо была встречена восторженно: музыка и танцы с ночи до утра, речи, еще речи, гомерическое пьянство со стороны Королевского военно-морского флота и некоторых индейцев из внутренних регионов страны, многочисленные обвинения в безнравственном поведении. Но прекрасные западные ветры, которые Джек Обри так часто восхвалял как идеальные для прохода Магелланова пролива и которые позволили "Ринглу" проделать весь путь со скоростью, часто достигавшей пятнадцати узлов, и так вахта за вахтой, вскоре стали совершенно неблагоприятными и даже смертельно опасными. Когда они пытались обогнуть мыс Ангамос, захваченный фрегат потерял крюйс-марс и все, что возвышалось над ним, что ужасно их задержало.

Тем не менее, в порту их встретил всеобщий энтузиазм, десятки официальных выступлений и, конечно, великолепные обеды. И именно в то время, когда он готовился к одному из них, который, как говорят, был последним перед отъездом Карреры[64], плохое настроение Джека, его типичный для больного дурной нрав, – возможно, вызванный поздним осложнением в одной из его ран, – так сильно беспокоил Стивена. Он был чрезмерно активен, вставая задолго до того времени, которое Стивен и Амос сочли бы разумным, и с головой уходя в ремонт "Эсмеральды" и переоснащение "О'Хиггинса" и "Кобры" Линдсея, а также небольшой флотилии шлюпов, на которых он и несколько его офицеров обучали более способных молодых чилийцев, на редкость приятных джентльменов. На этот раз он намеревался взять их с собой хотя бы в часть плавания для изучения архипелага Чонос, но это во многом зависело от того, что ему удастся достичь сегодня вечером.

От чрезвычайной активности Джек сильно уставал, а также становился раздражительным, если не сказать грубым; он сильно похудел, ходил с палкой и был более вспыльчивым, чем помнили даже его самые старые товарищи по плаваниям.

– Я бы хотел, чтобы вы перестали давить на это проклятое место, – сказал он Стивену, который снова перевязывал ему ногу, прежде чем он мог надеть бриджи. – Это чертовски больно... – Он осекся. Стивен не обратил на это внимания: он был всецело поглощен поиском признаков глубокой инфекции, которой он опасался и которую он уже видел раньше в подобных ранах; но, не найдя ни подтверждения, ни опровержения своих страхов, он снова с удивительной ловкостью перевязал рану. – Я не должен был так говорить, – сказал Джек, когда все было готово. – Большое вам спасибо. Мне жаль, что я на вас сорвался. Вы очень терпеливый человек, Стивен... Боюсь, в последнее время общение со мной требует ангельского терпения. Конечно, я расстроен, несмотря на исход сражения, ведь погибло много хороших матросов, старых товарищей, а фрегат так сильно пострадал. Но больше всего меня беспокоит скрытое недовольство. Матросам не заплатили, призовые деньги так и не были распределены, и люди не смогут позволить себе простых удовольствий моряка, а что это такое, вы не хуже меня знаете, – даже, наверное, лучше, будучи врачом. Они знают, что это опасно, но им это нравится, и если их этого лишить, то они становятся раздражительными и грубыми, а если дела пойдут совсем плохо, может дойти и до бунта.

– Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите.

– Даже так? – спросил Джек, пристально глядя на него, но не задавая дальнейших вопросов. – Да, и другие офицеры заметили признаки этого. Если бы мы были хорошо снабжены и находились в море, я бы не беспокоился, но мы, скорее всего, будем находиться на берегу довольно долго, а матрос на берегу часто ведет себя, как последний дурак. Помимо всего прочего, он может дезертировать, а ведь кроме многих испытанных старых товарищей, у нас на борту есть несколько по-настоящему горячих голов. На ближайшие несколько недель у нас хватит припасов, и я велел Адамсу выдать по два доллара на человека, но когда припасы и доллары кончатся...

– Я бы предпочел, чтобы вы вообще не участвовали в этом обеде, – сказал Стивен. – По крайней мере, не налегайте на вино, хорошо?

– Если вы заметите, что я собираюсь хоть полстакана лишнего хлебнуть, пните меня под столом.

Это не должно было вызвать затруднений, поскольку неизменной практикой на этих часто повторяющихся церемониях было усаживать доктора Мэтьюрина между капитаном Обри и самым важным гостем, чтобы совершенное незнание Джеком любых иностранных языков (кроме очень плохого французского) не мешало бы ходу трапезы.

