Синий на бизани

ГЛАВА ШЕСТАЯ

– И предаем мы тело его морской пучине, – сказал капитан Обри. – дабы превратилось оно во прах, чаем воскресения тела его (когда море отдаст своих мертвецов) и жизни будущего века, когда Господь наш Иисус Христос при Своем пришествии изменит бренные наши тела, да уподобятся они Его славному телу, ибо Его есть сила, с помощью которой Он подчиняет себе все сущее... – и Хардинг, первый лейтенант, едва заметно кивнул внимательно наблюдавшему за ним боцману. Когда все сняли шляпы, доска накренилась, сбросив свою ношу в приближающуюся волну, которая проглотила ее без малейшего всплеска, и тело Генри Вэнтеджа, помощника штурмана, мгновенно затонуло, зашитое в койку с четырьмя ядрами в ногах.

– Я сказал эти слова меньше чем через десять дней после отъезда из Фритауна, – произнес Джек уже в каюте. – и, видит Бог, я говорил их после стольких сражений, но каждый раз они так трогают меня, что в конце я начинаю запинаться. Бедняга Вэнтедж! И это после всего, что ему пришлось пережить в Фуншале.

Стивен налил ему еще кофе.

– Конечно, – сказал он. – и я горевал об этих двух несчастных, измученных желтой лихорадкой мальчишках. До самого конца я надеялся, что мы с Джейкобом сможем их спасти, но этому не суждено было сбыться.

– Не считая действительно кровавых боев, я не припомню, чтобы мичманская каюта несла такие потери. У нас только один помощник штурмана, и сейчас бедный старый мистер Вудбайн едва ли в состоянии нести вахту, – Он задумался, выпил еще кофе и позвонил в колокольчик. – Позовите мистера Хэнсона, – сказал он.

– Есть позвать мистера Хэнсона, – отозвался Киллик, и приказ пронесся по кораблю.

– Сэр? – спросил юноша, который, очевидно, недавно плакал.

– Садитесь, мистер Хэнсон, – сказал Джек. – Некоторое время назад мистер Адамс обратил мое внимание на то, что в корабельных книгах у вас указано необычно большое количество времени в море.

– Да, сэр. Мой дядя был так добр, что занес мое имя в списки "Феникса" и некоторых других кораблей еще до того, как я начал носить штаны.

– Верно. Многие капитаны поступают так же. В результате, несмотря на то, что вы еще довольно молоды, официально вы служите дольше большинства мичманов в каюте. И поскольку вы знаете навигацию лучше многих из них, я собираюсь воспользоваться вашей номинальной выслугой и назначить вас помощником штурмана. Мистер Дэниел старше вас и, возможно, более способный, но, учитывая время, официально проведенное вами в море, его нельзя повысить в должности раньше вас, и я уверен, что он достаточно опытен, чтобы смириться с очевидной несправедливостью, не испытывая к вам неприязни. Вы с ним сможете оказать большую помощь мистеру Вудбайну. Вы займете место бедного мистера Вэнтеджа на второй собачей вахте сегодня.

– Да, сэр. Большое вам спасибо, сэр, – сказал Горацио, выглядя растерянным, сбитым с толку и совсем не счастливым.

– Тогда я вас не задерживаю. А каюте мичманов передайте, что это мой прямой приказ. Вам, возможно, он не по душе, а им точно не понравится, но вы должны будете задать им праздничный обед в последний день месяца. Если вы решите пригласить мичманов с "Рингла", я подарю им по бутылке вина из корабельных запасов: таков обычай, знаете ли, – Когда Горацио ушел, Джек сказал: – Он молодец. Ему это не понравилось, и они тоже будут не в восторге. Но, думаю, ему ничего не грозит, ведь они уже знают, на что он способен. В любом случае, Дэниел этого не позволит, у него солидная репутация среди мичманов, хотя он не так давно на борту.

Это назначение действительно вызвало некоторый ропот в мичманской каюте, но на нижней палубе оно было встречено всеобщим одобрением, поскольку там личная храбрость ценилась даже выше, чем тонкости судовождения, хотя и в них мистер Хэнсон разбирался неплохо.

"Моя дорогая Кристина", писал Стивен на семнадцатой странице длиннейшего письма, которое должно было быть отправлено в Дорсет из Рио-де-Жанейро или на первом встреченном корабле, направлявшемся домой, "я думаю, вам было бы приятно наблюдать за формированием такого дружного и сплоченного сообщества, каким в конечном итоге становится команда корабля, особенно военного, на котором гораздо больше людей, потому что нужно обслуживать орудия, и гораздо более жесткая иерархия. Завязываются удивительно крепкие и продолжительные дружеские отношения, особенно во время очень длительных плаваний; но даже и в таком пока коротком путешествии, как наше, этот процесс очевиден. Юный Хэнсон, о котором я упоминал ранее, как я понял со слов Джека, действительно талантлив в математике, а мистер Дэниел, помощник штурмана, помогает ему в практическом применении математических знаний для определения курса судна и даже, помилуй нас Господи, для определения его точного положения в безбрежном океане. Они стали близкими друзьями, что вряд ли случилось бы на суше, поскольку их происхождение, воспитание и даже манера речи так непохожи. Когда мы были во Фритауне, они были неразлучны: бродили вместе, определяли координаты мысов и холмов, замеряли высоту башен, минаретов, укреплений, приливов и так далее, а также делали промеры глубин. И когда здоровье мистера Вудбайна пошатнулось через две-три недели после отплытия от побережья Гвинеи, они оба были постоянно заняты определением положения судна, – долготы, широты и тому подобного, – на протяжении всего долгого пути при непредсказуемых, изменчивых ветрах, что мучили нас, пока, наконец, мы не поймали благословенный северо-восточный пассат, с которым мы сейчас движемся со скоростью, думаю, десять узлов в час. Теперь они наконец могут перевести дух.

Есть мало вещей, более приятных, чем наблюдать за возникновением естественной, спонтанной симпатии, иногда – даже довольно часто (как в данном случае), – сопровождающейся сходством вкусов, способностей и образования, хотя далеко не всегда подразумевающей равенство в возрасте. И я был бы несказанно рад, если б вы с Бригитой смогли подружиться. Совсем немного внимания с вашей стороны преодолело бы ее робость, и я уверен, вы бы обнаружили, что она очень привязчива, несмотря на то, что старшие девочки не проявляют к ней особой доброты: хотя я лишь выдвигаю предположение, но мне кажется, что они считают ее незваной гостьей. А поскольку дети очень плохо умеют скрывать свои чувства, думаю, что могу сказать, что внимание и доброта их матери к Бригите, несомненно, пробуждают в них ревность, эту самую разрушительную из страстей, которая делает человека глубоко несчастным. Вот, моя дорогая, я слышу безжалостный звон колокола, – ведь нашей жизнью управляют склянки, – который возвещает о начале моего обхода, и если я немедленно не приду, то получу кислые, неодобрительные взгляды, – возможно, не от Амоса Джейкоба, но, несомненно, от Полл Скипинг и ее подруги, от всех пациентов, которые неподвижно лежат в своих койках, намытые, с туго разглаженными простынями, и не исключено, что и от двух корабельных кошек, которые тайно проникли на борт во Фритауне и уже полностью привыкли к суровой морской жизни, малейших изменений в которой они не выносят. Это воспитанные, аккуратные кошки, и они регулярно посещают свои маленькие лотки с золой, расставленные на камбузе суровым, но справедливым коком. А пока прощайте, моя дорогая..."

