Синий на бизани

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стороннему наблюдателю показалось бы очень трудным, если не невозможным, завести роман в таком маленьком и тесном сообществе, как Гибралтар; однако те, кто не возражал против сочетания легкомыслия и любви, делал это, или пытался делать, и причем в совершенно удивительных масштабах. И когда нынешняя любовница лорда Бармута – исключительно порочная женщина, ненавидевшая Изабель, – рассказала ему, что они с Джеком Обри ежедневно встречались на сеновале или в доме отзывчивого друга, это его не очень удивило. Он не то чтобы в это сразу поверил, ведь нежная, непринужденная фамильярность вовсе не была удивительной в тех, кто был знаком с детства. И все же ему не нравилось, когда об этом говорили, – когда дело касалось рогов, он предпочитал награждать ими других, а не получать сам, даже если это были лишь пустые слухи, – и хотя никто никогда не ставил под сомнение его храбрость в бою, семейные баталии были совсем другим делом. Мало того, что его собственное поведение было в высшей степени достойным осуждения, так еще и Изабель, если ее разозлить, за словом в карман не лезла, чего он очень боялся; она была исключительно смелой женщиной, и если теряла самообладание, то становилась неустрашимой и непоколебимой, как один из тех терьеров, которые скорее позволят убить себя, нежели ослабят хватку. Он также был по-своему глубоко к ней привязан и очень хотел сохранить теплые отношения.

Поэтому он хорошенько обдумал сложившуюся ситуацию, и среди прочего ему пришло в голову, что Обри был одним из редких протеже Кейта, который, хотя в данный момент и отдыхал от трудов праведных, обладал очень большим влиянием и мог в любой момент вернуться на высокий пост. Поэтому, походив некоторое время в раздумьях по кабинету, Бармут отправил пару надежных людей на верфь. Не привлекая к себе внимания, они вернулись и подтвердили его впечатление о том, что почти все оставшиеся на борту матросы "Сюрприза" были активно заняты конопачением, покраской и переоборудованием шлюпок, а нос фрегата все еще находился в том же отчаянном положении, предоставленный в полное распоряжение капитану, плотнику, его помощникам и нанятым мастерам.

Он накинул поверх мундира старый поношенный плащ, спустился на верфь, прошел мимо судов, стоявших последними в списке на ремонт, и спрыгнул с мола на палубу "Сюрприза". Несколько человек уставились на него, разинув рты, но он быстро продвигался вперед и спускался все ниже, пока не добрался до полутемного, переполненного людьми форпика. Перекрикивая стук молотков, он позвал:

– Эй, капитан Обри, – Во внезапной мертвой тишине Бармут спросил: – Как у вас дела?

– Довольно неплохо, сэр, благодарю вас. Некоторые из старых товарищей моего плотника нам помогают. Я подержу этот фонарь, милорд, и вы сами сможете разглядеть нижние брештуки: я думаю, вы согласитесь, что они действительно отлично поработали.

– Прекрасно, – согласился Бармут, вглядываясь прищуренным, опытным взглядом. – Согласен с вами, работа отличная. Пусть продолжают в том же духе, а мы с вами пройдемся по молу.

На моле, сейчас пустынном, он заговорил довольно непринужденным тоном:

– Я рад видеть, что вы так усердно занимаетесь ремонтом, кузен Джек, потому что в Уайтхолле несколько беспокоятся по поводу вашего конечного пункта назначения, и я думаю, что должен ослабить строгость своих распоряжений о приоритете ремонта военных судов и отправить "Сюрприз" в море гораздо раньше, чем думал. В тот момент, когда вы сочтете, что это безопасно, мы снова установим вам фок-мачту, натянем ванты и отправим вас в путь с достаточным запасом провианта, не говоря уже о боеприпасах. Пороха и ядер у нас хватает.

– Вы очень добры, милорд, – сказал Джек, опустив глаза и довольно успешно скрывая подозрительность в тоне и выражении лица. – Я буду с нетерпением ждать этого.

* * *

– "Я буду с нетерпением ждать этого", сказал я ему, Стивен. Но, уверяю вас, мне было довольно трудно произнести это, я был почти ошеломлен и не мог подобрать слов, настолько я был поражен этим странным, необъяснимым поворотом. И все же в какой-то момент мне пришло в голову, что это, возможно, ваших рук дело, с вашими – как бы их назвать? – вашими связями.

– Нет, что вы, любезный, – сказал Стивен, глядя на него с неподдельной симпатией, но молча, про себя, добавил: "А вам не приходило в голову, что те вольности, которые вы позволяли себе с женой этого джентльмена, – все эти прогулки в сумерках, эти морские купания под луной, – какими бы они ни были невинными, едва ли могли остаться незамеченными в этом праздном, скучающем обществе развратников и что такая радостная новость была бы доведена до сведения соответствующих людей?" Вслух он продолжил: – Хотя я должен признаться, что теперь, когда птенцы сапсанов вылупились, я тоже был бы более чем счастлив оказаться в море. Мы возьмем курс сразу на Сьерра-Леоне?

– О, нет, как вы могли так подумать, Стивен? Это не более чем временный ремонт, который позволит нам добраться до верфи на Мадейре, профессиональной верфи, которая уделит нам все свое внимание и позволит фрегату справиться с штормами и льдами высоких южных широт, – уж вам-то об этом известно, Бог свидетель, вы же помните, как мы чуть не были раздавлены к югу от мыса Горн и возле самого мыса, не говоря уже о том злобном американце[4]. Мы пойдем на Мадейру для полного ремонта и набора команды. Пока мы можем неплохо управляться с кораблем, но чтобы сражаться, стреляя с обеих бортов, и преодолевать самые опасные районы Южной Атлантики, нам нужны еще сорок по-настоящему умелых моряков. Обычно их можно без особого труда найти в Фуншале.

– Ах, вот как, – сказал Стивен.

– Боюсь, я вас разочаровал.

– По правде говоря, я надеялся, что мы направимся к побережью Гвинеи, к Сьерра-Леоне, как только эти, по общему признанию, ужасные поломки будут устранены и фок-мачта заменена. Я думал, что мы сразу улизнем, куда подальше.

– Дорогой Стивен, я уже говорил вам об этой необходимой остановке на Мадейре; и много-много раз я предупреждал вас, что на флоте ничего, абсолютно ничего не происходит непосредственно, сразу, – Он помолчал. – А скажите: где вы услышали это слово, "улизнуть"?"

– А что, на флоте так не говорят?

– Уверен, что говорят, хотя не помню, чтобы слышал сам.

– Я полагал, что эти слова относятся к такому плавному движению судна, когда ветер дует не сбоку, а немного в корму или попутный, так что судно уверенно мчится к своей цели. И все же, без сомнения, я ошибаюсь и, судя по всему, употребил неправильный термин.

– Нет, нет, я отлично вас понимаю – очень хорошее выражение. Прошу вас, не поймите меня неправильно.

– У меня и в мыслях этого не было, любезный.