– Я слышу звуки труб, – сказал Джек. И действительно, во время всех этих великолепных развлечений, хотя он ехал в карете, его сопровождали звуки барабанов и труб, которые до сих пор вызывали повсюду изрядный энтузиазм.

Гостей очень вежливо встретили в большом зале, и Джека усадили по правую руку от президента хунты Мигеля Карреры, а Стивен, который был меньше ростом и сидел на несколько более низком стуле, помещался между ними, чтобы переводить. Джек так и не приспособился к длиннейшим приемам пищи, характерным для испанцев, и аппетит у него пропал еще до того, как он почувствовал запах супа, но Стивен (который с детства привык к таким трапезам) восхищался его невозмутимостью, пока множество блюд медленно тянулись друг за другом. Время от времени он что-то говорил с помощью Стивена, обычно отвечая на вопросы о военных кораблях и о качествах молодых людей, собирающихся стать морскими офицерами, называя их превосходными и особенно нажимая на слово "excellentissimo"[65]. Стивен искренне восхищался его выдержкой и неизменной улыбкой, но с огорчением услышал, как после превосходного десерта с клубникой Джек тихонько пробормотал, что хочет передать президенту, что капитан Обри просит его об одолжении поговорить с ним, как только пир закончится.

– Разумеется, – ответил Каррера. – Сочту за честь. И, пожалуйста, передайте капитану, что я получил очень хорошие новости из Сантьяго: верховный лидер сообщил мне, что выделение поместья было единогласно утверждено. Передайте ему мои поздравления.

Стивен так и сделал, а Джек улыбнулся, поклонился и сказал, что искренне надеется передать верховному лидеру всю подобающую благодарность за этот подарок. Едва были произнесены эти слова, как капеллан епископа, а за ним и все остальные присутствующие поднялись, чтобы произнести молитву.

Подождав вместе со всеми, пока епископ и его приближенные уйдут, и поклонившись на прощание пожилому джентльмену, Каррера провел Джека и Стивена в восьмиугольную комнату с куполообразным потолком, где рядом с мавританскими диванами их ждали вполне христианский кофе и графин бренди.

– Я был так рад сообщить о пожалованном вам огромном поместье, – сказал Каррера, когда они сели. – Правда, это довольно удаленное место, и прежний владелец, роялист, совсем забросил его, но, поскольку река там совсем рядом, открываются прекрасные возможности для орошения. Кроме того, шесть тысяч акров – действительно солидная площадь.

Слушая бесстрастный перевод Стивена, Джек смотрел в землю. Это было довольно грубо, удивительно грубо для испанца. Этот человек явно был встревожен, что было легко объяснимо, поскольку земля, о которой шла речь, лежала в засушливой местности к югу от реки Био-Био, населенной, если так вообще можно было выразиться, индейцами-арауканами, самыми грозными и воинственными из всех племен, в то время как большая часть участка, о котором шла речь, была густо покрыта чилийской сосной, еще называемой араукарией.

– Полностью с вами согласен, – сказал Джек. – и, как я уже сказал, я уверен, что вы передадите все надлежащие выражения моей благодарности верховному лидеру. Но в настоящее время меня больше всего заботят мои люди. Как вам известно, им не заплатили. Значительная казна, захваченная в Вальдивии, так и не была распределена. А представители здешнего призового суда говорят, что в этом году никакого решения о стоимости "Эсмеральды" не будет принято. Нет, позвольте мне, пожалуйста, закончить, – сказал он, поднимая руку, и его холодная ярость, очевидно, произвела на Карреру столь же сильное впечатление, как и на Стивена. – С тех пор как я приехал в эту страну, – продолжал Джек. – меня направляли из министерства в секретариат, от высокопоставленных людей к влиятельным друзьям и обратно, а у моих матросов, несмотря на нашу победу, не было и шести пенсов в кармане на кружку пива. И я хочу вам сказать, сэр, что так не пойдет. Вы, человек с большим авторитетом в республике, отправляетесь в Сантьяго. Я хочу, чтобы вы сказали мистеру О'Хиггинсу и другим вашим коллегам, что так дело не пойдет. Я должен получить деньги, и моих офицеров и матросов может удовлетворить только очень солидная сумма. Они должны получить то, что заработали потом и кровью, и они должны получить это к концу месяца. Вы понимаете меня, сэр?