"Любезный друг, я снова освободился", писал он, вцепившись в письменный стол и стараясь не обращать внимания на ритмичные покачивания фрегата, "и счастлив сообщить вам об очевидном улучшении состояния здоровья штурмана: он съел два обильных блюда, – первое из свежей летучей рыбы, а второе из довольно жирных омаров, – и его потом не стошнило. Это может быть связано с гораздо более ровным ходом судна, его большей скоростью и общей довольной атмосферой на борту, а также свежим (хотя и более теплым) воздухом. Но мне не хотелось бы упоминать ни об одном из этих факторов, поскольку штурман – самый настоящий суеверный моряк, и при этом холерического темперамента, убежденный в своем собственном диагнозе: проказа на начальной стадии, которую может вылечить полный отказ от соли, алкоголя и табака. Жаль, что я не могу передать вам удовольствие от плавания на хорошо снабженном, отлично управляемом военном корабле, идущем под всеми возможными парусами при устойчивом, свежем ветре, дующем в корму с левой стороны, когда его нос (или, полагаю, мне следовало бы сказать, форштевень) отбрасывает красивую струю брызг в подветренную сторону, разрезая ровные волны. На борту царит радостное настроение, а поскольку сегодня день починки одежды, в передней части судна полно матросов, некоторые из которых орудуют ножницами, а другие иглами, нарезая полотно, сшивая куски вместе и мастеря одежду для жаркой погоды с такой удивительной ловкостью. И каждый раз, когда поднимают лаг, все замирают, прислушиваясь к докладу мичмана вахтенному офицеру. "Девять узлов и две сажени, сэр, с вашего позволения", хрипловато произносит низенький мистер Уэллс, у которого, наконец-то ломается голос, и на баке слышные веселые, но сдержанные возгласы удовлетворения, в то время как сообщение о скорости в десять узлов приветствуется таким энергичным топотом по палубе, что вахтенный офицер вынужден просить своего помощника обратить внимание на "это проклятое мычание и топот, как у стада пьяных телок, ищущих быка".

В последовавшей за этим относительной тишине (относительной, потому что прекрасный ровный бриз, звуки плывущего корабля и сам шум моря совершенно не вняли этим словам) Стивен встал из-за стола и неторопливой походкой, даже чем-то напоминавшей настоящего моряка, подошел к гакаборту, оперся на него и стал наблюдать за бесконечным кильватерным следом, тянущимся все дальше и дальше в виде бурлящей, но правильной линии, и за неизменным спутником корабля, который всегда находился где-то поблизости, – самцом голубой акулы, причем довольно крупным. Однако большей частью его мысли были заняты Кристиной, ее западноафриканскими птицами, грацией, искренностью, уникальностью. В то же время другая часть его разума обратилась к звукам скрипки, которую настраивали в каюте прямо под ним, а затем на робкое начало адажио, явно заимствованное из одной из его собственных виолончельных сюит, но сыгранное гораздо более серьезно. Его чувства были противоречивыми: удовольствие от того, что Джек наконец играл, и играл так хорошо, и печаль от того, что его музыка была так непохожа на того Джека Обри, которого он знал, – смелого, жизнерадостного, предприимчивого, с лицом, созданным для смеха или, по крайней мере, для улыбки.

Какая-то тень позади него прервала его размышления, и, обернувшись, он сказал:

– Мистер Вудбайн, я рад видеть вас на ногах. Как вы себя чувствуете?

– Неплохо, сэр, неплохо. Воздержание, если не доводить его до суеверных крайностей, способно творить чудеса, уж вы мне поверьте. Я полагаю, вы смотрите за той старой акулой?

– Да, штурман. Он не одинок, ни в коем случае, но все время держится прямо под подзором; у него шрам сразу позади спинного плавника, как будто визитная карточка; и хотя я подозреваю, что, по крайней мере, полдюжины его собратьев прячутся в темноте под нашим корпусом, они не показываются и не появятся, если мы не предложим им крови.

– Но скажите, доктор, а как они узнают о крови? Ведь они ее чуют, даже рыбью кровь, я много раз это видел.

– Что ж, как вы знаете, у них есть жабры, и они больше, чем у многих других рыб. Огромное, просто необъятное количество воды поступает в эту здоровенную пасть и выходит наружу через жабры, которые покрыты тканью, мало чем отличающейся от той, которая находится у нас в носу. Наверное, это как раз все и объясняет.

– Ну же, сэр, что вы себе думаете? – воскликнул Киллик. – Обед в кают-компании почти на столе, а вы все еще в старом повседневном наряде. Капитан уже склянку назад был весь начищен до блеска, – еще до того, как взялся за скрипку.

Стивен с неподдельной тревогой заметил, что штурман одет в свой лучший сюртук, отличавшийся от остальных отсутствием жирных пятен.

– Значит, к нам на обед приглашен капитан? – воскликнул он.

– А я вам говорил за завтраком. Сэр, – ответил Киллик, с не очень хорошо скрытой дерзостью в голосе.

– Подумать только, и как я об этом забыл? – сказал Стивен, который, хотя чаще всего ел в капитанской каюте, по должности был членом кают-компании и, следовательно, одним из хозяев на этом мероприятии. Киллик только фыркнул.

– Эй, а ты что удумал? – сердито крикнул он, обращаясь к одному из помощников кока, который, пошатываясь, пришел на корму по качающейся палубе, держа по ведру в каждой руке.

– Дорогу, эй, там, – крикнул помощник кока с не меньшим негодованием. – если не хотите совсем изгадить палубу, – А затем, почтительно обращаясь к доктору Мэтьюрину и протягивая ведро, добавил: – С уважением от кока, сэр.

– На поднимающейся волне! – крикнул штурман, схватив одно ведро и выплеснув его прямо за борт; помощник кока сделал то же самое с другим, не пролив ни капли. Через секунду белый пенящийся след фрегата стал красным, великолепнейшим алым, на тридцать метров за кормой, и в этом кровавого цвета хаосе акулы всплывали на поверхность, иногда показываясь над водой, метались и щелкали зубами в слепой, безумной жадности, а когда выяснилось, что раненой, истекающей кровью добычи не существует, они набросились на большую акулу-вожака, и в бурлящей красной пене длинные, тонкие рыбины, почти в два раза его меньше, разорвали его на куски. Все было кончено меньше, чем за минуту.

– Господи Иисусе, – сказал штурман. – Никогда ничего подобного не видел.