Однако, зайдя в свою комнату и взяв незаконченное письмо, он написал: "Это уже третий раз, когда я что-то дописываю к этому длинному посланию, первому с тех пор, как в предыдущем письме я выражал признательность за то, как любезно вы выслали мне в Королевское научное общество кости того милого потто, так прекрасно подготовленные, а также приветствовал ваше решение остаться в Сьерра-Леоне до тех пор, пока вы не сможете закончить свое описание орнитофауны Бенина или, по крайней мере, той ее части, которую изучал наш великий предшественник. Как я надеюсь, что это письмо до вас дошло, его должен был передать новый губернатор. Но, возвращаясь, наконец, к этому так долго откладываемому посланию, я вынужден с большой неохотой сообщить лишь об очередной досадной задержке. Возможно, я недостаточно внимательно прислушивался к замечаниям капитана Обри, – часто, когда он говорит о морских делах на своем матросском жаргоне, мои мысли блуждают, и я упускаю какие-то важные сведения, – но, хотя я был убежден (или убедил сам себя), что, покинув этот порт, мы направимся во Фритаун, где я вскоре имел бы счастье увидеть вас и услышать ваш рассказ о только что вылупившихся ястребах-тетеревятниках, теперь я понял, что ошибался, – это совсем не так. Весь этот более или менее умеренный шум, грохот, беспорядок и даже запустение – всего лишь прелюдия к гораздо худшему хаосу в Фуншале, куда, как заявляет капитан Обри, мы непременно должны отправиться, чтобы провести настоящий ремонт для гидрографического плавания в южных широтах и набрать несколько десятков моряков, которые помогут управляться с кораблем во время характерных для тех мест штормов.

Итак, мой любезный друг, я обрываю это совершенно неудовлетворительное письмо в надежде дополнить его более конкретными новостями примерно через неделю, при этом взяв на себя смелость отправить вам этого краба-гермафродита, чей необычный вид, я уверен, оценит ваш внимательный глаз, а в заключение прошу вас принять самые почтительные приветствия от вашего покорного слуги С. Мэтьюрина".

И все же, хотя у С. Мэтьюрина был под рукой отличный пакет из парусины (письма с кораблей нельзя доверять бумаге, тем более в Бенинском заливе), он не стал сразу убирать в него эти многочисленные страницы, а внимательно прочитал их от начала до конца, чтобы проверить, нет ли в них излишне фамильярных выражений, – несмотря на то, что все они были вторыми или даже третьими черновиками, уже скопированными с исправленных страниц.

– Ну же, сэр, – воскликнул Киллик. – Разве вы еще не закончили? Том Уайлден говорит, что судно в Гвинейский залив сейчас поднимет "Синий Питер"[5]. Они отплывают в течение часа, и потом следующего судна ждать месяц или даже полтора.

– Боже мой, ну никакого покоя, – вполголоса пробормотал Стивен и начал все быстрее пробегать глазами страницы. Страх перед неподобающей фразой, перед неоправданным проявлением теплой привязанности, которая была бы в высшей степени неделикатной со стороны человека в его положении, не давал ему покоя. Но, опасаясь совсем потерять возможность отправить почту, он все же засунул второпях и не до конца перечитанное письмо в сверток, запечатал и перевязал его.

Притворство не было чем-то даже отдаленно необычным для Мэтьюрина: именно ему он был обязан тем, что до сих пор был еще жив. Однако в этом случае ему было нелегко скрывать свои истинные чувства. Ведь образ Кристины Вуд глубоко запечатлелся в его памяти и совершенно не померк с момента их первой встречи в Сьерра-Леоне. И дело было не столько в ее удивительном, очень необычном внешнем виде, – стройная, высокая и длинноногая, она при этом иногда казалась существом сразу обоих полов, – сколько в ясном уме и совершенно исключительной широте знаний в самых разных областях, которые делали общение с ней для него настоящим наслаждением.

Стивен, конечно, умел сдерживать себя; но, несмотря всю свою выдержку, иногда даже создававшую впечатление фригидности, у него бывали и очень сильные порывы мужского желания: однажды он видел, как Кристина в совершенно невинной наготе переплывала чистый африканский ручей, чтобы спасти раненого ибиса, – причем на глазах у совершенно равнодушной и почти столь же обнаженной чернокожей служанки, – и этот образ очень часто возвращался к нему и терзал его разум, мешая уснуть. Но гораздо большим, чем ее античная или первобытная нагота, – ведь обнаженная плоть все же не так волнительна для анатомов, как для большинства других людей, – было то легкое, но ощутимое пожатие ее руки, когда, уже очень давно, они в последний раз расставались; именно о нем он вспоминал сейчас, лежа в постели в "Короне", когда не воспроизводил в уме отрывки из этого бесконечного письма, в котором он, возможно, позволил себе лишнее. Как раз перед тем, как он заснул, та же часть его сознания, которая тщательно перебирала абзац за абзацем, вдруг спросила его:

"Назови качество, общее для всех тех женщин, к которым, будучи уже взрослым, ты испытывал сильную нежность".

"Сильную влюбленную нежность?"

"Естественно, глупец"

Он поразмыслил и ответил сам себе:

"Во всех случаях они умели хорошо держаться; все они, без малейшей сознательности или жеманства, делали довольно широкие для женщины шаги, ставя каждую ногу прямо на одну линию с другой, с совершенно естественной грацией".

Все эти тревожные размышления утомили его, и когда он представил, как его наспех написанные, лишь частично перечитанные и почти наверняка чрезмерно многословные и непродуманные письма качаются на океанских волнах (ведь уже дул попутный бриз), он так разнервничался, что впервые за долгое время решил обратиться к своему старому другу и врагу, лаудануму, спиртовой настойке опия, и погрузился в сон, сначала испытывая смутное чувство вины, а затем – лишь чистое наслаждение.

– О, сэр, ну что же вы, – воскликнул юный Уэллс, и его тонкий голосок зазвенел от негодования. – Вы же все пропустите, если будете продолжать тут спать...

Стивен открыл глаза, щурясь на яркое солнце, и мичман помог ему подняться, подвел к окну, крайнему с левой стороны, откуда открывался вид на часть верфи.

– Вот, сэр, вы видите?

И действительно, он увидел, что "Сюрприз" который все еще покачивался после того, как ровно встал на воду, с каждым мгновением принимал все более привычный вид, если бы не зловещая брешь в том месте, где кран вынул из его корпуса фок-мачту. Многословно, с множеством подробностей, Уэллс рассказывал ему о происходящем:

– ...и если вы немного наклонитесь в эту сторону, сэр, то сможете разглядеть, что этот плавучий кран, как огромный краб, подходит к борту... вот он швартуется... но тише.

И далеко внизу, над неподвижной водой, разнесся громкий голос Хардинга:

– Эй, тихо там. Тишина на носу и корме, – Настойчивый, властный окрик, после которого среди давно привыкших к нему матросов мгновенно воцарилась удивительная тишина, так что можно было расслышать торопливые шаги Джека.

– Как раз вовремя, – воскликнул он. – Вот, Стивен, видите? Кран поднимает мачту, потом переносит ее на палубу... теперь опускает, осторожно, это нужно делать очень осторожно... Хардинг подает команду... и вот она на месте! – Затем последовали все остальные необходимые действия: натянули ванты и штаги, установили марс, потом на место встала стеньга. – Ну, вот так, – сказал Джек. – Отличная работа. Вы бы ни за что не захотели пропустить такое увлекательное зрелище.