– Я вас понимаю, сэр, – ответил Каррера. – и позвольте мне сказать, что я очень сожалею о нынешнем положении дел. Завтра рано утром я отправлюсь в Сантьяго и там изложу этот вопрос тем, кто принимает решения. Но прежде чем я уеду, я окажу себе честь и отправлю письмо на ваш выдающийся и заслуженный корабль.

– Вы очень любезны, сэр, – сказал Джек и поднялся, опираясь на трость, – и мне остается только сердечно поблагодарить вас за это поистине великолепное угощение, – мне особенно понравился "рождественский пудинг", – добавил он с выражением ярости на лице. – и за ваше понимание. Наконец, позвольте мне попросить вас передать вашим коллегам, что конец этого месяца – мой счастливый или несчастливый день, и каким он будет, зависит от них, – С этими словами он протянул ему руку и попрощался.

– Клянусь Богом, вы сделали это в великолепном стиле, брат мой, – сказал Стивен, когда они сели в карету.

– Этот человек мне понравился, хоть он и политик, – ответил Джек. – И, кажется, он любит флот. На "Гладиаторе" служит его племянник, который прекрасно говорит по-английски и уже считает себя, – по крайней мере, наполовину, – моряком; и он не так уж далек от истины.

Письмо было доставлено той половине Джека, которая рано вставала, и оно прибыло на борт "Сюрприза" еще до того, как Джек выпил противную утреннюю микстуру, которую Киллик принес с завидной пунктуальностью ровно в четыре склянки и которую пришлось проглотить, прежде чем он смог вскрыть конверт.

– Пойди посмотри, нет ли поблизости доктора, – сказал Джек. – и если да, попроси его заглянуть, когда у него будет свободная минутка.

– Так он же на рыбном рынке, лобстеров выбирает. А, нет, вру. Вот же он, падает вниз по трапу и ругается по-иностранному.

Стивена отряхнули от пыли, привели в порядок, поправив парик, и провели в каюту.

– Доброе утро, Стивен. Не могли бы вы взглянуть на это?

– Благослови вас Бог, – сказал Стивен. – Конечно, могу. Дон Мигель целует вам руки, благодарит за то, что вы оказали честь его скромному угощению, и имеет счастье приложить два документа: один адресован главному казначею и требует, чтобы он передал пять тысяч песо любому офицеру, которого вы отправите, а другой – чиновнику, ведающему военно-морскими складами, с поручением выдать вам все, что может потребоваться. Он тысячу раз просит у вас прощения за столь краткое послание, но его лошадь, ужасно нетерпеливое животное, бьет копытами у двери, и два конюха едва могут ее удержать.

– Боже мой, как это любезно с его стороны! - воскликнул Джек. – Как только мы позавтракаем, давайте навестим дорогого казначея с парой вместительных сундучков, а затем посоветуемся с штурманом, нашим казначеем, боцманом, канониром и всеми, кто имеет отношение к запасам, чтобы выяснить, что нам нужно: я знаю, что буфет на редкость пуст, – Он довольно долго рассуждал о пустоте буфета, столь же отчаянной, сколь и его собственное возбуждение, но когда на мгновение умолк, Стивен сказал:

– Хотите, я вам кое-что расскажу?

– Разумеется. Возможно, это будет даже интереснее, чем рассказ о том, сколько новых швабр нам требуется.

– Так вот, слушайте. Я шел вдоль причала, где ремонтируют большой чилийский фрегат.

– "О'Хиггинс".

– Нет, сэр, позволю себе не согласиться, они его собираются переименовать в "Сан-Мартин".

– Что вы говорите! Вот уж на редкость неудачная идея, давать новое имя кораблю. И нам это тоже удачу вряд ли принесет. Политическая погода явно меняется. О'Хиггинс был нашим другом. А мое недолгое знакомство с Сан-Мартином большого удовольствия мне не доставило, и я сомневаюсь, что он сам от меня в восторге. Но мы мало что можем с этим поделать, разве что разнести все вокруг в пух и прах их же порохом и ядрами; а этого я делать не стал бы, поскольку у меня в городе все же есть несколько друзей. Нет. Я думаю, мы должны продолжить наши исследования. А если они станут проказничать, если они будут строить нам препоны или интриговать, черт бы их всех тогда побрал, я попрошу вас написать мне красивое заявление об отставке, и, помолясь о попутном западном ветре, мы отправимся домой. Но сначала, пока не истек этот месяц, я должен выполнить свое обещание и взять молодых людей, самых отборных из них, для гидрографической съемки архипелага Чонос, а до этого мы должны наполнить корабль припасами.