– Идемте, сэр, - повторил совершенно невозмутимый Киллик, дергая Стивена за рукав, а затем довольно резко обратился к штурману: – Мистер Вудбайн, сэр, прошу вас, проводите нас. Я положу сюртук доктора в каюте.

Лейтенанты угощали своего гостя хересом, когда вошел Стивен, чье появление успешно прикрывали Кэндиш, казначей и Джейкоб, и вскоре обед начался со всеми подобающими церемониями.

Хотя Стивен, который сам охотно это признавал, не мог похвастаться мужской красотой и был способен на самые экстравагантные поступки, на самом деле он был воспитан своим дедом-каталонцем, для которого элегантные манеры, владение обоими языками и французским, а также умение ездить верхом и обращаться с пистолетом и шпагой были необходимыми достоинствами. И когда – как, например, сегодня, – Стивен совершал какую-то очень грубую ошибку, он становился угрюмым, молчаливым и подавленным и оживлялся только для того, чтобы сделать необходимое число безобидных замечаний в адрес своих соседей.

Однако тарелка традиционного супа из сушеного гороха и пара бокалов вина улучшили настроение доктора, и когда его, как, очевидно, самого опытного резчика мяса в компании, попросили разделать пару уток, он осознал, что мистер Хардинг, первый лейтенант, все еще говорил о своем составе для чернения реев, великолепном составе его собственного изобретения, который будет бесконечно противостоять ветру, солнцу, брызгам и зловредному влиянию луны, сохраняя свой великолепный блеск аж до второго пришествия. В нем содержалась смола драконова дерева, а также какие-то другие секретные ингредиенты, и его функция заключалась в сохранении и, прежде всего, украшении реев. Действительно хорошо вычерненные, блестящие реи, выровненные брасами и топенантами, чудесным образом дополняли облик любого красивого корабля и придавали ему какой-то волшебный флер, которого не хватало другим судам. Он слышал, что принц Уильям был обязан своим адмиральским званием идеальному порядку, в котором содержал "Пегас", а он чернил свои реи просто по-королевски, – это, конечно, никакой не намек, ха-ха-ха[37]. И раз чернением рей можно было добиться продвижения по службе, то ведь тогда, если добиться в нем совершенства, скорее всего, можно было многого достичь... Он продолжал разглагольствовать о достоинствах своего изобретения и в своем энтузиазме зашел так далеко, что даже ляпнул, что ему не терпится оказаться в полосе штилей, ведь при таком свежем ветре даже грот-рей было не вычернить, брызги состава разлетались бы повсюду, портя палубу.

Лицо Джека приняло серьезное, отрешенное выражение, а Хардинг задолго до этого потерял внимание своей аудитории. Нервно передавая графин, он сказал:

– Прошу прощения, сэр, боюсь, я слишком долго говорил о своем увлечении, а это может быть ужасно скучным для других. Давайте выпьем с вами, сэр.

Стивен в первый раз видел Хардинга таким взволнованным. Видеть этого способного и уважаемого офицера таким было неприятно, и он знал, что такого рода застольные разговоры, такие слишком вольные разглагольствования Джек действительно очень не любил. Тем не менее, из этого случайного, небрежного, полушутливого упоминания о герцоге Кларенсе стало ясно, что Горацио действительно внял предупреждениям о недопустимости любого упоминания о влиятельных связях и никто совершенно не подозревал о его знакомствах, не говоря уже о родственных отношениях. Это высоко подняло юношу в глазах Стивена: как незаконнорожденный, он был хорошо знаком с сильнейшим искушением проболтаться.

За все время, что они вместе служили в море, Джек практически никогда не обсуждал своих офицеров со Стивеном, который, в конце концов, был одним из них. Но в самой кают-компании ситуация была иной, и хотя один или два офицера придерживались в какой-то степени взглядов партии вигов, остальные открыто осудили слова Хардинга о Кларенсе.

– Это правда, – сказал Кэндиш. – что в настоящее время о членах королевской семьи можно сказать не так уж много; но, в конце концов, они сыновья нашего государя; один из них, скорее всего, станет его преемником, и определенная сдержанность, по-видимому, абсолютно необходима.

Но что по-настоящему потрясло и опечалило обитателей нижней палубы (которым об опрометчивом монологе Хардинга очень скоро сообщили прислуживавшие за обедом матросы, ведь они стояли за каждым стулом, и у всех были уши), так это "нетерпение мистера Хардинга оказаться в полосе штилей". Это замечание было воспринято крайне негативно.

– Его разве никогда не крутило и не болтало на корабле с обвисшими парусами, когда неделями ни ветра, ни дождя, кроме того, что льет за десять километров от тебя, и воды так мало, и та зеленая и вонючая, а это проклятое солнце палит так сильно, что смола стекает с такелажа и сочится из рассохшихся швов, черт бы ее побрал?

– Так он спьяну наболтал. А я тебя видел пьяным, Абель Трим, как ты нажирался так, что и слова не мог сказать, в Помпи, в Ротерхайте и в Хакни-Вик[38].

– Ну и выпил, подумаешь. Будто ты не напивался, как свинья, Джо Плейс! Я, по крайней мере, не болтал, что мне хочется поскорее попасть в штиль. Так что не пошел бы ты, старый пень.

"Моя дорогая", писал Стивен, "мне нравится думать о том, что вы в Вулкомбе, этом добром старом доме, который я хорошо знаю. Это своего рода хрупкая связь, и не обязательно такая уж хрупкая, поскольку на рассвете мы вполне можем увидеть корабль, который борется c пассатом, возвращаясь домой, и может согласиться доставить наши письма в английский порт. Так что позвольте мне попросить вас сходить в библиотеку и поискать там в словаре Джонсона или Бейли этимологию слова "штиль". Я не могу ее понять. Само явление мне прекрасно известно, поскольку я сам страдал от него, особенно когда на корабле был cыпной тиф[39], но почему оно получило такое название, я не могу сказать. Французы называют полосу штилей "черный горшок", и иногда она бывает довольно мрачной, когда два сходящихся пассата заполняют обширное пространство в районе экватора облаками, мраком, громом и молниями с обоих полушарий, северного и южного. Это огромное пространство, ширина и границы которого меняются год от года, но нам предстоит его пересечь, и ни один моряк в здравом уме никогда не посмеет над этим шутить. Когда мы окажемся в этом злосчастном регионе, я не могу сказать. Но мы, должно быть, уже недалеко от его северной границы, и я спрошу мистера Дэниела об этом".

Он нашел мистера Дэниэла и Горацио Хэнсона в штурманской каюте, которую они обычно занимали теперь, когда мистер Вудбайн гораздо чаще отдыхал внизу, воздерживаясь от еды и всего остального. Они прокладывали курс, что было очень торжественным мероприятием, но тут же бросили свое занятие и вскочили на ноги.

– Мистер Дэниел, – сказал он. – будьте так добры, скажите мне, когда мы можем войти в полосу штилей.