– О, несомненно, – ответил Стивен.

– И, уверен, мистер Уэллс объяснил вам те немногие детали, которые вы раньше не замечали?

– Да, и очень подробно. Я очень ему благодарен.

– Прекрасно, просто отлично. Что ж, возвращайтесь на корабль, мистер Уэллс, и скажите мистеру Хардингу, что доктор все это видел и остался чрезвычайно доволен. Я скажу вам, в чем дело, Стивен, – продолжал он, когда стало слышно, как мичман спускается по лестнице с таким грохотом, будто там опрокинули тачку с кирпичами. – адмирал самым неожиданным образом изменил курс, – на 180°, не меньше, – и теперь он так спешит от нас избавиться, как будто мы разносчики чумы. В эту самую минуту они суетятся на артиллерийском складе, и я не сомневаюсь, что, как только печи на камбузе погаснут и остынут, к борту подойдет пороховая баржа. Он упоминал, что дома беспокоятся по поводу того, что наше плавание в Перу затянулось.

– Надеюсь, речь не шла о том, что вами могут быть недовольны? В конце концов, нельзя сказать, что мы впустую тратили время на какую-то бессмысленную ерунду.

– Нет. Полагаю, это обычное нетерпение со стороны чиновников. Часто ожидается, что корабли Его Величества будут находиться в двух местах одновременно, независимо от разницы в долготе... О, видите, отчаливает лихтер с ядрами. Отлично!

Всю оставшуюся часть дня на борт грузили провизию и боеприпасы, что привело скудную команду если не в изнеможение, то, по крайней мере, в состояние полной трезвости; а каюта мичманов пополнилась тремя молодыми джентльменами – Гловером, Шефердом и Стором, – двое из которых были сыновьями бывших товарищей Джека по плаваниям, а третьего навязал ему сам лорд Бармут. Несмотря на их прекрасную новую форму, мистер Хардинг тут же приказал:

– Помогите на погрузке, да пошевеливайтесь, эй, там, слышите меня?

Несколько минут спустя, когда солнце уже почти коснулось берега Африки, капитанский катер Джека был спущен на воду (с новым рулевым, Лэтемом, который, хоть и был отличным моряком, никогда не смог бы занять место Бондена в сердце капитана или своих товарищей, что он и сам прекрасно понимал).

– Хотя и несвоевременно, я должен засвидетельствовать свое почтение лорду Кейту, – вполголоса сказал Джек.

– Я бы хотел поехать с вами, мне нужно оставить в городе сообщение, – пробормотал Стивен. Его сообщение было тщательно зашифрованной запиской для доктора Джейкоба, в которой он просил его сообщать все, что ему удастся узнать о присутствии или отсутствии чилийцев, и, если события будут иметь хоть сколько-нибудь важное значение, приехать в Фуншал самому.

Он оставил это послание в надежных руках хозяйки дома, спрятавшей его на своей вместительной груди, и направлялся обратно к берегу, когда услышал голос, окликнувший его по имени, и, обернувшись, увидел леди Бармут в сопровождении мистера Райта и горничной. После обмена приветствиями мистер Райт сказал:

– Вот удачная встреча! С вашего позволения я оставлю вас в обществе доктора Мэтьюрина и поспешу к главному гидрографу, – С этими словами он и в самом деле поспешил прочь, уронив из кармана носовой платок.

– Господи, что за чудаковатый старик! – мягко сказала Изабель. – Пепита! – воскликнула она по-испански. – Этот джентльмен обронил носовой платок, подними его и верни владельцу, ради всего святого. Дорогой доктор Мэтьюрин, я так рада вас видеть! Вы не могли бы угостить меня шербетом в "Бомбе", вон там? Я просто умираю от жажды.

– А я рад видеть вас, леди Бармут, – ответил Стивен, предлагая ей руку. – Я как раз о вас думал.

– Очень лестно это слышать. А в связи с чем вы обо мне вспоминали?

– Я задавался вопросом, не будет ли с моей стороны дерзким, учитывая краткость нашего знакомства, зайти к вам попрощаться.

– Ну что вы, мой дорогой доктор, как вы можете так говорить! Но почему, скажите, вам приходится прощаться? Я полагала, что мы еще долго сможем наслаждаться вашим обществом.

– Увы, как я понял, сегодня поздно вечером мы отплываем, если ветер будет таким, как хотелось бы капитану Обри. В настоящее время он прощается с четой Кейтов, и я уверен, что он успеет уладить все необходимые вопросы в штабе флота.

– А меня как раз нет дома, – Она немного подумала и продолжила: – Мне было бы очень жаль упустить возможность с ним попрощаться. Мы ведь с Джеком Обри старые друзья. Возможно, я еще застану его у нас. Пойдем, Пепита. Любезный доктор Мэтьюрин, большое вам спасибо за этот вкуснейший шербет. Прошу вас, не провожайте меня.

Он действительно не стал ее провожать, а только встал и смотрел, как она уходит в сопровождении своей горничной, – той самой легкой походкой, которую он помнил.

И эту же легкую, воздушную походку он узнал поздно вечером в тот день, когда бриз стал стабильным, и "Сюрприз", наполнив ветром фок- и грот-марсели, заскользил вдоль внешней стороны мола, а его фонари слабо освещали фигуры в вуалях, одна из которых осторожно махала рукой, хотя такое зрелище на этой набережной расставаний было столь обыденным, что не привлекало внимания немногочисленных и неподвижных рыбаков.

Следующие несколько дней они шли при теплом умеренном бризе, единственным недостатком которого было то, что он менял направление с запад-северо-запада на север-северо-запад, так что время от времени они двигались довольно круто к ветру, а иногда ветер был почти боковым, но они всегда могли нести все передние паруса. Такое плавание могло бы оказаться очень приятным, если бы они не так спешили. Но все эти неофициальные работы в носовой части фрегата не смогли полностью восстановить его способность идти круто к ветру, которая была весьма выдающейся до того ужасного столкновения, и снова и снова "Ринглу", который в любом случае имел парусное вооружение шхуны, приходилось потравливать шкоты или даже убирать паруса, чтобы не уходить далеко вперед. Как бы скрытно ни производились эти маневры, они не могли ускользнуть от глаз экипажа "Сюрприза" и ранили матросов и офицеров в самое сердце. И все же, несмотря на эти неприятности и сравнительно медленный ход, в целом это было счастливое время, своего рода возвращение домой и восстановление того образа жизни, который даже Мэтьюрину казался приятным и естественным, с его неизменным (несмотря на погоду) распорядком дня, регулярным, хотя и не очень вкусным, питанием и общением с людьми, которые, хоть и не блистали бы в обществе, но почти все были солидными, порядочными и профессиональными моряками – гораздо более приятная компания, чем любое случайное сборище такого же числа людей.

Со всеми его недостатками – теснотой, отсутствием уединения и отчаянной нехваткой почты, не говоря уже о книгах, газетах, журналах, – этот образ жизни действительно был возвращением к упорядоченности, к тому непререкаемому порядку, которого так не хватает в жизни на берегу, особенно в городе. Очень скоро их можно было бы принять за монашеский орден, странствующий по морям, если бы не шокирующая эпидемия сифилиса во всех его мрачных проявлениях, из-за которой Стивен и, в какой-то степени, его санитарка работали, не покладая рук.