На следующий день, в четыре склянки на утренней вахте, в прекрасную погоду, когда так любимый Джеком западный бриз понимал рябь в гавани, канонир "Сюрприза", в ответ на кивок Сомерса, выстрелил из переднего орудия левого борта. Все те, кто стояли наготове, ожидая этого сигнала, немедленно отдали швартовы, взмыли на мачты и, пристально наблюдая за "Сюрпризом", повторяли его маневры с таким поразительным успехом, что вся эскадра из четырех шлюпов и одного фрегата уверенно пересекла гавань, следуя в идеально прямой колонне с равными интервалами между судами, и, под одобрительные возгласы и аплодисменты толпы, вышла в открытое море, где, снова следуя примеру "Сюрприза", флотилия направилась на юго-юго-запад, чтобы сгладить влияние умеренно сильного волнения и начинающегося прилива.

Согласно местному обычаю, на шлюпах было два капитана, первый и второй, и Джек по очереди приглашал их на шканцы в течение каждой дневной вахты, – или, если быть более точным, с четырех склянок утренней и до конца первой собачьей вахты, – чтобы показать им, как это делается в Королевском военно-морском флоте. Трое или четверо из них довольно бегло говорили по-английски, особенно юный Хосе Фернандес, племянник Карреры, прирожденный моряк, если таковые вообще бывают; но даже при этом знавшие только испанский офицеры были ужасным бременем для доктора Мэтьюрина, который, хотя и знал по-английски несколько морских терминов, таких как "правый борт" и "левый борт", понятия не имел, как сказать "трави таль-лопарь" на испанском или любом другом языке.

– Как жаль, что Джейкоб не с нами, – сказал Джек однажды, когда они были у Талькахуано.

– Вы ведь сами согласились оставить его Вальпараисо, на случай, если нужно будет передать некое сообщение, – отозвался Стивен.

– Вы совершенно правы, прошу прощения, брат мой. Мне просто захотелось пожаловаться. Это недостойно, признаю.

– Любезный капитан, давайте лучше выпьем с вами вина.

В юности Джек Обри служил под командованием двух строгих капитанов, удивительно жестких даже для тех суровых дней, и после его собственных занятий и учений бедные молодые люди становились бледными, изможденными и чуть ли не падали с ног. Но через несколько дней, хорошенько выспавшись и отъевшись, они снова набирались сил. Мичманы и младшие офицеры "Сюрприза" тоже гоняли их по мачтам с одной головокружительной высоты на другую. И хотя они уже прошли довольно серьезную военно-морскую подготовку, доктору Мэтьюрину приходилось лечить немало покрытых волдырями рук и обожженных тросами бедер. Однако во всем этом не было ничего похожего на суровую муштру, столь обычную на военном флоте, и если жизнерадостность и добродушие вообще могли сочетаться с постановкой фор-марселя при очень свежем ветре, эти дни в целом проходили в веселой и доброжелательной атмосфере. Сам Джек бывал не слишком любезен лишь в тех случаях, когда молодые чилийцы демонстрировали действительно глубокое невежество в навигации, в определении курса и местоположения корабля с помощью принципов геометрии и морской астрономии. Здесь ему очень помогали Дэниел и Хэнсон, и хотя постигать наблюдение Луны было гораздо сложнее, чем вязать шкотовые узлы, большинство молодых людей были убеждены в важности этой науки, а некоторые даже научились определять высоту солнца в полдень. Их приглашали, обычно по двое, пообедать в каюте или кают-компании; и хотя языковой барьер иногда вызывал определенные трудности, великолепные аппетиты компенсировали этот недостаток.

– Все же эти молодые люди – очень приятная компания, – сказал Джек Обри, когда они со Стивеном прогуливались по берегу у устья реки Льико. – и многие из них по-настоящему чувствуют ветер и море. Человек шесть из них точно станут настоящими моряками. Боже, какой глоток свежего воздуха, после всех этих скользких, ненадежных политиков.

– Не могу с вами не согласиться. Но скажите мне, Джек, что они делают с этим несчастным "Сюрпризом", что он весь скособочился посреди океана?

– Ну, раз уж здесь так тихо и мы так уютно можем стоять на якоре до начала прилива, Хардинг решил показать остальным, – кроме тех, кто греб в нашей шлюпке, – как очищать дно корабля в море. Видите ли, они наклонили корпус в одну сторону так сильно, как только смогли, и соскребают водоросли с днища там, до куда можно дотянуться...