– Ну, сэр, – сказал мистер Дэниел. – мы получили сообщения об очень сильных и устойчивых юго-восточных пассатах, в то время как наши собственные были довольно умеренными. Более того, со вчерашнего дня, с момента последней собачьей вахты, барометр ведет себя очень странно, – Он указал на ряд показаний атмосферного давления, наглядно демонстрировавших хаотичное поведение прибора. – и я не удивлюсь, если завтра мы пересечем северную границу полосы.

– Господи, так скоро? – вскричал Стивен. – Хорошо, что вы мне об этом сообщили. У меня есть несколько чувствительных экземпляров гидроидных, которые нуждаются в защите, ведь иногда море совершенно ровное, как будто на него давит тяжесть воздуха над ним, а иногда, при слабом ветре или полном его отсутствии, оно совсем теряет голову и швыряет вас из стороны в сторону самым причудливым образом.

– О, сэр, – воскликнул Хэнсон. – Как бы хотелось на это посмотреть!

– Мне нужно укрыть свои горшки с гидроидными в трюме. Но я надеюсь, вы дадите мне знать, когда будете уверены, что мы уже совсем близко.

Стивен был уже таким старым морским волком, что скрежет пемзы и швабр по палубе, находившейся прямо над ним, его не побеспокоил; однако вскоре после этого мягкое, но настойчивое прикосновение руки и повторяющееся "Сэр, о, сэр, пожалуйста", в конце концов, заставили его перевернуться на другой бок, причем он издал сердитое рычание. Однако это не помогло. Приподнявшись в койке, он увидел юного Хэнсона с фонарем, освещавшим его радостное лицо и сияющие глаза.

– Сэр, вы просили вам сообщить, когда начнется штилевая полоса. Мы в нее вошли! Около шести склянок на небе одна за другой погасли все звезды, раздались оглушительные раскаты грома и сверкнула молния, ярче, чем в любую ночь Гая Фокса[40], и море налетело со всех сторон сразу. На палубе, прямо за кормой синего катера, три совершенно ошарашенных олуши. Скорее идите смотреть, сэр. Когда взойдет солнце, уже будет не так интересно.

Однако с восходом ничего особенно не изменилось, лишь немного большее пространство моря с белыми барашками стало видимым. Солнце действительно взошло, но оно едва ли уменьшило яркость почти непрерывных вспышек молний, даже целых полос из молний, которые проносились над низкими темными облаками, в то время как раскаты грома почти не умолкали.

– Вы видите, какое море, сэр? – крикнул Хэнсон ему на ухо. – Как оно бурлит?

– Оно и светится как будто. Покажите мне, где те олуши.

– Давайте я вас проведу, сэр, – сказал Дэвис, человек опасного нрава, не слишком умный, но чрезвычайно полезный во время абордажных схваток, который при этом был очень привязан к Джеку, Хэнсону и даже, в некоторой, снисходительной, степени, к Стивену.

Вдоль борта были натянуты фалрепы, и его, пошатывающегося, повели к синему катеру. Но олуш там не было. Помощник боцмана, который проверял крепление катера к палубе, сказал:

– Олуши, сэр? Мистер Хардинг их бросил за борт.

– А они полетели?

– Да, совершенно спокойно. Они просто прикидывались, хитрецы этакие.

– А вы знаете, почему он их бросил за борт?

– Так это же бурые олуши, сэр. Такие птицы на корабле приносят одно только несчастье.

– Да? Я этого не знал.

Помощник боцмана хмыкнул, и по этому звуку можно было, помимо всего прочего, понять, что доктор, хотя и был ученым джентльменом, на самом деле не мог отличить ни левый борт от правого, ни правильное от неправильного.

После этого поистине апокалиптического начала в полосе штилей неизбежно настала довольно обычная унылость: ветра не было, над головой нависало низкое серое небо, и жара была поистине невероятной. Тонкие облака, хотя и висели низко, казалось, только усиливали жар солнца, которое светило весь день, превратившись в огромный шар, на который хоть и можно было смотреть, прищурившись, но который так палил, что, как и предвидели все матросы, на священную палубу закапала смола, что привело кошек в неописуемую ярость. Когда корабль трясло, они были тихими, кроткими, ошеломленно прятались по углам, благодарные за любое утешение; но теперь они бродили повсюду, иногда завывая, иногда наступая в жидкую смолу и с воплями отвращения отдергивая лапы, постоянно ища хоть какой-то прохлады, которой нигде было не найти, даже в глубине трюма, среди огромных бочек с водой.

Больше всего кошки жаловались на нехватку свежего воздуха. В жаркую погоду они обычно лежали, развалившись, у нижнего конца виндзейлей, которые проветривали лазарет; но сейчас в нем не было ни пациентов, ни свежего воздуха, и они напрасно его там искали. Паруса корабля безвольно свисали с реев; лаг, когда его поднимали, оставался там, где его бросили, не доходя даже до нулевой отметки, так что после каждого броска слышалось: "Ни узлов, ни саженей, сэр, с вашего позволения", а дым и запахи камбуза висели над палубой до тех пор, пока не приходило время следующего приема пищи.

И все же судно не было полностью неподвижным: слабые, незаметные, часто противоречивые течения, которые гнали пучки водорослей вдоль борта корабля, также поворачивали его, что было почти ощутимо, так что в четыре склянки фрегат смотрел носом на юг, а в шесть – на север. Собачьи вахты, которые в спокойных водах с умеренным климатом обычно сопровождались весельем, танцами и музыкой, теперь были наполнены лишь усталыми вздохами, негромкими перебранками и доходившей до неприличия наготой.

И все же неизменная последовательность ударов колокола, смены вахт, приемов пищи и выдачи грога, смотров и перекличек сохраняла для них определенную связь с реальностью.

– Мистер Хардинг, – сказал Джек, наблюдая, как верхний фонарь фрегата взлетает вверх, становясь все более тусклым и почти исчезая во мраке после брам-стеньги. – ранним утром, когда море, как можно предположить, будет прохладнее всего, давайте возьмем пару запасных марселей, подвесим их как можно выше в середине судна с каждого борта, так, чтобы они возвышались над поверхностью на приличном расстоянии, и наполним их водой, чтобы матросы могли поплескаться в них и немного остыть.

Эти распоряжения были выполнены на следующий день, после завтрака в утреннем сумраке; и пока Хардинг, боцман и парусный мастер еще раз проверяли, что купальня неприступна даже для медуз, которые могут проскользнуть сквозь дыру и ужасно больно ужалить, Стивен сказал:

– Любезный друг, разве вам не хочется поплавать, как обычно? Смотрите, – Он указал матросов вахты левого борта, которые с воплями плескались в воде. – как они хорошо проводят время. Я бы тоже с вами нырнул, и немного поплавал.

– Не в этом море, благодарю вас. Оно не в моем вкусе. Я стоял у кормового окна, когда нашего старого синего товарища разорвали его собратья. Но вы, конечно, ни в чем себя не стесняйте.