Они быстро вернулись к тому прежнему ритму жизни, отмеряемому склянками и боцманскими дудками, заполненному мытьем палуб, сменой вахт, учебными тревогами, отбоями, окриками часовых и всем остальным, включая отменный аппетит, особенно у мичманов, которые, когда их приглашали на завтрак к капитану (что часто случалось, если они несли утреннюю вахту), съедали, не покраснев, четыре яйца, а затем доедали все, что еще оставалось в тарелке с беконом. Хорошие аппетиты и желание разнообразить рацион питания, а у матросов постарше – еще и страх того, что все запасы кончатся, привели к тому, что, едва горы за Рабатом скрылись за горизонтом, они с большой радостью приветствовали сообщение дозорного с фок-мачты о ловивших тунцов судах, шедших вдоль марокканского побережья. И когда капитан изменил курс "Сюрприза", чтобы подойти к рыбакам, даже самые седые матросы буквально подпрыгивали от радости.

Они купили огромную, еще трепещущую рыбину, подняли ее на борт, разделали на баке, отнесли огромные куски в бадьях на камбуз, отмыли от крови и протерли палубу, после чего съели на обед невероятное количество рыбы. Но этого тунца было так много, что они доедали его на ужин на следующий день, когда ветер менялся на северный, – капитан, офицеры, матросы, юнги и те немногие женщины, которым разрешалось находиться на борту, такие как Полл Скипинг и Мэгги Тайлер, сестра жены боцмана, – доедали с неизменным аппетитом и с тем небольшим количеством гибралтарского пива, что еще было на фрегате. В разгар трапезы измученный голодом впередсмотрящий на мачте крикнул:

– Эй, на палубе! Вижу землю справа по носу. Какая-то она красноватая, – добавил он вполголоса.

– Полагаю, что мы пришли к месту назначения, с точностью почти до минуты, – сказал Джек, с большим удовлетворением взглянув на часы. Однако его радость оказалась недолговечной. Когда они прервали ужин и поднялись с кофе на шканцы, то обнаружили там кают-компанию в полном составе и большую часть мичманов. Увидев своего капитана, офицеры, бросая виноватые взгляды на корму, бочком отошли вдоль правого борта к носу. На месте был вынужден остаться только Хардинг, и то по долгу службы.

– Может, все не так плохо, как выглядит, сэр, – произнес он.

Действительно, выглядело все просто ужасно. Тот самый "красноватый" цвет земли теперь превратился в огромное багровое пламя, охватившее всю ту часть города, где строились корабли, включая знаменитую верфь Коэльо: грандиозное зарево с огромными языками пламени, которые взмывали ввысь и даже отрывались от гигантского пожара, паря в небе.

Отлив и слабеющий ветер не давали фрегату подойти ближе к берегу до первых лучей солнца, когда уже стало очевидно, что пожар только разгорается еще сильнее. Как раз между отливом и приливом ветер немного оживился, и они вошли в гавань, заранее приготовив насосы и пожарные шланги. Но было ясно, что горожане уже делали все возможное, и чужакам ничего не оставалось, как держаться подальше, пока не возобновится обычная жизнь, – если, конечно, она вообще когда-нибудь сможет возобновиться. Едва ли на борту "Сюрприза" нашелся бы человек, который не видел, как горят судостроительные верфи, вместе с запасами древесины, такелажными мастерскими и всеми судами на стапелях; но увиденное здесь превосходило все, чему они были свидетелями в Адриатическом или Эгейском морях во время последнего плавания.

После прошедшего в молчании завтрака, когда все матросы смотрели на почерневшие руины и сгоревшие до ватерлинии суда, над которыми все еще курился дым, они подошли к тому месту, где обычно замедляли свой ход с помощью верпа, чтобы в подобающем стиле отсалютовать замку бортовым залпом.

На замке уже развевались флаги – по-прежнему, как заметил Джек, британский рядом с португальским; но артиллеристы форта – вероятно, уставшие от ночных трудов, – целых пять минут не могли ответить любезностью на любезность, и за это время от берега отчалила маленькая, грязная лодка, которая направилась к фрегату явно с неофициальным визитом. Очень худой молодой человек, одетый во что-то, отдаленно напоминающее военно-морскую форму, поднялся по борту и, сняв шляпу перед капитаном Обри, сказал дрожащим, очень нервным голосом:

– Вэнтедж, сэр, прибыл на борт, если вам будет угодно.

– Мистер Вэнтедж, – сказал Джек, внимательно вглядываясь в его лицо, вроде бы знакомое, но в то же время странно изменившееся. – Напротив вашего имени стоит буква "Д".

Этот молодой человек, помощник штурмана, когда-то не ответил на неоднократные сигналы с фрегата всем вернуться на борт, и корабль покинул Фуншал без него. Его товарищам по плаванию было известно, что он был очень привязан к одной пастушке в горах, и его отсутствие объясняли именно этим.

– Да, сэр. Но то была не моя вина. Одна банда отвезла меня далеко в горы и держала взаперти. Каждое воскресенье они меня избивали по очереди, пока один монах не сказал им, что это грех. И они очень жестоко со мной обошлись, сэр. Они меня подрезали.

В самом деле, он был очень истощен и крайне подавлен. Большинство из тех, кто был на борту, имели некоторое представление о местном населении, были знакомы с обычаями пастухов и понимали его нынешнее состояние.

– Позовите мистера Дэниела, – сказал Джек и через короткое время добавил: – Мистер Дэниел, это ваш коллега, Алджернон Вэнтедж, помощник штурмана, которого задержали в горах, когда судно направлялось в Гибралтар, но теперь он вернулся. Отведите его вниз, покажите ему новых членов мичманской каюты, напомните им о его старшинстве и устройте его поудобнее, насколько позволяют наши стесненные обстоятельства.

– Есть, сэр, – сказал один.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался другой.

– И, кстати, как я вспомнил, мистер Вэнтедж, – крикнул он им вслед. – думаю, мы увезли ваш морской сундук и другие пожитки. Джейсон, скажи одному из трюмных матросов достать его вещи. Мистер Хардинг, как только я нанесу необходимый визит его превосходительству, я полагаю, нам следует поговорить с капитаном порта. Доктор, вы будете для нас переводить, как раньше?

Стивен поклонился, однако, когда они соответствующим образом оделись, сказал:

– Переводить, вы сказали? Как я уже объяснял вам, я не говорю по-португальски. Еще меньше я понимаю, когда со мной говорят на этом языке. Ни один человек, рожденный от женщины, никогда не поймет разговорного португальского языка, если только это не его родной язык или он не выучил его в раннем детстве, когда у него еще и зубов-то не было. Это странное, неразборчивое, невразумительное, совершенно невнятное бормотание. Любой, кто хоть немного знает латынь, – или, например, испанский или каталанский, – может читать на португальском без особых затруднений, но понять хотя бы главный смысл разговорной речи, когда они что-то быстро-быстро лепечут вполголоса...