Он продолжал объяснять, но вскоре заметил, что Стивен пристально смотрит на птицу, которая была уже довольно далеко.

– Прошу прощения, Джек, – сказал он. – но я почти уверен, что это был бекас. Видите?

– Конечно, нет. А если бы и видел, то ни за что не поверил бы. Помилуйте, бекас в Чили. Я скорее поверил бы в бобра на Лондонской фондовой бирже.

– И все же этот милый молодой человек, Хосе, чей дядя – отличный стрелок, сказал мне, что бекас – becasina, Gallinago gallinago, – такая же птица, как и у нас, и он одним из первых перелетных птиц здесь гнездится. Господи, я только что проклинал этот день и топал ногами от злости, потому что мы совершали это плавание, как и многие другие до него, в тот злосчастный промежуток, когда зимние перелетные птицы улетели, а весенние еще не прибыли. А теперь я полон надежд.

Возможно, он и был полон надежд, но много дней или даже недель спустя он сидел на серой гальке одного из бесчисленных, холодных, серых островов Чонос, угрюмо разглядывая в подзорную трубу не какую-то удивительную перелетную птицу, а обычного местного обитателя, черного кулика-сороку с белыми лапками, бродившего по воде в поисках пропитания. Чуть дальше виднелся еще один кулик, самка тусклой окраски, и ни одна из птиц не проявляла ни малейшего интереса к другой: было ясно, что у них сейчас не сезон размножения, что бы там ни думал тот бекас. Не то было время года, чтобы ожидать приятных сюрпризов, хотя сегодня было тридцатое число месяца, и завтрашний день должен был так или иначе решить судьбу Джека, причем любой исход не стал бы очевидно счастливым.

Вдалеке за самкой кулика показался бриг, огибающий одно из бесчисленных скалистых возвышений, которые капитан Обри и его ученики с бесконечной тщательностью обследовали в то утро. Сейчас они изучали другую скалу, немного южнее, вне поля зрения Стивена, но в пределах видимости брига, который теперь увеличивал свою и так значительную скорость, поднимая все больше парусов. Стивену этот зеленый бриг был знаком: его использовал в качестве прогулочной яхты один из друзей Джейкоба, богатый и дружелюбный чилийский торговец драгоценностями, живший в Вальпараисо.

Он навел на судно подзорную трубу и действительно увидел Джейкоба, который смотрел на него через свою трубу и подавал какие-то знаки. И чему он там радуется? Что бы ни пытался сообщить Джейкоб, он очень скоро пропал из виду, когда бриг обогнул еще один огромный, обветренный морем утес, направляясь к "Сюрпризу", а внимание Стивена привлекло величественное зрелище – два черношейных лебедя, летевших на юг так низко над водой, что он услышал ритмичное хлопанье их крыльев.

– Не могу же я здесь сидеть и пялиться на этих унылых куликов, – сказал Мэтьюрин вслух. – Но что еще остается?

Ничего другого и не оставалось, и он наблюдал, как с севера на юг пролетели три поморника и эта отвратительная пожирательница падали, каранча. Висевшие у Стивена на шее и завернутые в два мешочка из вощеного шелка маленькие и очень красивые часы с репетиром, пробив две четверти часа, пробили бы и третью, если бы он не заметил ялик с фрегата, быстро идущий навстречу ветру. Он вскочил, замахал руками и закричал, распугав куликов и опасаясь, как бы ему опять не остаться на необитаемом острове.

Он поднялся на борт корабля с обычным изяществом, и его приветствовал доктор Джейкоб, на чьем лице его опытный глаз мог прочесть, что "МЫ ПОЛУЧИЛИ ЗАШИФРОВАННЫЙ ПРИКАЗ". Джейкоб отвел Стивена вниз, в одну из самых укромных частей корабля, и вполголоса сказал:

– Хайме принес это сразу после того, как прибыл правительственный курьер из Сантьяго.

Хотя Джейкоб пока не расшифровал сообщение полностью, в нем была одна важная часть, которую, по его мнению, – возможно, и ошибочному, – следовало немедленно передать заинтересованному лицу. По тому, как он дернул головой и посмотрел вверх, Стивен понял, что он говорит о Джеке, и это стало еще более очевидным, когда Джейкоб рассказал о той радости, которую испытал, когда бриг обогнал тяжелый военный шлюп, который вышел из Вальпараисо, прежде чем он смог найти владельца брига.