– Вижу парус! – крикнул впередсмотрящий. – Парус, румб по правому борту.

И тут же все на палубе увидели три призрачные пирамиды парусов, очень медленно пересекавшие ту линию, которая была бы курсом "Сюрприза", если бы у него был ход. Джек резко повернул штурвал, бросился на нос и крикнул:

– Эй, на корабле! Эй, там! Это что за корабль?

Секунд на пять ответом ему служило молчание, а незнакомое судно скрылось за стелющимся над водой облаком. Потом оттуда донеслось:

– "Делавэр", корабль военно-морского флота США. А вы что за корабль?

– Гидрографическое судно Его Британского Величества "Сюрприз". Прошу вас, приведитесь к ветру как можно скорее. У нас матросы купаются за бортом.

Слабое дуновение, которое лишь немного рассеяло мглу, все же донесло голоса американцев, с их характерным, но приятным акцентом, так отчетливо, как будто они звучали в десяти метрах от них.

– Говорят, что они "Сюрприз". К ветру приведись, Плимптон, да поживее. Говорят, у них матросы купаются за бортом.

Правдивость этого утверждения, произнесенного с некоторой осторожностью, стала очевидна тридцать секунд спустя, когда порыв ветра так резко унес облачную завесу, что освещенная восходящим солнцем вахта правого борта предстала в чем мать родила перед веселящимися матросами "Делавэра", которые выстроились вдоль борта своего красивого фрегата.

Существовала реальная опасность, что оба заштилевших корабля, движимые незаметными течениями, столкнутся бортами друг с другом, запутаются бушпритами или иным образом нарушат идеальный порядок, столь очевидный на обоих судах; но на борту у них были умелые моряки, и через несколько мгновений наготове уже были шесты с швабрами на конце, чтобы обезопасить борта от любого столкновения.

Беседа капитанов тем временем продолжилась:

– Маловероятно, что вы помните меня, сэр, но мы обедали вместе с адмиралом Кэботом, когда вы были с визитом в Бостоне. Моя фамилия Лодж.

– Я прекрасно вас помню, капитан Лодж. Вы были там со своей матерью, которая сидела рядом со мной, и мы говорили о доме ее родителей в Дорсете, недалеко от моего. Надеюсь, она в добром здравии?

– Да, сэр, спасибо. Как раз перед отплытием мы отметили ее восемьдесят пятый день рождения.

– Восемьдесят пять – это солидный возраст, – сказал Джек и, тут же пожалев об этом, добавил, что он и его офицеры будут очень рады, если капитан Лодж и его кают-компания пообедают завтра на борту "Сюрприза", если позволят ветер и погода.

Капитан Лодж согласился, но только при условии, что офицеры "Сюрприза" прибудут с визитом на борт "Делавэра" на следующий день, а затем, понизив голос, спросил, может ли он прислать своего штурмана сегодня вечером: у них возникли небольшие проблемы с навигацией.

Прибывший штурман "Делавэра", мистер Уилкинс, выглядел угрюмым и раздраженным. Его задачей было объяснить проблему, а делать этого ему очень не хотелось, хотя при нем были два судовых хронометра и их показания за последние несколько недель.

– Что ж, сэр, – сказал он, когда мистер Вудбайн усадил его в своей унылой, сырой каюте, поставив перед обоими по большому стакану боцманского грога. – короче говоря, не будем ходить вокруг да около. Все мы люди.

– Это точно, – отозвался мистер Вудбайн. – на своем веку я не раз садился в лужу c этим треугольником погрешности. Однажды, когда мы плыли к островам Силли[41] при ветре с востока-юго-востока, разбег там у меня был такой, что я пожалел, что не католик, ведь тогда я мог бы помолиться святому Вудбайну, чтобы мы не налетели на этот ужасный риф, прямо как сэр Клаудсли Шавел[42].

– Заметьте, – сказал американец. – Сделав пару лунных наблюдений, я бы все привел в порядок. Но Луны-то не видно. А мой капитан проявляет крайнюю нетерпимость.

– Вы не уверены в своем местоположении?

– Местоположении? Как бы вам сказать, судя по среднему от двух хронометров, у нас вообще нет никакого местоположения, если так можно выразиться. Конечно, с парой лунных наблюдений я бы справился... но для тонких вычислений... для работы на мелководье...

Вудбайн прекрасно понимал, что имел в виду его коллега, и предложил сравнить их хронометры. Так они и сделали. Два хронометра "Сюрприза", оба работы Эрншоу[43], отличались не больше, чем на пятьдесят секунд, а вот пара с "Делавэра" продемонстрировала гораздо большую разницу, поэтому неудивительно, что треугольник погрешности выглядел таким подозрительным. Вопрос заключался в том, которому из них следовало доверять, не имея возможности производить наблюдения за Луной, звездами или, лучше всего, за одним из этих прекрасных спутников Юпитера. Конечно, это было гораздо важнее, когда судно приближалось к берегу, но даже посреди океана вы могли со скоростью десять-двенадцать узлов налететь прямо на опасную отмель. Острова Святого Павла[44], которые особенно нравились Стивену, были не так и далеко.

– Вот что я вам скажу, мистер Уилкинс, – сказал Вудбайн, жестоко страдавший в своем форменном сюртуке из лучшего, особо толстого бристольского сукна. – у меня есть совершенно необыкновенный помощник. Ему даже не нужны таблицы логарифмов, он все их знает наизусть, и он обожает решать задачи. Кроме того, у него есть приятель помоложе, из мичманов, который соображает еще лучше. Но здесь нам, наверное, будет тесно, так что давайте вызовем их и покажем ваши записи с момента последнего точного наблюдения – это было в Рио?

– Рио.

– И пусть они со всем этим разбираются, а мы пока снимем сюртуки и посидим в тени на корме. Нет ничего лучше для молодого и активного ума, как такие задачки.

– Что ж, раз вы так настаиваете, мистер Вудбайн, я согласен.

* * *

– Так вы шли вокруг мыса Горн, сэр? – спросил Вудбайн, усаживаясь в тени на стопку циновок высотой примерно по колено.

– Да, вокруг него, проклятого. Хотя, с другой стороны, так легче, понимаете? Никаких чертовых сомнений в том, где вы находитесь. С мысом Горн все понятно, ты его либо обогнул, либо нет, и третьего не дано. Не надо пялиться в карты, пока глаза не вылезут: сколько там еще чертовых островов по левому борту? Ничего подобного. Все четко и ясно.

– А льдов там много, мистер?

– Нет. Время от времени попадались тонкие льдины, и было пару кусков, отколовшихся от айсберга; но мы никогда не опускали кранец.

Они обсудили ледовые кранцы и некоторые очень любопытные конструкции, используемые гренландскими китобоями, и, когда они дважды исчерпали тему, американец (родом из Покипси[45] ) сказал:

– Этот ваш сообразительный молодой человек, можно сказать, помощник вашего помощника, он что, профессиональный боец?