Капитан порта, однако, в совершенстве владел лингва-франка, на котором говорили на большей части Средиземноморья и даже за его пределами, а также архаичным каталанским, все еще распространенным в той части Сардинии, где жила его мать, и ему потребовалось совсем немного времени, чтобы окончательно разрушить все надежды Джека Обри. Он произнес длинную, чрезвычайно красноречивую речь, переходя с одного языка на другой и обратно, причем каждая версия проливала мрачный свет на другую. Он обращался исключительно к Стивену, но в то же время смотрел на Джека с неподдельным удивлением и беспокойством.

– Разве этот господин не видел собственными глазами, что верфь Коэльо, слава и гордость Фуншала, Мадейры, да и всего западного мира, был полностью разрушена? Разве он не знает, что никакая другая верфь даже и рядом с ней не стояла? И что даже верфь Картейры не может вместить ничего больше ста двадцати тонн? – Капитан порта печально покачал головой. Он приказал принести мадеры знаменитого урожая 1775 года и, когда они выпили по паре бокалов, заметил, обращаясь к доктору Мэтьюрину, но по-прежнему глядя на Джека: – Интересно, где этот джентльмен провел юность и все остальные годы, если он не знает, что в это время года на Мадейре не найдется ни одного моряка с двумя целыми руками и обеими ногами. Эскадры, направлявшиеся как в Вест-, так и Ост-Индию, отплыли раньше обычного из-за какого-то Нострадамуса; а все, кто не отправился с ними, ушли с рыбаками на банки ловить треску или искать тунца вдоль африканского берега. И даже несколько оставшихся на берегу калек вряд ли соблазнятся гидрографическим плаванием вокруг мыса Горн, без возможности получить призовые деньги.

Здесь Стивен постарался сделать все возможное, чтобы донести до него мысль о том, что при определенных обстоятельствах речь может идти и о призах:

– В конце концов, за Магеллановым проливом всегда или, по крайней мере, очень часто бывают пираты, а это законная добыча.

– О, несомненно, – воскликнул капитан порта. – Призы где-то на краю света. За Магеллановым проливом, да, разумеется. Но, любезный, – закончил он с плохо скрываемым торжеством. – вы же помните, как закончил свои дни сам Магеллан.

– Конечно, – сказал Стивен. – И я очень сожалею о безвременной смерти этого джентльмена. Но я вижу, что мне придется разочаровать своего вышестоящего офицера. Позвольте мне, однако, поблагодарить вас за ваше красноречивое, совершенно убедительное объяснение положения дел и просить вас принять эти несколько пар английских шерстяных чулок.

– Что ж, – сказал Джек, когда они шли по уцелевшей части города, где дома на нескольких улицах с левой стороны были слегка обуглены, но не полностью разрушены. – полагаю, тут уж ничего не поделаешь, но эти эскадры ушли чертовски не вовремя. А что это за Нострадамус?

– Ну, в некоторой степени пророк, вроде Старого Мура[6], хотя и не такой мудрый. Могу я спросить, вы уже решили, что делать дальше?

– О, да, в этом нет никаких сомнений. Я хотел, чтобы здесь, на верфи Коэльо, нам поставили новые брештуки и диагональные крепления; но я вполне уверен, что "Сюрприз" сможет дойти до верфи Сеппингса для полного ремонта, который позволит нам обогнуть мыс Горн без страха за корабль – ну, по крайней мере, без абсолютно парализующего ужаса. А именно этого я и хотел с самого начала.

Некоторое время поколебавшись, Стивен спросил:

– Любезный, а вы думали о материковой Португалии и атлантическом побережье Испании, с их знаменитыми портами и корабелами, которые строили такие прекрасные суда, как "Санта-Ана", восхищавшая самого Нельсона?

– Да, – сказал Джек. – Мы с Хардингом обсуждали этот вопрос еще до того, как проложили курс на Фуншал, и в то время ветер был благоприятен и для того, и для другого маршрута, в то время как сейчас он слишком восточный для возвращения обратно. И все же я уверен, что наше решение пойти в Фуншал было бы идеальным, если бы не этот чертов пожар. Конечно, испанцы могут строить прекрасные линейные корабли, но они не так хороши по части фрегатов, и, в любом случае, я не думаю, что маленькому английскому гидрографическому судну были бы по-настоящему рады на испанской верфи, и нам пришлось бы ждать очень долго. А что касается набора команды, то мне бы не хотелось, чтобы в ней было так много испанцев: слишком долго было много поводов для взаимной неприязни. В то время как португальцы, по моему опыту, такие же хорошие моряки, к тому же они добрее и лучше держат себя в руках. Более покладистые, если вы меня понимаете. С другой стороны, в Фуншале привыкли работать с кораблями среднего размера, – судами, очень похожим на "Сюрприз", – чего не скажешь ни о Виго, ни о Гройне[7]. Нет. Я думаю, что самое разумное для нас – это задержаться здесь на несколько дней, пока плотник, который хорошо знает город, попробует найти какую-нибудь качественную древесину на удаленных складах, и, если сможет, привести хороших корабелов, – ведь сейчас их, бедняг, так много осталось без работы, – и они поработают над нашей носовой частью. Затем мы отправимся на верфь Сеппингса, где нас ждет настоящий ремонт и полностью укомплектованная команда из настоящих английских моряков... – Он бы добавил "и наш дом в прекрасной Англии, конечно", но побоялся, что эти слова могут вызвать в памяти Стивена травмирующие воспоминания: выражение его лица и без того было довольно унылым.

На самом деле причиной мрачного вида Стивена было то, что он знал о крайнем нетерпении любых революционно настроенных сил и был убежден, что если они не придут к прочному соглашению с чилийцами, с которыми они встречались по предварительной договоренности как раз в этом городе, – соглашению с точными датами, ясными обязательствами сторон и расстановкой сил, – и, прежде всего, если они не появятся на своем хорошо вооруженном гидрографическом судне, эти самые чилийцы могут потерять веру и позволить своему нетерпению взять верх, или же – что еще более вероятно, – их заменит какая-нибудь новая группа людей, еще более полных энтузиазма и нетерпеливых, но еще меньше знающих о фактическом положении дел. Однако все это было не более чем его предчувствием, пусть несколько более обоснованным, чем большинство других, но, безусловно, совершенно недостаточным, чтобы перевесить мнение двух опытных морских офицеров.

Они шли, каждый погруженный в свои мысли, мимо печальных, грязных, измученных людей, многие из которых, очевидно, трудились всю ночь; никакого веселья, так что взрывы глупого смеха в дальнем конце улицы показались даже более оскорбительными, чем обычно. Смех послышался снова, затем кто-то имитировал мужской фальцет, и его снова перебило издевательское гоготание. Толпа немного поредела, и Джек увидел, что подражателем был самый толстый, волосатый и прыщавый из его новых мичманов, Стор, в сопровождении восхищенного Шеферда, самого младшего из обитателей мичманской каюты, впервые бывшего в плавании. Из уважения к его отцу, бывшему сослуживцу по кораблю, Джек пригласил Стора на обед и был удивлен его неотесанными манерами и молчаливой грубостью, но потом вспомнил, что адмирал Стор – контр-адмирал сэр Гарри Стор, если быть точным, – провел почти всю войну в Индии и Южной Африке. Стало ясно, что мичманы преследуют Вэнтеджа и помощника плотника, которые шли примерно в пятидесяти метрах впереди, и открыто насмехаются над ними. Джек окликнул их своим оглушительным командирским голосом. Высокий юноша повернулся с виноватым, пристыженным и в то же время вызывающим видом; он нетвердой походкой направился обратно, сопровождаемый младшим товарищем, но, по крайней мере, у него хватило ума выпрямиться и снять шляпу.