– У вас есть оригинал и текст расшифровки? – спросил Стивен.

– Да, оригинал, но расшифровал я пока немного. Давайте я покажу, насколько продвинулся, прежде чем поспешить к вам.

Стивен поднес его черновик к орудийному порту и сказал:

– Конечно, вы были совершенно правы, дорогой Амос. Мы сейчас же должны ему сообщить.

– Нет. Вы – его самый близкий друг. Вот моя копия ключа "Д2", есть несколько сложных комбинаций, с которыми я не стал возиться, но суть ясна, и мы можем разобраться с ними позже.

Стивен кивнул, с чувством пожал ему руку, сунул бумаги в карман и быстро вышел. Почти столкнувшись с секретарем капитана, он сказал:

– Мистер Адамс, пожалуйста, окажите мне услугу. Я хотел бы поговорить с капитаном наедине и буду ждать его в каюте. Услышав столь необычную просьбу, Адамс удивленно уставился на него, но, увидев, что Стивен говорит серьезно, сказал: "Хорошо, сэр" и поспешил на палубу.

Стивен смотрел в среднее кормовое окно, когда вошел капитан, выглядевший удивленным и немного обеспокоенным.

– Джек, – начал Стивен. – мы получили официальную депешу. Мы пока расшифровали не весь текст, но в начале указано ваше имя и корабль, и, с вашего позволения, я прочту вам то, что уже было дешифровано, и попытаюсь разобрать остальное по ходу дела, – письмо помялось в дороге, и я могу упустить некоторые слова. Но суть вот в чем: "Немедленно после получения настоящего приказа вам надлежит отправиться в устье Ривер-Плейт и там присоединиться к южноафриканской эскадре. Вам следует взойти на борт "Непримиримого", поднять свой синий вымпел на бизань-мачте и принять командование эскадрой синего флага".

Джек сел, закрыв лицо руками. Он был поражен до глубины души, но через мгновение все же сказал:

– Прочтите это еще раз, Стивен, хорошо?

Стивен прочел, и Джек сказал:

– Боже милостивый, Стивен, как же я рад, что именно вы сообщили мне об этом. Софи будет так счастлива. Господи, я уже думал, что никогда не подниму адмиральский вымпел.

– И есть еще кое-что. Очень сердечные поздравления от герцога Кларенса по поводу победы в Кальяо, личное письмо Горацио Хэнсону и просьба как можно скорее отправить его домой для сдачи экзамена на звание лейтенанта. И огромное количество политических соображений сэра Джозефа, которые еще предстоит расшифровать... Могу я тоже поздравить вас, дорогой мой адмирал?

Он обнял Джека, который воспринял это совершенно естественно, хотя все еще находился в некотором замешательстве, но затем сказал:

– Все это великолепно, брат мой, и я рад, что они нами довольны. Но я же ведь связан по рукам и ногам. У меня договор с чилийским правительством, и я не могу его нарушить.

В этот момент чилийское правительство в лице Карреры уже поднималось на борт "Сюрприза" с тяжелого шлюпа, неся с собой письмо. Хардинг принял его должным образом, и, получив разрешение, провел в каюту, где Джек предложил ему немного хереса и попросил подождать, пока он прочтет письмо.

– Я очень сожалею о его содержании, – сказал Каррера. – Мне очень жаль и очень стыдно, но люди в Сантьяго просят еще три месяца, а затем все долги будут выплачены.

– Мне неприятно вам об этом говорить, – ответил Джек. – но вы помните, о чем мы договаривались. Я вынужден просить вас взять ваших молодых людей, таких способных и многообещающих офицеров, на борт шлюпа, поскольку я должен следовать в другом направлении. Но, прошу вас, примите уверения в моем личном уважении к вам и мои наилучшие пожелания чилийскому военно-морскому флоту в будущем.

Переход на другое судно занял значительное время, и это были очень веселые, добродушные проводы, после чего корабли разошлись, обмениваясь прощальными криками. Последний раз взмахнув рукой, Джек взглянул вверх, – по-прежнему дул приятный западный ветер, – а затем огляделся вокруг: на палубе царили чистота и порядок, матросы все были на своих местах и сияли от удовольствия. Повернувшись к штурману, он сказал:

– Мистер Хэнсон, будьте любезны, проложите курс на мыс Пилар и Магелланов пролив.