– О, Боже, нет. Он джентльмен.

– Да? Ну, я не хотел никого обидеть. Просто вид у него такой, будто он часто дрался. Ухо помятое и так далее.

– Ну, наши парни не стесняются немного побоксировать. А этот молодой парень весит не больше шестидесяти килограмм, но вы бы видели, как он отделал здоровенного мичмана с "Полифема", когда мы были в Гвинейском заливе. Он очень смелый, а бьет, как молотком. Мичманы его называют Львом Атласа. Да, так и говорят, и матросы тоже.

Они мирно беседовали, рассказывая о запоминающихся боях, которые видели в свое время, на ярмарочных площадях, в Блэкфрайарз, в Хокни-ин-зе-Хоул[46], где один трубочист вызывал всех желающих, весивших не более, чем на пять-шесть килограмм больше него, на поединок за полгинеи, честный бой: никаких тыканий пальцами в глаза, якобы случайных падений на соперника и выкручивания причинных мест. Ни один из них особенно не слушал другого, но, по крайней мере, они не спорили, и никто не перебивал другого с еще более впечатляющей историей. Действительно, учитывая, что человек, чей корабль заблудился в океане, общался с коллегой, который был уверен в своем местоположении с точностью до пятнадцати километров, эта беседа была беспрецедентно доброжелательной.

– А, вот и вы, джентльмены, – воскликнул Вудбайн, прерывая свой рассказ о сражении Сэйерса и Смуглого Джо на Колдбат-Филдс[47]. – чем порадуете?

– Так мы несем хронометры, сэр, и меньший из американских вполне исправен, он совпал с нашим Эрншоу с точностью до пяти секунд.

– А на что тогда вы жалуетесь? – спросил Вудбайн, мысли которого (и так не очень подвижные) все еще витали в тех стародавних временах на Колдбат-Филдс.

– Но вы же не предлагаете полагаться только на один хронометр? – воскликнул Уилкинс. – Что, доверить корабль и весь его груз, не говоря уже о команде, показаниям одного хронометра?

Все замолчали, понимая, что правила хорошего тона среди настоящих моряков были нарушены, но не зная, как исправить положение.

– А вот доктор идет, – прошептал помощник оружейника, высококвалифицированный резчик по металлу, который часто помогал Стивену с его инструментами, а иногда и мастерил ему новые, – мало кто мог с такой же безупречной точностью наточить и выправить пилу для кости с очень тонкими зубьями.

– Что ж, товарищи, – сказал Стивен. – я вижу, вы заняты со счетчиками времени, этими хитроумнейшими устройствами.

– Да, сэр, – ответил помощник оружейника. – они действительно такие сложные, что просто диву даешься. Но иногда и они могут ломаться, и тогда храни вас Боже!

– Но, Уэбберфор, я уверен, что такой мастер своего дела, как ты, может открыть такой неисправный счетчик времени и очень деликатно вернуть его к исполнению своих обязанностей?

Раздался общий ропот изумления, смешанного с неодобрением.

– Вы должны понимать, сэр, – сказал Уэбберфор. – что если вы попытаетесь открыть корпус хронометра, то, согласно военному-морскому уставу, вас запорют до смерти, лишат жалованья и всех выплат, ваша вдова не получит пенсии, а вас похоронят, даже не прочитав молитву.

– Вы не должны открывать хронометр, о, ни в коем случае, – сказал штурман, и вся компания согласилась. – Это хуже, чем есть мясо в постный день, намного хуже.

Некоторое время они беседовали об этих и других аспектах настоящей праведности, но Стивен чувствовал, что дискуссия незаметно приближается к концу.

– Конечно, – сказал Уэбберфор. – внешний корпус всегда можно открыть, чтобы офицер, обычно сам штурман, – Он поклонился Вудбайну. – завел хронометр. И всегда есть вероятность, что такая деталь, как защелка храповика, потеряет свой наконечник, который, болтаясь от качки корабля и нарушая точность хода хронометра, может провалиться вниз, в заводное отверстие, откуда умелая рука может извлечь его тончайшими швейцарскими щипцами. То есть, его можно достать, не открывая корпус часов.

– Это правда, – подтвердил штурман, глядя на Стивена честными глазами.

– Храповик – это деталь, которая поднимается, когда вы заводите часы, не так ли?

Все согласились.

– Как лебедка, – сказал один.

– Или кабестан. Но еще его называют собачкой храповика, – добавил другой.

– Но ведь тогда, – сказал Стивен. – Если храповик откажет, то колесико часов будет вращаться назад без всякого контроля. У меня такое случилось однажды. Я заводил часы, и когда вынимал ключ, раздалось унылое жужжание, и часы остановились.

– Конечно, сэр, – сказал Уэбберфор. – потому что весь наконечник храповика вышел из строя, и ничто не могло помешать вращению колеса в обратную сторону. Но если бы отломался только уголочек наконечника, что иногда случается с перекаленным металлом, оставшаяся часть удерживала бы пружину туго заведенной, то есть напряженной, и часы шли бы и дальше, но этот лишний уголок болтался бы внутри, не давая им показывать точное время.

– А, тогда мне все понятно, – сказал Стивен. – спасибо тебе за пояснения.

– И я тоже вас благодарю, – воскликнул Уилкинс. – Клянусь Богом, навигация с одним хронометром – это... – Он покачал головой, не в силах выразить свой ужас и крайнюю тревогу; а затем, когда остальные удалились, он спросил Вудбайна, курили ли они или жевали табак на борту. Вудбайн ответил, что они делали и то, и другое, когда было что курить или жевать, но сейчас на корабле с припасами было туго, и они ждали захода в Рио, чтобы пополнить свои запасы.

Уилкинс удовлетворенно кивнул, убрал свои хронометры в мягкую сумку и, прощаясь, сказал:

– Полагаю, я буду иметь удовольствие отобедать у вас завтра, сэр?

Завтра действительно настало, – по крайней мере, судя по календарю, – но эти два дня трудно было отличить друг от друга. Все было по-прежнему: удушающая жара, едва заметные облака, корабль, почти не имевший хода, сильно качало, паруса обвисли. Правда, довольно злобная птица-фрегат сменила олуш, а новая синяя акула, чуть поменьше, теперь держалась под кормой, но смола все так же капала, а матросы все чертыхались и потели.

– Жаль, что мы расстались с "Ринглом", – сказал Стивен, оглядывая марево вокруг.

– Мне тоже, – ответил Джек. – Но не стоит беспокоиться. Уильям сносно разбирается в навигации, и у него хороший штурман, который плавал с Куком. Опять же, такая легкая шхуна, как "Рингл", больше подвержена этим переменчивым течениям, чем мы. В любом случае, Уильям отлично знает, что мы будем пополнять воду и припасы в Рио. Стивен, вы, конечно, меня извините, но у вас на бриджах смола, а наши гости прибудут уже через десять минут.