– Вам кто разрешил сходить на берег? – спросил Джек.

– Мистер Хардинг, сэр, – ответили они хором.

– Возвращайтесь к нему как можно быстрее и скажите, что по моему приказу вы отправляетесь на фок-мачту, а мистер Шеферд – на бизань, и должны оставаться там до моего возвращения.

Вэнтедж, который остановился, услышав оклик капитана Обри, теперь, когда мичманы умчались прочь, подошел к нему.

– Какое у вас задание, мистер Вэнтедж? – спросил Джек.

– Сэр, плотник попросил меня пойти с его помощником, – Матрос коснулся лба костяшками пальцев. – и сбить для него цену на несколько кусков драконова дерева.

– Полагаю, вы говорите по-португальски?

– Да, сэр, мой отец был виноторговцем здесь, в Фуншале, и я часто приезжал погостить к бабушке.

– Несомненно, это очень ценное качество. Я обращусь к вам, если позволите, когда нам понадобится переводчик. Я надеюсь, что вы успешно поторгуетесь, но не старайтесь сэкономить каждый фунт: ремонт корабля на первом месте. Желаю успеха.

Он отсалютовал им в ответ и, помолчав, обратился к Стивену:

– Вот вам пример, как все в жизни пригождается. Вэнтедж, может, и не Ньютон, не Галлей и не Кук, – а я очень уважаю этого человека! – но у него была бабушка-португалка, когда он был маленьким, и теперь он сам говорит по-португальски, ха-ха-ха! А я об этом даже не подозревал.

– Может, вы просто этим никогда не интересовались, – ответил слегка раздосадованный Стивен.

– С другой стороны, вероятно, это его и сгубило. Не зная португальского, он вряд ли бы смог соблазнить жену того пастуха. Хотя мне не стоит шутить о таких серьезных вещах... Я поговорю с Хардингом.

Вернувшись на корабль, он с обычной торжественностью поднялся на борт, проследовал в каюту и приказал вызвать первого лейтенанта.

– Мистер Хардинг, прошу садиться. Могу я вам предложить стакан мадеры?

Хардинг кивнул в знак согласия и, отпив глоток, сказал:

– Превосходная мадера, сэр, просто великолепная.

– Да, очень достойный напиток, хотя я бы сказал, что так оно и должно быть: где еще пить настоящую мадеру, как не в самом Фуншале? – Они выпили, обдумывая услышанное, и, снова наполнив бокалы, Джек продолжил: – Но вот что я вам скажу, мистер Хардинг: наша каюта мичманов оставляет желать лучшего.

– Да, сэр, я с вами согласен.

– Пока мы шли из Гибралтара, я за ними наблюдал. Новички и понятия не имеют о том, что от них ожидается, и, кроме самого младшего, не хотят ничему учиться. А сегодня поведение Стора на берегу просто привело меня в ярость. Он преследовал этого несчастного Вэнтеджа, кукарекая, как петух, и подражая голосу евнуха. Господи, сын настоящего джентльмена, и так ведет себя в обществе! Я очень доступно ему объяснил, что, если он еще когда-нибудь отважится на подобную выходку, я сначала прикажу привязать его к пушке и хорошенько выпороть, а потом высажу на берег в ближайшем порту, в какой бы стране это ни было. Я думаю, что на какое-то время это его привело в чувство, но он оказывает совершенно нежелательное влияние на других парней, и поскольку мы не можем передать его канониру, я считаю, что мы должны вернуться к старому способу – попросить его присмотреть за юнгами, в результате чего останутся Дэниел, Сэлмон, Адамс – а ему уже за тридцать, – и Соумс, которым придется присматривать за Стором, не говоря уже о бедняге Вэнтедже, который, должно быть, заставляет этого чертенка нервничать.

– Я вполне с вами согласен, сэр. Вы не думали о том, чтобы оставить его здесь?

– Думал, но мы с его отцом плавали вместе. Хотя если подобное повторится, он тут же покинет корабль. Вам, боцману и его помощникам следует постоянно его занимать: он даже выбленочный узел связать не может. И всякий раз, когда он осмелится ударить матроса кулаком, ногой или линьком, пусть отправляется прямо на верхушку мачты. В любом случае, если мы снова отправимся в Англию после ремонта, я очень сомневаюсь, что возьму его с нами.

– Стивен, – сказал он много позже, когда они закончили свою довольно скучную партию в пикет – неинтересную с самого начала, в которой они выиграли и проиграли всего по четыре пенса, – и сидели, лениво попивая мадеру. – я редко, или достаточно редко, докучаю вам разговорами о трудностях командования, ведь хороший корабль, счастливый корабль – а это почти одно и то же, – прекрасно управляет сам собой, как только все люди освоятся на своих местах, особенно если это, в основном, ветераны военного флота.

– Разумеется. Можно видеть, как рождается этот особый этос, и что меня особенно поразило, так это то, что он отличается от корабля к кораблю.

– "Этос"... что за непонятное слово, брат мой?

– Прошу прощения: я должен был сказать что-то вроде "племенное чувство правильного поведения", если бы не тот факт, что морские офицеры обычно используют слово "племя" для обозначения группы чернокожих или краснокожих, исключительно для комического или живописного эффекта, – это если не говорить о рабстве. Однако, поскольку мой затуманенный вином разум не может родить ничего более подходящего, давайте остановимся на слове "племенной", используя его в благородном смысле, как у иценов, которых возглавляла Боудикка[8].

– Не возражаю.

Стивен поклонился и продолжил.

– Этот племенной инстинкт, который, конечно, наиболее очевиден к концу долгого плавания, можно сравнить с тем духом, что ощущается в лондонских клубах. Никто не смог бы перепутать завсегдатая "Будлс" с членом "Блэкс". И дело не в том, что один лучше или хуже другого. Бактрийский верблюд с двумя горбами – полезное животное, но арабский верблюд с одним горбом не менее полезен.

– Я ни на минуту не стану этого отрицать, хотя мне бы хотелось, чтобы у завсегдатаев "Блэкс" не было того, что некоторые люди назвали бы цветом лица, характерным для вигов, но на самом деле я хочу сказать, что в мирное время все становится намного сложнее. Так мало возможностей отличиться, и хотя ваш очевидный долг как капитана – делать все возможное для людей, находящихся под вашим командованием, как именно вы можете это сделать? Получить назначение на корабль теперь, когда так много офицеров осталось не у дел, стало почти невозможным, как... – Он прервался, подыскивая нужное сравнение.

– Сделать из мухи слона?