Обедая на обеих кораблях, под навесами, которые защищали палубу от закрытого облаками, но необычно жаркого солнца и все более жидкой смолы, они получили больше удовольствия, чем можно было себе представить в таких условиях. Американцы, безусловно, проявили себя в более выгодном свете, поскольку у них были запасы продовольствия из Рио, включая даже тропические фрукты и овощи. Они сообщили, что видели, как там переоснащали "Кобру", за чем последовал ряд длинных, сугубо технических описаний, в ходе которых внимание Стивена значительно ослабло, хотя Джек и его офицеры заверили его, что они представляют самый первостепенный интерес.

* * *

– Это был довольно приятный обед, – сказал Стивен, когда катер "Сюрприза" двинулся назад сквозь пелену тумана, а рулевой управлял шлюпкой, ориентируясь на звук гудка, который раздавался каждые тридцать секунд.

– Полностью с вами согласен, – отозвался Джек, а другие офицеры вспоминали о разнообразных деликатесах, в основном, тропических, хотя также и о, например, "шахматном пироге", который считался одним из краеугольных камней американской кухни, а Кэндиш и штурман согласились, что они никогда раньше не пили такого количества вина.

Задумчиво помолчав, Джек сказал:

– Капитан Лодж сказал мне, что, как только стемнеет и станет чуть прохладнее, он собирается спустить шлюпки и пару вахт побуксировать фрегат на восток-северо-восток, ведь теперь они точно знают свое местоположение. Он полагает, что там будет довольно устойчивое течение, которое он уже раньше встречал.

Когда они оказались на борту и в каюте, Стивен продолжил:

– И я был так рад услышать от доктора Эванса, что наш юный друг Херапат[48] выучился на доктора – он ведь очень одарен, – и что его книга имела успех.

– А, Херапат? Да, достойный молодой человек, но никакая сила на земле не смогла бы сделать из него моряка... Господи! – вскрикнул он, перекрывая оглушительный раскат грома, последовавшего за осветившей всю каюту молнией. Сразу за этим последовал шум ливня, который буквально загрохотал по палубе: – Этим беднягам в шлюпках придется туго.

Чудовищный ливень был таким сильным, что на открытом воздухе едва можно было дышать; и через десять минут уже можно было видеть обнаженные фигуры, которые сновали в низвергающихся потоках воды, открывая люки, которые наполняли бочки далеко в трюме такой чистой водой, какую только могли дать небеса. Однако все это разозлило и напугало кошек больше, чем что-либо, происходившее раньше, и более худая из них, длинноногое животное с брюшком абрикосового цвета, бросилась на колени Стивену, который никак не мог ее успокоить.

Было трудно поверить, что ливень шел так долго, – ведь не могло же небо содержать в себе столько воды, – но он продолжался до самого рассвета. Утром, ошеломленные, пораженные и оглохшие, в свете дня они увидели на востоке знакомые паруса "Рингла", который двигался к ним, делая три или даже четыре узла, подгоняемый легким бризом прямо в корму. Непостижимым образом палуба была усеяна, а местами даже покрыта странными формами глубоководной жизни, которые, предположительно, засосало где-то далеко отсюда водяными смерчами, а здесь сбросило обратно в море.

Но Джек Обри и слышать ни о чем не хотел: единственной заботой "Сюрприза", как и "Рингла", было выбраться из этой отвратительной части моря без малейшей задержки, даже без завтрака, пока они не начнут набирать ход с чистой палубой и снастями, свободными от водорослей, летающих кальмаров и других монстров глубин. Стивену пришлось довольствоваться теми менее студенистыми созданиями, которых он успел рассовать по карманам. Он поспешно спустился вниз, не дожидаясь, пока капитан, лицо которого стало непроницаемым, прикажет силой увести его с палубы.

Тем не менее, завтрак был подан вовремя, – по крайней мере, для тех, кто не трудился у насосов, выбрасывавших толстые струи воды с обоих бортов, – и когда лицо капитана Обри снова обрело человеческие черты, Стивен робко спросил:

– Как вы думаете, мы уже вышли из полосы штилей?

– Надеюсь, и я даже почти уверен, – ответил Джек. – Когда этот пояс, то есть полоса, штилей, очень узкий и компактный, – а сейчас, полагаю, он именно такой, – это иногда заканчивается яростной бурей, подобной этой и похожей на... – Встретив пристальный, внимательный взгляд кошек, он передумал и закончил: – Прощайте навеки, испанские леди. Киллик! Эй, Киллик!

– Сэр?

– Позови Полл Скипинг. Простите, Стивен, что вторгаюсь на вашу территорию.

– Сэр? – спросила Полл, на ходу повязывая новый фартук.

– Будь добра, убери отсюда этих кошек. Они прекрасно знают, что в каюте им находиться нельзя.

Кошки действительно это знали и безропотно позволили себя унести, – по одной в каждой руке, смирившиеся, кроткие, с опущенными глазами.

– Как я рад снова увидеть "Рингл", – заметил Стивен через некоторое время.

– И я тоже, клянусь Богом. Это всего лишь небольшая шхуна, а погода иногда была на редкость дрянная.

– Будет ли уместно спросить, где мы находимся, не боясь накликать несчастье? То есть, примерное наше местопложение.

– Надеюсь, что, измерив высоту солнца в полдень, – а я думаю, нам это удастся, – я смогу сказать вам это довольно точно, но даже сейчас рискну предположить, что к завтрашнему утру мы будем находиться в зоне устойчивых юго-восточных пассатов, которые примерно через неделю донесут нас до Рио, – в зависимости от того, насколько сильными они окажутся.

– Хорошо, просто отлично. Ваши слова очень радуют и успокаивают меня, но скажите, Джек... Я вижу, что, несмотря на бессонную ночь, вам не терпится поскорее ринуться на палубу осматривать балки, планшири, подъемники... Впрочем, прошу вас, сообщите мне, когда вы будете готовы спокойно сесть и побеседовать о менее материальных аспектах нашего предприятия.

Джек задумчиво посмотрел на него, размышляя о тех самых нематериальных аспектах, а затем, улыбнувшись, сказал:

– Хотя у меня очень хороший первый лейтенант, на палубе много такого, что я должен проверить сам, иначе я не смогу спать спокойно. И в трюме, конечно, тоже. Давайте поговорим, скажем, после обеда, попивая кофе.

Джек Обри отодвинул стул, расстегнул жилет и сказал:

– Я и понятия не имел, что так голоден: боюсь, я, должно быть, обжирался, как настоящий огр.

Киллик улыбнулся: аппетит Джека всегда радовал стюарда, несмотря на его общую угрюмость.

– Ну, не будьте к себе так строги, – заметил Мэтьюрин. – Шесть бараньих отбивных – это вовсе не так много для человека вашего веса: воздержанный огр назвал бы это умеренным приемом пищи. Эти милые американцы говорили, что это животное было выращено в каком-то особенном штате, и его мясо действительно было сочным и нежным.