– Труднее, Стивен, намного труднее. Эти трое молодых джентльменов смогли попасть к нам на борт только потому, что у них очень влиятельные отцы; во всяком случае, двое из них были моими старыми сослуживцами. А с мальчиками или юношами, у которых очень влиятельные отцы, приходится обращаться крайне бережно, особенно в мирное время... Нет, я не имею в виду себя, Стивен, – я объясную вам все в воскресенье, – но если кто-нибудь из лейтенантов, или штурман, или кто-нибудь из младших офицеров будет с ними довольно строг, это может обойтись ему очень дорого. Я такое уже видел: какой-то зловредный мелкий негодник напишет своей мамочке: "Мистер Блэнк так сильно надрал мне уши во время ночной вахты, что я почти ничего не вижу правым глазом". И если его папочка голосует за министерство и знает кое-кого в Уайтхолле, в мирное время мистер Блэнк будет ждать назначения на корабль до второго пришествия.

Джека Обри никогда нельзя было назвать особенно религиозным, но он действительно обладал своеобразной набожностью, иногда выражавшейся в простых суевериях, иногда в очень ревностном пении его любимых псалмов, а иногда и в некоторых любопытных привычках, – например, он любил приберегать подарки или хорошие новости до воскресенья.

Воскресенье принесло долгожданную передышку от адского стука кувалд и молотков в форпике. Вэнтедж, который знал Фуншал вдоль и поперек и к которому теперь, когда он снова влился в привычную жизнь на Королевском военно-морском флоте, постепенно возвращалась уверенность, рассказал Хардингу о лучшей таверне в городе, и там первый лейтенант угощал Рида с "Рингла", Хьюэлла, Кэндиша и Вудбайна из кают-компании и двух помощников штурмана, Дэниела и Вэнтеджа. Он надеялся пригласить также Джека и Стивена, но его слуга, предварительно справившись у Киллика, узнал, что капитан и доктор прилашены в горы отведать молодого дикого кабана, зажаренного по местному рецепту.

– Пожалуйста, передайте сеньору, что я в жизни не ел такого вкусного "porco"[9], – сказал Джек, поднимая начисто обглоданную кость. У Джека было множество мелких недостатков, но ни один из них не раздражал Стивена больше, чем его манера невпопад вставлять слова из иностранных языков.

– О, осторожнее с бриджами, сэр! – воскликнул Киллик, запоздало наклоняясь к нему с салфеткой. – Ну вот, вы опять все уделали.

– Ничего страшного, – сказал Джек и бросил кость в тлеющие угли. – Что еще? – спросил он, обращаясь к взволнованному мичману, подъехавшему верхом на лошади на краю площадки для пикника.

– С вашего позволения, сэр, мистер Сомерс подумал, что вам, возможно, будет интересно узнать, что из Гибралтара пришел пакетбот.

– Спасибо, мистер Уэллс. Поезжайте обратно и скажите ему, что мы как раз собираемся уходить.

Посылка была довольно вместительная и включала письма из Англии разной степени давности, большую пачку документов для казначея мистера Кэндиша, почту для капитана, кают-компании и мичманской каюты, а также два свертка из вощеной парусины для доктора Мэтьюрина.

– Прошу меня извинить, – сказал Стивен и, уходя, услышал, как отдали приказы для общей раздачи почты. Прошло много времени, прежде чем он вернулся. В его первой посылке было несколько любопытных перьев неизвестной ночной птицы, – вероятно, родственницы козодоя, – и особенно приятная записка из Сьерра-Леоне, написанная до того, как Кристина Вуд получила его письмо. Вторая содержала послание от Джейкоба, зашифрованное по системе, которой они редко пользовались и в которой в этот раз Джейкоб явно запутался, поскольку, хотя в первом абзаце говорилось о неких чилийцах и их планах (очевидно, с некоторой тревогой), во втором, третьем и четвертом он не смог разобрать вообще никакого смысла, какие бы комбинации ключей к ним он ни применял.

Попытка расшифровать послание потребовала много времени и сил, и задолго до того, как он оставил всякую надежду, корабль снова ожил, на нем послышались шаги и голоса, звуки, которые на время затихли, пока все читали свои письма. Но когда он вошел в каюту, то обнаружил Джека, все еще улыбающегося над своей почтой.

– А, вот и вы, Стивен! – воскликнул он. – Надеюсь, ваши письма были такими же приятными, как и мои? Уже в пятницу я получил добрые вести и собирался приберечь их на сегодня, и вот подтверждение, – Он поднял лист. – так что я больше ничего не буду скрывать. Вы помните этого милого Лоуренса?

– Помилуйте, как бы я мог его забыть! Он безмерно прославил свою профессию, – Мистер Лоуренс был адвокатом, который сделал все возможное, чтобы защитить Джека Обри, когда ему было предъявлено обвинение в махинациях на фондовой бирже – абсолютно ложное обвинение, выдвинутое теми, кто нажился на этой афере, а судебный процесс, явно затеянный по политическим мотивам, вел один из самых предвзятых и недобросовестных судей, которые когда-либо заседали в английских судах. Лоуренс приложил неимоверные усилия, чтобы спасти своего невиновного клиента, и неудача в этом процессе стала для него тяжелым ударом[10].

– Я с вами полностью согласен. Мы часто обедаем вместе, когда я бываю в Лондоне; и давным-давно, – как давно это было! – еще до того, как мы отправились на Яву и в Новый Южный Уэльс, он случайно рассказал, что его племянник, который много лет проработал с Артуром Янгом[11], решил открыть свое дело в качестве консультанта и агента по сельскому хозяйству, но обнаружил, что довольно трудно найти первых клиентов. "Я тот, кто ему нужен", сказал я и рассказал ему о маленьком поместье, которое оставил мне мой кузен.

– В том месте, где на заливных лугах так много фритиллярий, в округе, который вы представляете в парламенте?

– Именно так. Я ничего не имею против фритиллярий, но уверяю вас, Стивен, что эти несколько ферм и мелких приусадебных участков с их заболоченными полями не производят вообще ничего, кроме скудного пропитания для десяти или одиннадцати избирателей и их семей. Каждый год на Петров День они присылают мне прошение, в котором просят простить им арендную плату за этот год и выделить двенадцать возов камня для мощения какого-то Свиного переулка. Это поместье обходится мне в полгинеи за каждого бекаса, которого я там подстрелю, и не то чтобы я часто там вообще бываю: это далеко, дороги там безобразные, и нет никакого удовольствия смотреть на эти бесплодные поля и заросшие пастбища. Мой двоюродный брат купил это поместье только из-за места в парламенте. Действительно, этот округ, может быть, и выморочный, но земля там еще хуже. Киллик, – позвал он, почти не повышая голоса.

– Сэр? – тут же откликнулся Киллик.

– Свари нам кофе, слышишь? – После паузы Джек продолжил: – Знаете, на самом деле нужно вести какой-то журнал или дневник: по прошествии нескольких лет бывает трудно привести свои мысли в порядок. По крайней мере, мне так кажется. Так вот, племянник – кстати, его зовут Лестер, Джон Лестер, – съездил туда и сообщил, что ситуация очень тяжелая, но не безнадежная, и, учитывая местный рельеф, осушение могло бы принести плоды. Это, конечно, заняло бы время, на это ушли бы годы, но большинство арендаторов смогли бы трудиться там по разработанной им схеме, которая оставляла бы им время для ведения сельского хозяйства и не потребовала бы больших затрат. Так что, поскольку в то время мы взяли несколько шикарных призов, я посоветовал ему продолжать, но не допускать никаких выселений или притеснений...

– Ваш кофе, сэр, – сказал Киллик.

– Так вот, о чем я... Да, я посоветовал ему продолжать, и мы ушли в то долгое плавание. Я почти совсем об этом позабыл... Конечно, Лестер, который также выступал в качестве агента, присылал ежегодные отчеты, но, боюсь, столько всего случилось, что я не обращал на них внимания до прошлого года, когда он заплатил арендную плату, по-моему, почти в сорок фунтов; а в этом году он сообщил, что, вероятно, у них будет действительно хороший урожай пшеницы, ха-ха! Однако я не упоминал об этом, чтобы не сглазить, но сегодня я получил поистине радостную новость: он устроил для арендаторов праздничный обед на Петров День с ростбифом и пудингом, за которым они пили за мое здоровье, а еще он положил на мой счет в банке 450 фунтов стерлингов. 450 фунтов, Стивен! Это больше моего капитанского жалования. Ну, вот это и есть мои хорошие новости.

– И это действительно прекрасно, мой любезный друг, сердечно вас поздравляю. Вот вам моя рука... Я очень, очень рад за вас.

Так оно и было, но Джек, хотя и не отличался сверхъестественной проницательностью, заметил беспокойство, не столько в выражении лица Стивена, сколько в какой-то его общей напряженности, и сказал:

– Простите, Стивен, что я надоедаю вам всеми этими личными и довольно банальными разговорами о деньгах, когда вас что-то беспокоит.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я с большим интересом и радостью вас слушал. Мое беспокойство вызвано иными причинами. Скажите, Джек, сколько еще времени займет ремонт, прежде чем мы сможем выйти в море?

– Учитывая, что впереди два церковных праздника, а у многих корабелов полно работы и дома, потребуется восемь или девять дней.

– Тогда я хотел бы попросить вас отправить меня в Англию на "Рингле". И если бы мы смогли отплыть сегодня вечером, я был бы просто счастлив.

Джеку сразу стало ясно, что эта просьба была как-то связана с только что полученной из Гибралтара почтой, и он не задавал лишних вопросов, а просто вызвал мистера Рида и, когда тот явился, спросил:

– Уильям, как быстро вы сможете отчалить?

– Через двадцать минут, сэр, если не дожидаться нашего плотника.

– А его помощник на борту?

– Нет, сэр, он у вас на фрегате.

– Тогда я тотчас же отправлю его обратно. Прощайте, Уильям, ветер вам благоприятствует.

Почти все путешествия, начиная с Ноева Ковчега и заканчивая отправкой кораблей в Трою, были отмечены бесконечными задержками, неудачными попытками отплыть и переменами ветра и прилива; возможно, шхуна "Рингл" была слишком маленькой и хрупкой, чтобы считаться достойным противником, потому что она мягко снялась с якоря, а затем понеслась на северо-восток с ветром, который позволял ей расправить все имеющиеся паруса, кроме тех, что были припасены для самой ненастной погоды.

Это было действительно почти идеальное плавание; капитан редко покидал палубу, и все матросы (к настоящему времени уже отборная команда) были готовы немедленно ухватиться за любую часть такелажа, которая проявляла малейшее желание ослабнуть, и призвать ее к самому строгому исполнению своих обязанностей, делая все, что в их силах, чтобы увеличить скорость хоть на восьмую часть узла.

Большую часть этого времени Стивен провел в низкой треугольной каюте, тщетно пытаясь расшифровать послание Джейкоба; он, однако, разделил трапезу с Уильямом Ридом, и они вспоминали о том замечательном плавании, которое они совершили, преодолев пролив Ла-Манш и достигнув Нора как раз к самому началу прилива, который принес их в лондонский Пул за такой удивительно короткий промежуток времени, что Рид решил зафиксировать это в протоколе, подписанном несколькими уважаемыми людьми[12].

– Как мне хотелось бы, чтобы у нас снова это получилось, сэр, – сказал он.

– Я тоже на это надеюсь, – ответил Стивен.

Но, увы, их надеждам не суждено было сбыться: проливу, как всегда неспокойному, надоели юго-западные ветры во всем их разнообразии, и теперь он наслаждался сильными дождями с севера и северо-востока в сочетании с неблагоприятными приливами, которые набегали с огромной силой гораздо позже положенного времени. Поэтому в Лондонском Пуле[13] доктора Мэтьюрина высадила на берег довольно измученная команда, утешавшая себя лишь мыслью о том, что теперь они могут уютно устроиться на портовой вахте в гавани, где до простых удовольствий моряков будет рукой подать, – по крайней мере, пока не поступят приказы из Уайтхолла.

У величественной ограды перед Адмиралтейством, с соответствующими мифологическими фигурами, украшающими его верхнюю часть, остановился довольно потрепанный лондонский экипаж, и какой-то человек столь же непрезентабельного вида долго отделял английские монеты от ирландских, испанских и мавританских, чтобы расплатиться с крайне подозрительным возницей, который даже спустился с козел, перекинув поводья через руку, на случай, если его не внушающий доверия пассажир решит сбежать.

Необычайно быстрый отъезд Стивена застал Киллика врасплох: в этот момент он вместе со своим помощником Гримблом развлекал двух дам из Фуншала легким ужином, и доктор перебрался через борт в шлюпку с "Рингла", уверенный в том (если он вообще об этом думал), что его сундук, как обычно, был уложен в идеальном порядке. Во время плавания с Мадейры Стивен не счел нужным заглядывать в сундук дальше верхней полочки, где лежали простая губка, футляр с бритвами, щетка и расческа, а также полотенце, которое принимало все более сомнительный вид. Остальное время он проводил, пытаясь разгадать тайну закодированного письма или подгоняя судно в сторону Лондона со всей отпущенной ему силой мысли.

Но когда "Рингл" подошел к пристани в Пуле, а юнга вызвал экипаж, – лучший, что он смог найти, – Стивен решил, что пришло время нарядиться приличнее, ведь ему предстоял официальный визит. Но в сундуке не оказалось чистой одежды: ни рубашек, ни шейных платков, ни панталон, ни шелковых (или хлопчатобумажных) чулок, ни туфель с серебряными пряжками. Всю, абсолютно всю его одежду достали из сундука для тщательного осмотра, стирки и ремонта. Поэтому младший привратник Адмиралтейства, выглянув в смотровое окошко, сказал:

– Мистер Симпсон, там какой-то бродяга расплачивается с возницей отвратительной телеги из Тауэр-Хамлетс[14]. Мне ему сказать, чтобы подошел с черного хода?

Симпсон, прищурившись, некоторое время смотрел ему через плечо, наблюдая, как отсчитывают последние медяки, а потом оттолкнул помощника локтем и, когда "бродяга" подошел к воротам, вежливо поздоровался с ним:

– Добрый день, сэр.

Стивен ответил:

– И вам доброго дня. У меня, кажется, нет с собой визитной карточки, но если вы увидите сэра Джозефа, будьте так добры, передайте ему, что доктор Мэтьюрин был бы рад поговорить с ним при первой же возможности.

– Разумеется, сэр. Не уверен, но думаю, что он где-то неподалеку. Вы его подождете, сэр? Хэрлер, проведи джентльмена во внутренний зал ожидания и забери его сундук.