Они закончили трапезу выдержанным эссекским сыром, к которому очень хорошо подошло бургундское, и Джек, вспомнив о своем долге, спросил, был ли обход лазарета таким же удовлетворительным, как и его собственный осмотр корабля.

– Все прошло довольно неплохо, благодарю вас. Не идеально, конечно, потому что три недавних перелома придется вправлять заново. Но в целом, жаловаться не на что. Конечно, их там швыряло из стороны в сторону, но большинство пациентов – хотя в настоящее время их в лазарете не так уж много, – очень хорошо перенесли качку и это хаотическое движение корабля. Я часто замечал, что продолжительный и сильный шторм может рассеивать уныние; и вполне возможно, что видимое приближение смерти, непосредственный ужас перед ней могут восстановить благотворное равновесие в организме.

– Киллик, – крикнул Джек. – Свари-ка кофе.

Это заняло немного больше времени, чем обычно, и Киллик, пока его помощник Гримбл придерживал дверь, бочком вошел в каюту, неся огромный кофейник и чашки, а также графин.

– С наилучшими пожеланиями от "Делавэра", сэр, голландский шнапс.

– Опять они нас уели, – сказал Джек, качая головой. – Очень надеюсь, что мы им тоже смогли хоть что-нибудь дать.

– Я действительно погрузил в их шлюпку полбутылки настойки борщевика, – с сомнением в голосе сказал Стивен. – Причем самого лучшего, – добавил он с еще меньшей уверенностью.

– Что ж, дай им Бог здоровья, – сказал Джек. – Хотя они немногим лучше республиканцев и демократов, пусть они будут здоровы.

– Аминь, – отозвался Стивен, и они принялись за шнапс.

– Я вижу, что вы не в настроении, брат мой, – сказал Джек через некоторое время. – О чем вы думаете?

– О моем переходе к пассажу в до-мажор в адажио, – сказал Стивен и просвистел мелодию.

– А, знаю это место.

– Во время шторма, без всяких видимых причин, мне он вдруг показался неуместным, слишком броским.

– Я бы не назвал его броским, хотя неуместным... возможно.

– Благодарю вас, Джек, я его удалю из партитуры. А сейчас могу я вам налить чашку кофе и перейти к обсуждению того, что нас ждет в Рио?

– Разумеется.

– Вы рассказали мне кое-что о сэре Дэвиде Линдсее, но, насколько я помню, не высказали взвешенного и окончательного мнения. Вы могли бы сейчас им со мной поделиться? Возможно, это сыграет чрезвычайно важную роль в успехе нашего предприятия.

– Боюсь, вы обратились не по адресу, Стивен. И довольно простое донесение, когда события мне досконально известны, получается довольно неуклюжим, даже если вы с Адамсом приложили к нему руку.

– Несомненно, безличный отчет для официальной инстанции писать ужасно трудно, и всем известно, что очень немногие адмиралы или их секретари с этим справляются достаточно хорошо. Но, в простой беседе между друзьями на корабле, который, кажется, плывет образцово-показательным образом, – я полагаю, мы уже поймали юго-восточные пассаты? – не могли бы вы сказать мне хотя бы примерно, чего ожидать?

– Ну, – начал Джек. – никто не скажет, что он не настоящий моряк. Он провел два или три достойных боя на шлюпах или фрегатах и хорошо управляет кораблем, но внешне совсем не похож на моряка. Если бы вы увидели его в штатском платье, то приняли бы за солдата. Думаю, это потому, что, будучи довольно маленького роста, он держится очень прямо. Манеры у него превосходные. Я ничего не знаю о его семье, но они носят титул баронета на протяжении нескольких поколений, и я полагаю, что они живут на севере страны или даже в Шотландии. Он говорит, скажем так, слишком много и долго... но, Стивен, не думайте, что я критикую этого человека. Я просто говорю открыто – так, как не стал бы говорить ни с кем другим.

– Я полностью вас понимаю, друг мой.

– Ну, раз уж я начал, то скажу вам, что он чрезвычайно обидчив: не выносит, когда его перебивают, и малейшее сомнение в его понимании или знании жизни, не говоря уже о его семье, принимает очень близко к сердцу. О, и мне следовало бы упомянуть, что он воспитывался в одной из лучших английских школ, пока его не взял к себе мичманом дядя, когда он уже был довольно взрослым. За время своего пребывания там он прочитал гораздо больше и изучил латынь и греческий лучше, чем большинство людей на флоте, что, без сомнения, объясняет эту его склонность к разглагольствованиям. Но вернемся к его обидчивости. Когда человек болтает до такой степени много, кто-нибудь обязательно перебьет его или начнет возражать, а этого, как я уже сказал, он не выносит.

– Но ведь в школе его должны были перебивать и спорить с ним?

– Конечно, как и в мичманской каюте. Но когда он получил назначение на собственный корабль и все связанные с этим полномочия, он почувствовал полную свободу. На самом деле он чрезвычайно вспыльчив, и я думаю, что никто не дрался на дуэлях и не пил кофе в полном одиночестве чаще, чем Линдсей. Я не думаю, что это укрепило его репутацию храбреца. Скорее, наоборот, все это выглядело нелепо и раздуто до невозможности. И все же в его храбрости сомневаться не приходится. В конце концов, вы не возьмете на абордаж равного по силе врага и не одолеете его, если не будете достаточно храбры.

– Разумеется.

– Но именно эта обидчивость, неумение контролировать себя или, возможно, даже сама его смелость оказались для него роковыми. Во время флотских учений, пока его 28-пушечный фрегат обшивали медью, ему временно дали шлюп, и он позволил ему очень неудачно покинуть позицию в линии, что очень сильно нарушило строй эскадры. Адмирал вызвал его и, насколько мне известно, сделал ему очень длинный и крайне неприятный выговор. Линдсей промолчал, но на следующее утро послал адмиралу вызов. Как он заставил кого-то это передать, я не знаю, потому что вызвать своего вышестоящего офицера, особенно в звании адмирала, на флоте просто невозможно. Вызывать его на дуэль за то, что он наказал вас, отдал вам приказ или сделал выговор, которые вам не нравятся, просто невозможно, как сказал бы ему любой, кто считал себя его другом. Но, полагаю, немногие могли этим похвастаться. Как бы то ни было, его арестовали, взяли под стражу, отдали под трибунал и уволили со службы. Некоторое время он еще был на виду, произнося речи о несправедливости и тратя кучу денег на адвокатов, – ведь он унаследовал состояние, – а затем исчез и появился уже в этих краях, как я понимаю, с репутацией человека, который любил свободу и пострадал за нее. В Чили и Аргентине живет немало английских купцов, и некоторым из них нравилось приглашать в гости настоящего баронета, а кое-кто из них и их южноамериканских друзей выступали за свободу, если это была свобода от гнета Испании, ведь свобода застрелить своего адмирала в Гайд-парке[49] была совсем другим делом, но все это потонуло в общем крике о свободах.

– Кстати, а этот джентльмен говорит по-испански?

– Да, и довольно хорошо, как я слышал.